Задать вопрос юристу

Венгрия

  События в Венгрии позволяют построить идеально-типическую картину того, как «альтернативное» общество может возникнуть в рамках реального социализма, или, иными словами, это случай, почти противоположный польскому.
Безошибочные усилия руководства венгерской партии использовать любой доступный политический арсенал для организации экономических реформ открыл в 1980-е гг. возможность развития «второго общества» посредством легализации теневой экономики, например, через проведение второй волны экономической реформы частного сектора, в добавление к реформам, уже проводившимся в государственном секторе [ 17; 30; 31 ]. Новая вторичная экономика не только позволила венгрггм основать свой бизнес, но и предпринимать действия в частном секторе в качестве дополнения к своей продолжающейся занятости в государственном секторе. Это означало, что от 50 до 60% населения могли участвовать в двух экономических формах [31, р. 88 и след. ]. Таким образом, даже пока держался реальный социализм, неравенство в распределении дохода начало расти и в относительном положении богатых и бедных, которое раньше характеризовалось реальным социализмом, начался заметный процесс перемен. Необходимость ввести «экономическое гражданство» в венгерское общество, в котором в то же время существовало латентное желание нормализации общества, вместе с пропагандируемыми элитой венгерской оппозиции антиавторитарными ценностями, опять поставило коммунистическое руководство страны под давление в связи с необходимостью проведения более глубоких реформ. С одной стороны, возникла необходимость перевода денег, заработанных во вторичном секторе экономики, назад в первичный сектор, и это было причиной идеи основания биржи, где могли продаваться доли государственных предприятий. С другой стороны, процесс социальный дифференциации, возникший, поскольку вторичная экономика привела к изменениям в распределении дохода, которые были разрушительны для коммунистической функциональной элиты бюрократов и технократов, заставил последних искать способы капитализации власти, которой они обладали, для того, чтобы трансформировать ее в легитимированные экономические позиции в контексте движения реформ. Доминирование реформистских тенденций внутри коммунистического руководства сделало возможным поддерживать отношения с элитой оппозиции, которая смогла таким образом использовать свое влияние и убедить партию принять политическую плюрализацию [33; 34]. Хотя общественное одобрение политической плюрализации, представленной этой «революцией сверху» [33, Б. 367 и след.] по договоренности было высоким, мнения оставались сильно разобщенными, поскольку дело касалось приватизации предприятий промышленности и сельского хозяйства. Приблизительно 60% респондентов во время опроса общественного мнения заявили, что они предпочитают оставить землю в кооперативном пользовании, тогда как промышленные предприятия, по их мнению, должны были остаться либо во владении государства, либо управляться непосредственно работниками. В то же время, 38% выступили за приватизацию предприятий через возвращение их старым хозяевам или через выставление их на продажу. Количество венгров, выступающих за приватизацию в сельском хозяйстве, по-прежнему невелико [35].

Есть два фактора, которые могут объяснить, почему, когда вторичная экономика была легально приведена в действие вместе с действительным принятием экономического неравенства, это не оказало положительного влияния на отношение к приватизации. Первый состоит в преобладающем отношении к государственному сектору, как основанному на двойной морали, которая, с одной стороны, видит источник уверенности в гарантированной занятости на государственных предприятиях, а с другой стороны — дает возможность использования ресурсов этих предприятий в личных целях. Здесь также сыграл роль страх возможной безработицы. Второй фактор может заключаться в знании функциональной элитой структуры венгерской промышленности, построенной так, как это было при социалистических условиях, и организованной в небольшое число очень крупных объединений, дег- ломерация и приватизация которых могли привести к серьезным проблемам и потере многих рабочих мест. Эта неуверенность по отношению к применению радикальной шоковой терапии, связанной с приватизацией, как среди общественности, так и среди функциональных элит, определенно увеличила привлекательность для нового руководства третьего пути со смешанной экономической системой [36; 37, Э. 216 и след., 38]. Эта осторожность также естественно ввиду явной поляризации в экономическом положении людей. В 1992 г только 13% населения считали, что их положение не изменилось, тогда как 50% полагали, что оно ухудшилось, и 37% — что оно улучшилось [ 14]. В Венгрии также поляризующие эффекты трансформации социальной структуры развивают потенциал для возникновения делигитимационных эффектов. Также развивается крайне националистический популизм, расшатывающий целостность текущего руководства справа, называя их деятельность «демок- ратурой». Та же тенденция позволила социалистической оппозиции вновь набрать некоторый политический вес.
Бывшая Чехословакия
Хотя чехословацкое оппозиционное движение «Харта-77» было хорошо известно в мировых средствах информации, оно на самом деле не было очень большого масштаба и социально было довольно изолированно. Поэтому модель гражданского общества, ориентированная на сообщество диссидентов, получила относительно небольшое признание как «конкретная утопия». «Харта-77» обеспечила средства выражения общего согласия по поводу недовольства режимом, однако она не имела массовой народной основы. Скорее, ее основная арена была среди «серой страты» образованного среднего класса и интеллигенции [41, Б. 347-363], которые, хотя они поддерживали перемирие с режимом как попутчики, испытывали его ненормальность в своей повседневной жизни. Не только для этой страты, но и для большинства населения наиболее убедительной альтернативой режиму было демократическое парламентское государство, гарантирующее власть закона, в некотором роде соотвествующее довоенной Чехословацкой республике. После мирной революции эта идея стала основой новой концепции гражданского общества и была распространена как таковая средствами информации [42, Б. 44 и след.]. Концепция радикальной приватизации также оказалась совместимой с таким пониманием гражданского общества и утвердила себя как новая экономическая политика. Как показали исследования и как было ясно из наблюдения социальной реальности, и провозглашенная идентификация политического плюрализма с первой Чехословацкой республикой, и радикальный толчок к приватизации объединились, чтобы направить чехословацкое общество по дороге, которая должна была разбить единство нации. Как показано выше на примере Польши и Венгрии, последствия приватизации и отношение к ней разделили общество в бывшей Чехословакии на две группы: менее квалифицированная и относительно необразованная страта считает, что приватизация угрожает надежности их социального положения и боится снижения доходов и безработицы, а средний класс чувствует, что у него появилась возможность улучшить свои позиции [25; 43].
То, что показалось бы на первый взгляд нормальным ожидаемым приспособлением к образцам стратификации капиталистического общества, выглядит по-другому, если рассматривать отдельно тенденции в двух теперь разных республиках. Даже в 1992 г., т.е. до разделения, принятие политической и экономической трансформации в Чешской республике было выше 60%, тогда как только 30% респондентов показали положительное отношение к переменам в Словацкой республике. В Словакии довоенная республика объединенных наций вовсе не рассматривалась как модель для нового демократического государства. Около 40% людей, опрошенных в Словакии, сказали, что они готовы проигнорировать демократически выбранный парламент и установленную на его базе конституцию (против 27% в новой Чешской республике). Угроза социальной неуверенности, выдвинутая приватизацией, также гораздо сильнее воспринимается в Словакии. Там большинство относят современные экономические болезни не на счет неправильного руководства при социализме, а на счет постсоциалистических реформ [44].
Достаточно очевидно начали выкристаллизовываться два различных образца интерпретации, и эти различия нельзя объяснить только националистическим напряжением, которое прежде было скрытым, а сейчас получило возможность снова вырваться на поверхность. Хотя на это указывает достаточно низкий процент словаков, приравнивающих демократию к довоенной Чехословацкой республике, здесь есть также другой феномен: образец вытекает из разных уровней идентификации с прошлым реального социализма, и существует определенный провал в желании иметь дело с этим прошлым путем вовлечения в радикальную приватизацию государственных предприятий. Это позднее последствие разных уровней развития двух частей страны в то время, когда они вступали в свой сорокалетний период реального социализма. Тогда как Чешская республика, которая была уже высоко индустриализирована и социально дифференцирована, воспринимала социалистическую эру как период демодернизации в своей социетальной структуре, Словакия в течение этих 40 лет проходила наиболее активный период индустриализации, внося значительное улучшение в стандарты жизни и в увеличение своего политического влияния в пределах нации в целом. Совершенно очевидно, что эгалитаризм, который развился при реальном социализме, сопровождаемый ожиданиями того, что государство будет заботиться о личных нуждах и таким образом осуществлять социальную справедливость, стал гораздо глубже и на более долговременной основе ассоциироваться с понятием экономической и социальной безопасности в Словакии, чем в Чешской республике. Чувство, что реформы, начатые в Праге, угрожают этой прошлой безопасности, было позднее усилено сознанием экономической и политической зависимости от чешской части нации.
Это открыло возможность для развития левого популистского движения, которое хотело, посредством разделения государства, затормозить реформы или, по крайней мере, взять над ними контроль. На такой основе это движение также могло утвердить себя против консервативной националистской тенденции, тоже существовавшей в Словакии. Ввиду этих очевидных левых тенденций чешское руководство стремилось сохранить собственный курс реформ нетронутым и в результате приняло, если не само организовало разделение страны.
Разумеется, разделение не выявило источник возникающего социального конфликта, поскольку жизненные шансы и стандарты продолжали расходиться. Хотя ожидания улучшения в экономике гораздо более сильны в Чешской республике, чем в Словакии, 50% чехов и приблизительно 60% словаков считают, что их личная экономическая ситуация ухудшилась, тогда как 20% в Чешской республике и 11 % в Словацкой считают себя выигравшими [45]. Несмотря на свою радикальную неолиберальную риторику, чешское правительство до сих пор оказывает протекцию большинству крупных предприятий во избежание массовой безработицы. И хотя нынешняя экономическая позиция Чешской республики может показаться сравнительно более стабильной, чем позиция других рассматриваемых стран, если ее крупные индустриальные центры были бы радикально приватизированы или вынуждены с помощью любых других средств функционировать строго в соответствии с законами рынка, это привело бы к значительной потере рабочих мест. Обратную ситуацию можно наблюдать в Словакии. Из-за желания привлечь капитал, инвестированный с Запада, она признала, каковы бы ни были риторические возражения против шоковой терапии, что приватизация дает единственный путь для достижения этого. Можно предположить, что последствия будут одинаковыми в обеих новых республиках.
Разделение также не смогло положить конец этническому напряжению, и совершенно очевидно, что ему было дано новое направление. В Словакии элементы четко националистической окраски можно встретить в отношении к политическому и экономическому развитию. Они выражаются в относительно высоких проявлениях антисемитизма, в негативном отношении к венгерскому меньшинству и, наконец, в негативном отношении к иностранному капиталу (65%) [44; 45]. В Чешской республике также есть две тенденции на политической арене, которые могут придать социальным конфликтам дополнительный националистский или этнический потенциал. Популистская правая «Республиканская партия» использовала напряжение между чехами и судетскими немцами для того, чтобы поднять националистические чувства, и была поддержана в этом посткоммунистическими левыми. Цыганское меньшинство центра страны особенно часто встречает враждебное отношение. В то же время, на региональном уровне очевидно напряжение между жителями Богемии и Моравии, когда речь заходит о перестройке федеральной структуры. 
<< | >>
Источник: В.В. Козловский, Э. Ланге, X. Харбах. СОВРЕМЕННАЯ НЕМЕЦКАЯ СОЦИОЛОГИЯ: 1990-е годы / СПб.: Социологическое общество им. М.М. Ковалевского. — 704 с.. 2002

Еще по теме Венгрия:

  1. Венгры «древнего» Китая
  2. РАННЕЕ КОРОЛЕВСКОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО ВЕНГРИИ
  3. ЗАРУБЕЖНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ: ВЗГЛЯД ИЗ ВЕНГРИИ
  4. 71.0 ЖЕСТОКОЙ БИТВЕ МЕЖДУ КОРОЛЯМИ ВЕНГРИИ И БОГЕМИИ
  5. ВЕНГРИЯ
  6. Венгрия
  7. Планы хортистской Венгрии в отношении Подкарпатья
  8. КОММЕМОРАЦИИ В ВЕНГРИИ И В СРЕДЕ ЗАГРАНИЧНЫХ ВЕНГЕРСКИХ МЕНЬШИНСТВ
  9. ВЕНГРИЯ «ЗОЛОТАЯ БУЛЛА» КОРОЛЯ ЭНДРЕ (АНДРАША) II (1222 г.)
  10. 1848 в 1998: Коммеморативная политика в Венгрии, Румынии и Словакии
  11. Искусство итальянского раннего Ренессанса на островах Родос и Кипр, в Турции и Венгрии
  12. Первый Венский арбитраж и раздел Закарпатья
  13. Дипломатические усилия хортистов, направленные на захват Подкарпатья
  14. В голы войны гитлеровской коалиции против Советского Союза
  15. Б. ЗАПАД
  16. Проблемы Карпатской Украины в политике соседних государств после Мюнхена
  17. Глава 2 Хорватская феодальная автономия в Венгерском королевстве. XII —начало XVI в. Хорваты и Венеция. Дубровник
  18. 3. Правление Саксонской династии