Задать вопрос юристу

Понятие истины

Схоласты определяли истину как соответствие вещи разуму (ааеоиагю ге1 е; гшеиесйю); они были глубоко убеждены в том, что логическое представление действительности могло быть совершенно адекватным действительности: если я говорю: «На моей руке пять пальцев», это значит, что в самом деле онтологически моя рука имеет пять пальцев, предполагая, естественно, что предложение истинно.

Но здесь мы попадаем в логический замкнутый круг: если, чтобы проверить, что предложение,

598

Метафизика

которое я высказываю, истинно, я должен его сопоставить с реальностью, нужно, чтобы я высказал новое предложение, заявляя: «Предложение, что на моей руке пять пальцев, истинно»; но чтобы обосновать это предложение, я должен убедиться в том, что на моей руке действительно пять пальцев, то есть в содержании предложения, которое я себе задаю. Как не дать змее укусить себя за хвост?

Теория Аристотеля, кодифицированная схоластикой, дает ответ на этот вопрос. Он утверждает (безосновательно), что, с одной стороны, Бытие логически организованно, то есть оно является устройством с четко выраженной иерархической организацией видов и родов, актуальных и потенциальных сущностей, и что, с другой стороны, единственный приемлемый образ мыслей — это силлогистическая мысль; и потому его заключение обязательно истинно по своей сущности, если силлогизм правильный, и действительность именно такова, какой ее требует это заключение, поскольку она организована согласно законам формальной логики. Таким образом, истина одновременно и логическая и онтологическая, и можно обойтись своим умом, чтобы ее найти: необходимо только хорошо думать, чтобы думать истинно. Через мысль я создаю картину действительности; если порядок изображения логически последовательный, то я имею право утверждать, что картина изображает действительность. Кажущаяся простота этой теории основательно скрывает проблемы, которые философия еще не смогла разрешить.

Предположим, что я нарисовал свою руку с пятью пальцами и этот рисунок соблюдает законы логики: как я его подпишу? Или, говоря более абстрактно: как придать изображению значение? Для этого нужно, чтобы я сравнил рисунок с действительностью; но ведь именно сравнение и является рисунком: кто тогда мне гарантирует обоснованность моего построения?

Но это еще не все. Аристотелева логика не единственно возможная; были созданы формальные системы, которые между значениями «Истина» и «Ложь» помещают бесконечное число возможных значений: и по каким же критериям определять, какому из этих значений отдать предпочтение? Сложность не особенно очевидна в случае с рукой и пятью пальцами, но она делается явной, когда я себе задаю вопрос о расположении частицы в пространстве в данный момент; например, такое пред

599

Роже Каратини

600

ложение: «Такой-то электрон обладает вероятностью импульса р, принимающей значения от 0 до 1, когда он находится в какой-то точке координат (х, у, г) в пространстве» — всегда истинно, если не придавать никакого значения р, но здесь информация о позиции электрона не подвергается сомнению. Для того чтобы эта информация была достоверной, необходимо уточнить значение р: но их существует бесконечное множество, и я не могу высказать бесконечное количество предложений, которые будут соответствовать этим значениям.

Третья сложность связана с фиксацией формальной системы в действительности.

Любой формализм, сам по себе, не что иное, как соответствие рассудка рассудку (абедшйю гЩеЦесйдз ъ\ пйеиесйк); чтобы была связь с чем-то, необходимо обеспечить его первоначальными принципами, неформальными данными, исходящими из этого чего-то, догматами или протокольными предложениями (РкЯокок&ге), или атомарными предложениями, неважно, какое имя мы им дадим. И мы обнаруживаем все уже упомянутые проблемы относительно разума, который не может «выйти из себя», разве что через сомнительный чувственный опыт, относительно двойственности показанного и сказанного, исторического развития нашей собственной идеи истины, и т. д.

Что касается проблемы истины, положение идеалистов очень удобно: поскольку любая действительность является продуктом ума, который ее обдумывает, любая настоящая мысль истинна, и задача философа определить, как надо думать: в соответствии ли с моим повседневным опытом, который мне дает поток индивидуальных ощущений (эмпирический идеализм Юма), в соответствии ли с разумом и рациональной интуицией (рационалистический идеализм Спинозы) или диалектически (идеализм Гегеля). Но человеческое сознание не поддается идеализму; оно ему противопоставляет, например, картезианский дуализм, основанный на теории Божественной истинности, или феноменологическом отношении, делающем из мыслящего Я интенцию на предмет; в крайнем случае сознание начисто и просто выметает идеализм, чтобы ограничиться, как и неопозитивисты, наивной верой в материальный мир, который

Метафизика

наука стремится описать, но сознание это отвергает, утверждая (как Г. Мор и Кембриджская школа), что существует фундаментальное различие между представляющим действием и представляемой вещью, отправляя познаваемое в сторону объекта.

Но реализм, излагаемый таким образом, довольно далек от вульгарного реализма. Если предположить, что наше представление о мире может быть абсолютно истинным, — например, при условии следовать законам разума, — необходимо подкрепить значение разума верой: в этом смысл картезианского утверждения, что никакой атеист не может быть геометром. Если мы хотим избежать внедрения мистицизма в философию, то надо быть менее самонадеянными в нашем поиске уверенности. Какая разница в степени уверенности между: «2 + 3 = 5» и «На моей руке пять пальцев»? Для любого, кто никогда не занимался философией, то есть никогда не сомневался в предложениях, которые он высказывает, эти два суждения одинаково истинны и одинаково достоверны. Но что происходит, когда мы начинаем сомневаться? О предложении «На моей руке пять пальцев» я могу сказать, например, что оно описывает содержание сна, и ничто меня не убедит, что моя рука существует: ведь даже боль, которую я почувствую, если мне ее отрежут, может составлять часть сна; я могу также заявить, что она существует (впрочем, не зная почему), и притвориться, что я не уверен, что у меня пять пальцев, так как я, может быть, не умею считать, и т. д. В результате моего сомнения я буду все время высказывать одно и то же предложение, но оно уже не будет простым утверждением; я перед ним поставлю «Я полагаю, что я знаю, что...», превращая уверенность моего знания в веру. Но что сказать по поводу предложения «2 + 3 = 5»? Если я вижу, что оно экспериментально доказано, то возвращаюсь к случаю с рукой. Но я узнал, что это знание арифметическое и что наука чисел содержит множество других предложений, которые не доказаны опытом (например, предложения об иррациональных числах, о комплексных и т. д.), но все это опосредованно связано с теорией целых чисел, выражением которой является предложение «2 + 3 = 5». И поскольку только кажется, что арифметика целых чисел может строиться без ссылки на какой-либо чувственный опыт, в котором я могу так же сомневаться, как и в существовании моей руки и ее пяти пальцев, — что тогда говорить о рассматриваемом предложении? Если предложение «2 + 3 = 5»

601

Роже Каратини

следует из арифметических аксиом согласно формальным правилам науки, и если аксиомы индивидуальны, полны и т. д., то предложение истинно и неоспоримо. В конце этого рассмотрения я выскажу снова то же самое предложение, но ему будет предшествовать «С условием, что...», которое объединит все условия, на которые оно только что сделало намек.

Итак, все предложения, которые я считаю истинными, будут заключением силлогизма, высказыванием гипотетически дедуктивным, экспериментальным или историческим утверждением: они никогда не будут абсолютно точными. Однако я отношусь к ним так, как если бы они были истинными, по трем причинам: 1) потому что они составляют часть моей системы мышления внутри пространственно-временной общности; 2) в силу условности; 3) на основании успешного претворения предложения в жизнь. Такова троякость истины.

Система общественного сознания очень сильно влияет на мое собственное мышление, настолько сильно, что изменения этой системы даже сопровождаются социальными, политическими и т. п. изменениями (и пока еще не нашелся мудрец, который доказал бы, что образ мысли изменяет социальную систему или все происходит наоборот). Представим себе астронома, который жил еще до Коперника. Социальные условия, в которых он находится, дают ему возможность наблюдать небо в обсерватории, где он работает, только невооруженным глазом — телескоп еще не изобретен. Он практически не может наблюдать звездное небо, поскольку Европе до начала XV в. не известна та сторона экватора. В его распоряжении наблюдения, сделанные внутри Солнечной системы его предшественниками от Птолемея и до его собственного учителя. Его система мысли строится на геоцентризме Птолемея: предполагается, что Земля неподвижна и в пространстве вокруг нее Солнце и Луна движутся вокруг нее по круговым орбитам; неравномерные с виду движения планет, которые можно видеть невооруженным глазом, удобно объясняются комбинацией множества круговых движений планет, выступающих центрами по отношению к другим, одним из центров этих кругов является центр Земли (теория циклов и эпициклов). Необходимо также отметить, что эта система случайна: она лучше всего соответствует наблюдениям; проведя циклы и эпициклы на карте неба, можно выявлять день за днем положение любой видимой планеты, с по

602

Метафизика

правкой на возможную ошибку, соотносимую с точностью наблюдений, которые ведутся невооруженным глазом (в общем с точностью до одной минуты, что, заметим, совершенно удивительно). Кроме того, эта система обладала преимуществом быть в высшей степени геометрической, все в ней могло быть построено с помощью линейки и компаса, и цивилизации, почитавшей «Элементы» Евклида как одно из величайших произведений человеческого разума, было чем гордиться. Вот почему теория гелиоцентризма Коперника сразу после появления была отвергнута европейским научным обществом по двум основным причинам: 1) она не соответствовала наблюдениям; 2) она не соответствовала системе мышления Птолемея, которая стала «второй натурой» у астрономов. Коперник предположил, что планеты двигаются вокруг Солнца по круговым орбитам, что является приблизительно верным для Венеры и Земли, но противоречит наблюдениям за другими известными тогда планетами, орбиты которых эллиптические, а не круговые. Сложная модель Птолемея подтверждала наблюдения, тогда как слишком простая модель Коперника совершенно им не соответствовала. Таким образом, у астрономов не было ни одной уважительной причины принять систему Коперника, явно не вписывавшуюся в привычный образ мыслей, да и в остальном неверную. Если к тому же добавить, что она не вписывалась в доминировавшую социальную идеологию (христианское учение ориентировано геоцентрически не только на основании Библейской космологии, но и потому, что именно на Земле Бог вочеловечился в Сыне), невозможно представить, кто мог бы поддержать систему Коперника, если бы она была предана широкой огласке в 1543 г.

Аналогичный пример, подтверждающий важность конвенционализма, относится к Птолемею. Птолемей приступил к работе, которая увековечит его имя и которая запечатлена в «Альмагесте» (название, данное «Великому построению», наиболее известному произведению греческого астронома), примерно в 140 г. н. э. в Александрии. Картина социальной жизни довольно расплывчата, власть неустойчива, но наука процветает; в системе мышления преобладает геометризм (в платоновском духе). С другой стороны, ощущается влияние перипатетиков, в особенности интерес к «уроку вещей», к миру природы, присущий сознанию Аристотеля (Аристотеля больше привлекало ес-

603

Роже Кератини

тествознание, чем математические науки). В области астрономии еще нет какой-то определенной теории: среди предшественников Птолемея были и сторонники гелиоцентризма (Гераклит Понтийский, Аристарх Самосский, Селевк), и сторонники геоцентризма (Евдокс Книдский, Аристотель, Гип-парх). Таким образом, у Птолемея в определенном смысле была свобода выбора: он мог принять ту систему, которая казалась ему лучше отражающей действительность; та общественная система мышления, которой он принадлежит, в общем-то требует простой геометризации феноменов. Добавим, что у него был выбор между геометрией кругов и эллипсов (свойства конических сечений — эллипс, гипербола, парабола — были хорошо известны из работ Аполлония Пергского, современника Архимеда и почти современника Евклида); в частности, с помощью компаса моделировался эллипс. Если Птолемей перенес на карту относительное положение Земли, Солнца и Меркурия, используя наблюдения — свои собственные и своих предшественников (включая халдейских астрономов), — очевидно, он видел эллипс, который образует орбита Меркурия с Солнцем в одном из фокусов эллипса. Но даже если он не выполнял графическую работу, вполне осуществимую в его время, трудно представить, что он не искал множество других геометрических решений проблемы движения планет, заполнявшей большую часть его деятельности ученого. Выбирая комбинацию круговых движений вокруг Земли, он не только не подчиняется привычке наивно думать (кстати, трудно вообразить «наивного» Птолемея), но делает свой выбор, считая его более удобным, чем любой другой, при этом он сохраняет внешнюю сторону астрономии, основанной на наблюдении. Наконец, добавим, что геоцентризм «добился успеха»: видимое движение Солнца по отношению к Земле и движение планет, какими их можно было наблюдать невооруженным глазом, соответствуют надлежащим образом геометрическим построениям геоцентризма; самой полезной находкой геоцентризма в практическом плане был созданный также на основе системы Птолемея юлианский календарь, который, если не считать поправку в григорианском летоисчислении, действует и поныне. Такой тип анализа может быть применен к предложениям любого типа истины, если они выполняют одновременно три ус

604

Метафизика

ловия, о которых говорилось выше. Что до прогресса в процессе познания, то он не обходился без мучительно крутых переломов, как будет показано ниже.

<< | >>
Источник: Каратини Р. Введение в философию. — М.: Изд-во Эксмо, 2003. — 736 с. 2003

Еще по теме Понятие истины:

  1. 2. Истина и заблуждение. Критерии истины
  2. 6. Приближение к истине
  3. 2.2 Истинная мудрость: Иустин
  4. 1. Истина
  5. Истинное и ложное: картезианский метод
  6. ЕДИНСТВО ИСТИНЫ И ПОЛЬЗЫ
  7. Принцип объективной истины.
  8. Разрушение триединства истины, добра и красоты
  9. Истинные смолы
  10. Истинные смолы
  11. Четыре Благородные Истины
  12. ФАКТЫ, НОРМЫ И ИСТИНА: ДАЛЬНЕЙШАЯ КРИТИКА РЕЛЯТИВИЗМА (1961)