Задать вопрос юристу

Возвращение к точке отсчета

Проходя через теории и изменения терминов, мы обретаем онтологические константы: я не могу отрицать, что существую (имея в виду Я, душу, сознание, бытие-для-себя, монаду) и что то «нечто», что я собой представляю, обнаруживается в его существовании, развитии, противодействиях, сопротивлениях, которые заставляют его страдать и которые, в определенном смысле, могут лишить существования или сознания его существования.

Я имею непреодолимую склонность считать «мир» (или «Не-я», «материю» или «природу») источником всех этих противодействий: метафизический смысл неудачи — ссылка на порядок вещей, которые противостоят «мне». Таковыми являются первые проявления онтологического беспокойства, которые я могу преодолеть лишь с помощью гипотез, веры или поэзии, избирая либо реальность внешнего мира, либо его идеализацию или, что одно и то же, придерживаясь дуализма или монизма. Если принять фундаментальную двойственность Бытия, приходится допустить существование общего знаменателя между этими двумя сферами, что делает возможным познание. Если же ее не принять, придется искать объяснение для того, как единственная реальность может быть то субъектом, то объектом, то материей, то человечеством. В любых случаях эти категории произвольны, и не существует никакого способа сравнить их истинную значимость. В физике значение теории свя

564

Метафизика

зано с ее обобщающим влиянием: относительная механика не «более истинна», чем ньютоновская, но она более общая (она объясняет большее количество явлений, в том числе и те, которые объясняла классическая механика). Однако такой подход к оценке метафизики невозможен. Можно ли утверждать, что гегелевский идеализм более истинен, чем наивный материалистический реализм или реализм современной науки? Гегелевская диалектика дает представление об истории человечества, но ей не известны ни статическая физика, ни квантовая теория, ни физика частиц и т. п. Научный материализм со своей стороны не дает теоретического объяснения ни Французской революции, ни развитию рыночной экономики. Какая же из этих двух точек зрения на Бытие более истинна или более богата? Сравнение невозможно.

Кто может сказать, что следует, отбросив любое онтологическое беспокойство, отказаться от попытки рационально приблизиться к Абсолюту, трансцендентальному, и довольствоваться тем, чтобы прожить жизнь, будучи обреченным на экзистенциальную свободу, предложенную Сартром? Кто согласится раз и навсегда переложить на науку заботу о решении того, что такое «существование» и является ли оно «подобием» истины или лжи? Кто согласится изменять бытие и истину по усмотрению все более и более общих теорий? Ведь подобные предположения, по крайней мере, не гуманны и вряд ли кто-то согласится им следовать.

Онтологическое беспокойство — даже, если оно является лишь зеркалом, в котором мелькают ноуменальные жаворонки, как считал Кант, — не может заполнить всю нашу жизнь; даже самый погруженный в свою философию философ, захотев пить, пьет стакан воды, не задавая никаких вопросов о воде-в-себе. Человеку свойственно задавать вопросы, но мы забываем, чаще или реже — в зависимости от темперамента, о быстротечности нашей жизни и не успеваем спросить у себя, подобно Парме-ниду, что же существует, а что не существует. Однако тот, кто хочет стать философом, должен хотя бы раз в жизни поступить как Декарт: уйти в себя, стереть из памяти все приобретенные им знания и верования, чтобы потом все расставить по своим местам. Только тогда философия станет его философией, как об этом писал Гуссерль в начале своего произведения «Картезианские размышления»:

565

Роже Каратини

566

«Философия — это мудрость, и она является до некоторой степени личным делом философа. Она должна принадлежать ему, быть его мудростью, его знанием, которое, хотя и ведет к всеобщему, было им усвоено и которое он должен уметь доказать с самого начала и на каждом этапе, опираясь на свою абсолютную интуицию. С момента, когда я принял решение идти к этой цели, а только такое решение может привести меня к жизни и к философскому развитию, я тем самым дал обет бедности в том, что касается знания».

Итак, вернемся к точке картезианского отсчета. Декарт, рассмотрев все формы научного знания своего времени, оставил геометрию в качестве единственной модели истинного знания. Он понимал ее как цепь предложений, объединенных законами логики, начиная с небольшого числа аксиом. Именно с этим идеалом он приступает к решению онтологической проблемы: он принимает известное правило очевидности как обоснование любой метафизической истины и принимает как истинное только то, что подчиняется этому правилу. Таким образом, он доходит до фундаментальной интуиции cogito. Очевидность cogito абсолютна, и мне кажется, что его следует понимать с акцентом на «я»: в самом деле, вне моего существования как мыслящего существа у меня нет никакого неоспоримого знания — ни в том, что касается мира, ни в том, что касается всех других «я», в той мере, в какой они являются частью мира. На стадии cogito, как говорит Гуссерль, у меня нет права говорить во множественном числе. Бытие сводится ко мне-думаю-щему, и онтология становится эгологией.

<< | >>
Источник: Каратини Р. Введение в философию. — М.: Изд-во Эксмо, 2003. — 736 с. 2003

Еще по теме Возвращение к точке отсчета:

  1. Акторы в точке пересечения конкурирующих              рациональностей
  2. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
  3. Статья 69. Возвращение государственной пошлины
  4. Возвращение на родину и Первый триумвират
  5. Статья 342. Возвращение кассационной жалобы, представления
  6. ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ
  7. ВОЗВРАЩЕНИЕ ПЕСНИ
  8. Возвращение ассимиляции?
  9. Возвращение в Лиссабон
  10. Возвращение французов
  11. Статья 135. Возвращение искового заявления
  12. «Возвращение к ленинским нормам»
  13. Возвращение и таинственная смерть
  14. Возвращение Западного Средиземноморья
  15. Возвращение Air Miles
  16. ВОЗВРАЩЕНИЕ КРЕСТА ГОСПОДНЯ В ИЕРУСАЛИМ. ДЕЛА В ПЕРСИИ
  17. Глава 5 Возвращение в большую политику