Задать вопрос юристу

Который д'Артаньян истинный?



Пожалуй, после Шекспира самый дорогой, самый лучший мой друг – д'Артаньян, немолодой уже д’Артаньян из «Виконта де Бражелона». Мне неведома другая душа столь человечная и в своем роде столь превосходная, и я от всего сердца пожалею всякого, в ком нравственный педантизм так силен, что он не смог ничего воспринять от капитана мушкетеров.

Р. Л. Стивенсон

Странная судьба выпала на долю д'Артаньяна! Благодаря честности, храбрости, исполнительности и нечастому среди придворных человечному отношению к поверженным врагам короля он сумел при жизни стать «важной персоной», а потом – человеком, смерть которого равно искренне оплакивали сторонники противоборствующих групп и партий, военачальники и солдаты, король и слуги. Однако при этом д'Артаньян остался «маленьким человеком», но чьими руками великие мира сего добывали себе славу. Из книги Ж.#x2011;К. Птифиса мы узнаем, что именно благодаря д'Артаньяну и его мушкетерам Людовик XIV всего за несколько дней получил в свои владения город Дуэ, а затем Безансон и Доль во время Деволюционной войны, что «именно великая доблесть г#x2011;на д'Артаньяна и бравых мушкетеров принесла королю Маастрихт» (д'Алиньи) во время Голландской войны. Но загляните в учебники истории: там вы не найдете упоминаний о д'Артаньяне, зато узнаете, что фламандские города захватил лично Людовик XIV, а над удачными завоеваниями в начале Голландской войны «сообща потрудились король, Месье, Тюренн, Конде и герцог Люксембургский»[1]. Это естественно. История манипулирует «крупными объемами», ей важнее общие планы и глобальные тенденции, нежели удачные действия, инициатива и храбрость отдельных людей. Итак, маленького человека по имени Шарль де Бац де Кастельмор д'Артаньян стали постепенно забывать. Если поначалу написанные уже после его смерти Куртилем де Сандра Мемуары мессира д'Артаньяна пользовались популярностью, то вскоре и они забылись. Пришли другие времена и другие люди, как «великие», так и «маленькие».
И все же... И все же трудно сейчас найти человека, которому было бы неизвестно имя д'Артаньяна. Мы знаем о нем с детских лет, и, наверное, не только Стивенсон мог бы сказать, что чему#x2011;то научился у капитана королевских мушкетеров. Д'Артаньян заставлял многих из нас не спать ночами, лихорадочно дочитывая описание его приключений, рыдать и радоваться вместе с ним и его друзьями Атосом, Портосом и Арамисом, оказавшимися, согласно историческим документам, еще более «маленькими» людьми, чем он сам. Д'Артаньян заставлял педагогов ломать копья в ученых диспутах на тему о том, благотворно ли подобное влияние на молодежь или оно воспитывает в подростках драчливость и агрессивность. Однако независимо от исхода этих диспутов мальчишки все новых и новых поколений увлеченно играли в мушкетеров и под известный клич «Защищайтесь, сударь!» самозабвенно бросались в бой, осваивая понятия дружбы, чести и благородства.
Этим невероятным явлением мы обязаны уже не только самому мессиру д'Артаньяну, но и его литературному родителю Александру Дюма#x2011;отцу. Роман «Три мушкетера» вышел в 1844 году и сразу же завоевал читающую публику. Он был переведен на множество языков и триумфально шествовал по Европе и Америке. Современники Дюма шутили, мол, если и есть еще сейчас где#x2011;то на земле необитаемый остров, на котором живет какой#x2011;нибудь Робинзон, то Робинзон этот наверняка занят тем, что сидит и читает «Трех мушкетеров».
В написании романа А. Дюма сотрудничал с О. Маке, и принято считать, что именно Маке препарировал для Дюма роман Куртиля и поставлял ему основу для сюжета. Впрочем, многие исследователи сомневаются в том, что это было так просто. Во#x2011;первых, известно, что Дюма и сам читал «Мемуары» Куртиля и даже «зачитал» взятый им в библиотеке том этих «Мемуаров». Во#x2011;вторых, в основу работы над трилогией о мушкетерах легла не только книга Куртиля. Дюма пользовался «Мемуарами г#x2011;жи де Лафайет», «Мемуарами кардинала де Реца» и рядом других исторических источников века Людовика XIV. Об этой работе Дюма написал А. Моруа. Признавая, что Дюма заимствовал «героев и общий костяк сюжета», он пишет: «Но каждый раз, когда в „Мемуарах“ сцена только намечена, он пишет ее так, как написал бы драматург, прибегая к всевозможным эффектам, неожиданным поворотам сюжета, умело чередуя драматические и комические элементы. Тонкий штриховой рисунок мадам де Лафайет у Дюма превращается в музей, где выставлены раскрашенные, разодетые скульптуры, которые при всей своей карикатурности все же создают иллюзию подлинной жизни»[2].
Некое смущение за собственное восхищение перед творчеством А. Дюма сквозит в этом высказывании, не правда ли? Разве д'Артаньян в романе «карикатурен»? Разве он похож на «раскрашенную, разодетую скульптуру»? Подобная скульптура вряд ли оказала бы столь сильное воздействие на умы нескольких поколений, да и Стивенсон вряд ли назвал бы скульптуру самым лучшим своим другом...
К сожалению, «серьезная» литературная критика долго не могла смириться с ярким, жизнерадостным талантом А. Дюма. Слишком уж многих задевали и заставляли восхищаться его романы. А раз так, значит, это – литература «массовая», несерьезная и в ней не может быть правильного изображения истории. В конце XIX и начале XX века появилось множество изданий, авторы которых ставили себе задачей открыть читателям глаза на якобы грубые исторические погрешности А. Дюма, на его легковесность и ненаучность. Никто не требовал, скажем, от Гюго уточнения исторической биографии лорда Фермена Кленчарли, прозванного Гуинпленом; все охотно признавали право писателя на литературный вымысел. Что же касается героев Дюма, то о них стали выходить многочисленные брошюры с названиями типа «История истинного д'Артаньяна» или «Историческая правда о г#x2011;же и г#x2011;не де Монсоро, Бюсси д'Амбуазе и шуте Шико»[3]. Читатель, почитающий историю, должен был насторожиться при словах «истинный», «историческая правда». Стало быть, у Дюма неправда?
Но что есть истина, тем более в истории?
Сейчас не так уж известен тот факт, что Дюма с ранней юности был ревностным почитателем У. Шекспира, можно сказать, учился у великого англичанина драматургии, а однажды написал для своего Исторического театра собственную версию «Гамлета» на основе шекспировского сюжета. В этот сюжет Дюма внес существенную поправку: он сохранил жизнь принцу Датскому. Забавно, но историческая хроника «Деяния датчан» Саксона Грамматика, из которой Шекспир почерпнул сюжет для своей трагедии, тоже не описывает смерти героя. Там он остается жив и побеждает своих врагов. Вот было бы курьезно, если бы Дюма назвал свою пьесу «Историей истинного Гамлета, принца Датского»...
Отношение к Дюма как к несерьезному сочинителю, небрежно обращающемуся с историей, сильно затормозило процесс литературоведческого осмысления творчества этого писателя, которое всерьез началось лишь в последние годы. Чем объяснить такую предвзятость? Некоторые исследователи считают, что не последнюю роль в этом сыграла зависть собратьев по перу к чересчур плодовитому (более 500 произведений!) автору, пользовавшемуся колоссальной популярностью у публики. Думается, подобное однозначное объяснение недостаточно. Разве не было завистников у Гюго и Бальзака?
Возможно, помимо недоверия к легкости и плодовитости пера А. Дюма, следует отметить особенность его идеологической позиции. Сын республиканского генерала, участник революционных событий 1830 и 1848 годов, Дюма при этом дружил с наследным принцем Орлеанским, был принят в королевских домах многих стран Европы и даже претендовал на портфель министра культуры в правительстве Луи#x2011;Филиппа. Он фактически никогда не стоял на так называемой «активной классовой позиции» и всех людей, от последнего нищего до короля, оценивал по их человеческим качествам. Бурный, политически ориентированный век не мог не считать такую позицию легкомысленной. Эта же точка зрения по понятным причинам сохранялась в официальной советской литературной критике и политике советского книгоиздания: по данным Российской книжной палаты, вплоть до 50#x2011;х годов на русском языке вышло всего 34 книги Дюма, а цифру 100 изданий русскоязычный Дюма превысил лишь к 1977 году[4]. И это при том, что до революции выходили и отдельные издания романов писателя, и Полное собрание романов в 24 томах (84 кн.). Многие произведения А. Дюма, не соответствовавшие классовой позиции советских идеологов (например, романы о Великой французской революции), не переиздавались на русском языке с 1913 года и вплоть до периода перестройки.
Другим поводом для подозрительности критики к произведениям А. Дюма была их, так сказать, фривольность. «Нравственный педантизм» XIX века не желал мириться с сочувственным описанием «падших женщин» и галантных похождений великих исторических лиц. Дюма упрекали в том, что он хочет «подменить идеализм классиков низменным реализмом»[5]. Жизнь входила в литературу, пробивая себе путь вопреки сопротивлению устоявшихся, но устарелых принципов. Дюма#x2011;отец, как и его сын Александр, чья «Дама с камелиями» неоднократно запрещалась цензурой, помогал осуществить этот прорыв, однако сам Дюма не мог при этом не получить ярлык легковесного развлекателя публики.
Многие из соавторов Дюма и молодые писатели, чьи произведения он исправлял, делая из них шедевры, распускали слухи о том, что Дюма выдал их произведения за свои. Эти нападки слегка поутихли после того, как писатель выиграл пару процессов по такого рода делам, однако скандальность самих дел опять же сыграла на руку недоверию даже не к самому Дюма, а к его творчеству. Порицание произведений писателя и нежелание считать их «серьезной литературой» стали признаком хорошего тона у людей ученых, знающих и умеющих судить о культурных ценностях.
И вот создается потрясающий парадокс. С одной стороны, романы Дюма, и в первую очередь «Три мушкетера», оказывали и продолжают оказывать огромное воспитательное влияние на подростков и на многих взрослых, по данным психолога Ю. Н. Белехова[6], помогают молодым людям в решении собственных проблем, дают нам настоящих литературных друзей, таких, как д'Артаньян.
С другой же стороны, суровые мужи от науки строго поучают нас, что, дескать, Дюма – писатель несерьезный, малообразованный, историю толком не знавший и перевиравший ее почем зря. При этом как бы в подтверждение своих мыслей приводят высказывание самого А. Дюма, заметившего некогда, что история для него «только гвоздь, на который он вешает свои картины». Однако для того, чтобы повесить столь яркие, огромные и многоплановые картины, какими являются исторические романы А. Дюма, гвоздь нужен весьма крепкий и основательный.
Дюма, к его собственному сожалению, не имел возможности получить систематическое образование, но всю жизнь занимался самообразованием, поражая современников количеством прочитываемых книг и умением толково рассуждать на самые разнообразные темы. Работая над своими романами, Дюма изучал исторические труды О. Тьерри, Ф. Минье, Ж. Мишле, документы описываемой эпохи. Помимо перечисленных источников, использованных при работе над трилогией о мушкетерах, можно упомянуть, например, «Журналы правления Генриха III и Генриха IV», написанные придворным хронистом конца XVI – начала XVII века Пьером де л'Этуалем. Этот источник лег в основу трилогии о гугенотских войнах.
Помимо художественных произведений, А. Дюма писал и исторические очерки, вся беда которых состоит опять же в том, что они написаны живым, доступным языком, способным зажечь любого читателя, а не только историка#x2011;профессионала. Доступность изложения отнюдь не означает поверхностности самого исследования. По части анализа источников и обоснованности некоторых выводов Дюма ни в чем не уступал историкам#x2011;профессионалам своего времени, тем же Ж. Мишле или О. Тьерри. Другое дело, что с тех пор история шагнула вперед, осваивая все более новые методы и обнаруживая неизвестные ранее документы, и потому многое в представлениях историков XIX века кажется теперь устаревшим. Тут ничего не поделаешь. Это естественный ход исторического познания, который вовсе не должен ставить под сомнение добросовестность исследователей предыдущих поколений.
Один из ведущих российских исследователей творчества А. Дюма, президент существующего с 1992 года Российского общества друзей Александра Дюма М. И. Буянов поставил в свое время перед собой задачу проверить достоверность событий, фактов и реальность существования исторических лиц, во множестве описываемых Дюма в его книгах «Путевые впечатления. В России» и «Впечатления о путешествии на Кавказ». И что же? Оказалось, что за исключением ряда погрешностей в именах и названиях, ошибок в указании дат отдельных событий, естественных для незнакомого с русским языком иностранца, основной массив данных Дюма подтверждается историческими документами, материалами архивов и т.п.[7] Более того, анализ текста показал, что Дюма не просто записывал свои собственные впечатления об увиденном, но предварительно знакомился со всеми доступными тогда исследовательскими публикациями о тех местах, в которые направлялся. Сходную оценку «Путевых впечатлений» дает в предисловии к их русскому изданию М. С. Трескунов, ссылаясь при этом на специальное исследование А. Жуковской[8].
Отношение современных историков к «серьезности» исторических романов А. Дюма меняется. За последнее время появился целый ряд публикаций, подчеркивающих, что в художественном произведении на исторические темы важнее правильное изображение «духа времени», атмосферы, в которой развивалось то или иное историческое событие, нежели дотошное следование хронологии и точность передачи имен исторических лиц. Г. А. Сидорова в статье «Этика истории в произведениях А. Дюма»[9] подробно анализирует несколько примеров отклонений сюжетов романов А. Дюма от документально засвидетельствованных событий и доказывает, что подобные отклонения «соответствуют самому жанру приключенческого романа, но при этом художественная логика не противоречит логике исторического развития».
А. Моруа в свое время написал: «...цель искусства не в подражании действительности, а в преобразовании ее или даже в искажении ее с тем, чтобы вызвать у публики определенные эмоции»[10]. К этому следовало бы добавить, что эмоции при чтении исторического романа не должны, наверное, идти вразрез с тем самым «духом эпохи». Именно такая согласованность создает эффект жизненности персонажей и реальности происходящего, сохраняя при этом верность представления об описанном времени, о живших тогда людях. Короче говоря, согласие Романа и Истории зависит от точности пера автора, от его исторической интуиции.
А интуиция Дюма#x2011;историка в описании исторических персонажей просто поражает. Когда читаешь книгу Ж.#x2011;К. Птифиса, невольно ловишь себя на мысли, что Дюма, в соответствии с жанром порой позволявший себе изменения времени и места действия, нигде не погрешил против истины в описании самих исторических персонажей. У Куртиля авантюрист д'Артаньян не особенно напоминает того д'Артаньяна, который встает перед нами при чтении приводимых Птифисом документов. Зато те, кто хорошо помнит трилогию Дюма, не могут не узнать в историческом описании с детства знакомых персонажей: юного Людовика XIV, едва приступившего к управлению государством, Фуке, Кольбера и конечно же самого д'Артаньяна. После книги Ж.#x2011;К. Птифиса очень интересно перечитать «Виконта де Бражелона», например главу «Тайная вечеря», описывающую сомнения Фуке и его близких перед поездкой в Нант. Конечно, развитие действия несколько переиначивает реальный ход событий, оно становится более обостренным, сценичным. Но мелочи, из которых складывается портрет жизни, остаются те же: Пеллиссон и Гурвиль, убеждающие Фуке бежать, расчет на силу крепости Бель#x2011;Иль, посланцы короля, до последней минуты требующие у суперинтенданта денег, слово, переданное им друзьям: «Сент#x2011;Манде»... Д'Артаньян, едва не упустив Фуке, настиг его в Истории вместе с отрядом мушкетеров на улицах города. В Романе д'Артаньян в одиночку нагоняет Фуке на дороге, после чего они состязаются в благородстве, относясь друг к другу с уважением, которое пристало порядочному человеку даже тогда, когда приказ короля заставляет его делать что#x2011;то, противное его пониманию порядочности и честности.
Д'Артаньян в Романе рассуждает так: «Я знаю, что ответит король, и я заранее склоняюсь перед его словами: „Государственная необходимость“. Ну что ж! В моих глазах это причина, достойная величайшего уважения. Я солдат, и я получил приказание, и это приказание выполнено, правда, вопреки моей воле, но выполнено. Я умолкаю». Можно ли представить себе, что реальный Шарль де Бац#x2011;Кастельмор д'Артаньян произнес или хотя бы подумал бы такие слова? Судя по книге Птифиса, вполне...
А вот что говорит в Романе молодой Людовик XIV: «Могли бы вы, д'Артаньян, служить королю, в королевстве которого была бы еще целая сотня других, равных ему королей? Мог бы я при подобной слабости осуществить свои великие замыслы? Прошу вас, ответьте мне! Видели ли вы когда#x2011;либо художника, который создавал бы значительные произведения, пользуясь не повинующимся ему орудием? Прочь, сударь, прочь эту старую закваску феодального своеволия! Фронда, которая тщилась погубить королевскую власть, в действительности укрепила ее, так как сняла с нее давнишние путы. Я хозяин у себя в доме, господин д'Артаньян, и у меня будут слуги, которые, не имея, быть может, присущих вам дарований, возвысят преданность и покорность воле своего господина до настоящего героизма. Разве важно, спрашиваю я вас, разве важно, что Бог не дал дарований рукам и ногам? Он дал их голове, а голове – и вы это знаете – повинуется все остальное. Эта голова – я!» Сказал бы такое «истинный» Людовик XIV? Возможно... Соответствует ли это «духу эпохи»? Несомненно.
По словам М. И. Буянова, «Дюма отталкивался от реальностей и излагал их согласно поговорке, распространенной на родине д'Артаньяна – это правдиво, как вымысел, и невероятно, как сама жизнь»[11]. Сам же Дюма написал о соотношении поэзии и жизни: «Объяснение ученого было бы гораздо логичнее, но будет ли оно истиннее?
–Да,– скажут ученые.
–Нет,– ответят поэты» («Впечатления о путешествии на Кавказ»).
Роман и История дополняют друг друга. Оба они по своему истинны и совместно создают свойственный нашему времени синтетический взгляд на то, что происходило в прошлом. Как бы то ни было, эти представления менялись и будут еще меняться.
Книга Ж.#x2011;К. Птифиса привлекает тем, что, несмотря на традиционное название «Истинный д'Артаньян», автор отнюдь не стремится противопоставлять Роман и Историю. Напротив, детально прослеживая жизненный путь исторического героя, он подчеркивает, что именно Роман «поднял его на высоту национальной эпопеи». Хочется добавить, что образ д'Артаньяна давно вышел за национальные рамки и стал культурным явлением мирового значения.
Д'Артаньян Романа и д'Артаньян Истории становятся, таким образом, как бы разными ипостасями некоего единого д'Артаньяна, существующего в нашем представлении. Эти ипостаси нисколько не противоречат друг другу и скорее даже усиливают воздействие результирующего, знакомого всем образа. По мнению А. Моруа, сила героев Дюма заключается, помимо всего, в том, что они, «маленькие люди», действуя среди великих мира сего и присутствуя в решающие моменты, на деле творят Историю. Современная историческая наука тоже приблизила к нам «маленьких людей» прошлого, и оказывается, что их роль в Истории зачастую действительно была решающей. В книге Ж.#x2011;К. Птифиса есть немало тому доказательств.
Надо только, конечно, иметь в виду, что здесь д'Артаньян увиден глазами нашего современника, и мы с радостью читаем и воспринимаем его книгу с этих позиций, а лет эдак через двести, возможно, появятся новые исследователи, которые обнаружат какие#x2011;то недоступные нам источники, и будет опубликован еще один «Истинный д'Артаньян», который покажет, насколько все предыдущие представления (в том числе и наши с вами) несли на себе отпечаток мировоззрения и ограниченной осведомленности своей эпохи...

Э. Драйтова
| >>
Источник: Жан Кристиан Птифис. Истинный д'Артаньян. 2004

Еще по теме Который д'Артаньян истинный?:

  1. Жан Кристиан Птифис. Истинный д'Артаньян, 2004
  2. Глава X О разграничении и определении значений слова «закон» и о наиболее соответствующем его истинному смыслу значении, которого мы склонны придерживаться
  3. 2. Истина и заблуждение. Критерии истины
  4. Глава XV. Кузены д'Артаньяна
  5. Глава X. Д'Артаньян – тюремщик
  6. Глава XI. Д'Артаньян и старшие мушкетеры
  7. Глава XXI. Сыновья д'Артаньяна
  8. Глава VII. Госпожа д'Артаньян
  9. 6. Приближение к истине
  10. 1. Истина
  11. Понятие истины
  12. 2.2 Истинная мудрость: Иустин
  13. Третья партида Титул тринадцатый Закон VI О ТОМ, ЧТО ПРИЗНАНИЕ, В КОТОРОМ НЕ БУДЕТ ВСЕ ТОЧНО УКАЗАНО ИЛИ КОТОРОЕ ПРОТИВ ПРИРОДЫ ИЛИ ПРОТИВ ЗАКОНОВ НАШЕЙ КНИГИ, НЕ ДОЛЖНО ИМЕТЬ СИЛЫ