<<
>>

Глава девятая

Стремительно и даже безоглядно идя на политические реформы, группа Сталина, хотела она того или нет, вынуждена была учитывать, что в любой момент может столкнуться с сильным и решительным противодействием.
И не с латентным молчаливым, а с более опасным — открытой и предельно активной оппозицией ортодоксальной части партии. Об этом бесстрастно свидетельствовали материалы по делу об убийстве Кирова, по «Кремлевскому делу». Именно тогда и были выявлены царившие в партии настроения, однозначное неприятие как нового курса в целом, так и идеи создания новой конституции. Разумеется, ядром, основой вполне возможной активной оппозиции, если бы она появилась и проявила себя, должны были стать остававшиеся на свободе или находившиеся в ссылке сторонники Троцкого и Зиновьева, в совсем недавнем прошлом достаточно известные и влиятельные деятели. Первые признаки назревающей опасности для узкого руководства отметил начальник СПО НКВД ГА. Молчанов. 5 февраля 1936 г. он докладывал Ягоде: «Новые материалы следствия обнаруживают тенденцию троцкистов к воссозданию подпольной организации по принципу цепочной связи небольшими группами»1. О том же шла речь и в циркуляре заместителя наркома внутренних дел Г.Е. Прокофьева от 9 февраля: «Имеющиеся в нашем распоряжении... данные показывают возросшую активность троцкистско-зиновь- евского контрреволюционного подполья и наличие подпольных террористических формирований среди них. Ряд троцкистских и зиновьевских групп выдвигают идею создания единой контрреволюционной партии и создания единого организационного центра власти в СССР». А далее следовал вполне логичный вывод: «Задачей наших органов является ликвидация всех... дел по троцкистам и зиновьевцам, не ограничиваясь изъятием актива, направив следствие на вскрытие подпольных контрреволюционных формирований, всех организационных связей троцкистов и зиновьев- цев и вскрытие террористических групп»2. На первый взгляд текст циркуляра выглядит слишком одиозным, вполне характерным для всех документов, исходивших с Лубянки, и не только в то время. Но если не принимать во внимание непременные далекие от действительности определения как «контрреволюционные», «террористические» да отбросить столь же нарочито использованные понятия «подпольные», «формирования», то оставшееся выглядит достаточно серьезным и вполне возможным. Сторонники Троцкого и Зиновьева стремятся к консолидации, к созданию уже не невозможной в существующих условиях фракции, а вполне самостоятельной собственной партии. Такой же, какие уже начали возникать во многих странах Европы под воздействием призыва Троцкого для объединения в своих рядах всех тех, кто по-прежнему считал себя твердыми марксистами-ленинцами и революционерами, не способными к противоестественному соглашению или компромиссу с явно ревизионистской, оппортунистической, с их точки зрения, группой Сталина. Ну а если новая партия и не возникнет, то у троцкистов и зиновьевцев все же достанет влияния для того, чтобы скрытно выдвинуть собственных кандидатов в депутаты, может быть, провести их на выборах в Верховный Совет СССР и получить тем самым трибуну для свободного выражения своих политических взглядов. В этом и таилась опасность для сталинской группы реформаторов. Циркуляр, естественно, достиг предусмотренной цели — подъема новой волны репрессий (к 1 апреля было арестовано уже 508 человек)3. Среди «изъятых», по образному выражению Прокофьева, оказался сотрудник Коммунистической академии некий И.И.
Трусов, хранивший личный архив Троцкого, относившийся к 1927 г. Эта весьма важная находка дала Сталину основание провести 27 февраля через ПБ заурядное решение, оказавшееся не только непредсказуемым по своим отдаленным последствиям, но и послужившее своеобразной стартовой площадкой для быстрого карьерного взлета Н.И. Ежова. Решение гласило: «Предлагаю весь архив и другие документы Троцкого передать т. Ежову для разбора и доклада ПБ, а допрос арестованных вести НКВД совместно с т. Ежовым»4. Выполнить со всей ответственностью новое, столь серьезное поручение Ежову ничто не мешало, ибо весь последний месяц он занимал всего две должности — секретаря ЦК и председателя КПК. От обязанностей же заведующего ОРПО его, как бы предвидя близкое будущее, освободили еще 4 февраля, утвердив вместо него его заместителя ГМ. Маленкова5. Следующий виток активных действий НКВД пришелся на конец марта, что, несомненно, было связано с демонстративным замалчиванием интервью Сталина от 1 марта. 25 марта Ягода, обобщая результаты следственных материалов, предложил в докладной записке на имя Сталина (вполне возможно, подготовленной совместно с Ежовым) ссыльных троцкистов отправить в отдаленные лагеря, туда же направить и тех, кто был при последнем обмене партбилетов исключен из партии за принадлежность к троцкизму (их численность составила 308 человек)6. Уличенных же в «причастности к террору» следовало расстрелять7. Эта рекомендация наркома была передана на заключение Вышинскому, который с оговорками, присущи- ми юристу, одобрил ее. 31 марта генеральный прокурор сообщил свое мнение Сталину: «Считаю, что т. Ягода в записке от 25 марта 1936 г. правильно и своевременно поставил вопрос о решительном разгроме троцкистских кадров. Со своей стороны считаю необходимым всех троцкистов, находящихся в ссылке, ведущих активную работу (выделено мной — Ю.Ж.), отправить в дальние лагеря постановлением Особого совещания при НКВД после рассмотрения каждого конкретного дела... С моей стороны нет также возражений против передачи дел о троцкистах, уличенных в причастности к террору, то есть подготовке террористических актов, в Военную коллегию Верховного суда Союза, с применением к ним закона от 1 декабря 1934 г. и высшей меры наказания — расстрела...»8. Излишне поторопившись, Ягода в тот же день подписал циркуляр, в котором требовалось от региональных управлений НКВД «немедленное выявление и полнейший разгром до конца всех троцкистских сил, их организационных центров и связей, выявление, разоблачение и репрессирование всех троцкис- тов-двурушников»9. Однако ни узкое руководство, ни Сталин не спешили санкционировать столь решительные действия. У них имелись иные, видимо, казавшиеся им более важными дела. В течение четырех дней, с 17 по 19 и 22 апреля, Сталии вместе с Яковлевым, Стецким и Талем обсуждали «Черновой набросок» проекта конституции, вносили в него последние исправления. Так, определение советского общества как «государства свободных тружеников города и деревни» заменили на более отвечавшее марксизму — «социалистическое государство рабочих и крестьян». Ввели отсутствовавшую ранее статью, устанавливавшую, что политическую основу СССР «составляют советы рабочих и крестьянских депутатов», а экономическую — «общественное хозяйство», «общественная социалистическая собственность». При корректировке текста усилили роль союзного государства в ущерб правам союзных республик, расширив компетенцию Верховного Совета СССР. Кроме того, изменили нормы представительства в Совет Союза и принцип формирования Совета Национальностей. Новый вариант, возникший в результате напряженной работы, получил название «Первоначальный проект конституции СССР» и 30 апреля был разослан членам ПБ и Конституционной комиссии10. Заседание последней состоялось 15 мая. Она официально одобрила проект основного закона страны и единогласно постановила «внести его на рассмотрение ближайшей сессии ЦИК СССР». Тогда же комиссия избрала секретарем Я.А. Яковлева вместо И.А. Акулова". Но еще за два дня до того, 13 мая, ПБ приняло традиционное в таких случаях решение, где среди прочих имелись пункты: «1. Назначить пленум ЦК на 1 июня. 2. Утвердить порядок дня пленума ЦК: 1) Конституция СССР (докладчик т. Сталин)»...12. Лишь затем узкое руководство вернулось к проблеме превентивной самообороны. Предложение Ягоды с небольшими изменениями 20 мая было оформлено как решение ПБ13. ...Как и предусматривалось, пленум ЦК ВКП(б) открылся 1 июня. Перед началом первого заседания все его участники получили проект новой конституции и наконец познакомились с ним. И даже при беглом чтении не могли не заметить того, что отличало его от достаточно хорошо знакомого всем старого основного закона. Исчез важнейший первый раздел «Декларация об образовании Союза Советских Социалистических Республик», наиболее идеологизированная часть конституции, подчеркивавшая исключительность политического строя страны, объяснявшая ее изолированность нескрываемой устремленностью лишь к одному — к мировой революции с ничем не подкрепленной уверенностью в ее победе. «Со времени образования советских республик, — провозглашала первая же фраза старой конституции, — государства мира раскололись на два лагеря: лагерь капитализма и лагерь социализма». Создание СССР объяснялось прежде всего военной угрозой: «Неустойчивость международного положения и опасность новых нападений делают неизбежным создание единого фронта советских республик перед лицом капиталистического окружения». Завершалась же «Декларация» вызывающим лозунгом, который и давал основание для негативного отношения к СССР, боязни его на протяжении всего времени его существования: «Новое союзное государство... послужит верным оплотом против мирового капитализма и новым решительном шагом на пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику»м. Изъятием «Декларации» коренные перемены не ограничивались. В проекте новой конституции трансформировалась суть того, что содержалось и во втором разделе старой. Особенно необычной выглядела 11-я глава «Избирательная система», о которой столько раз заявляли как о самом главном Молотов и Сталин. Согласно статьям 9 и 10 Конституции 1924 г., верховный орган власти, Съезд советов СССР, составлялся «из представителей городских советов и советов городских поселений — по расчету 1 депутат на 25 000 избирателей, и представителей сельских советов — по расчету 1 депутат на 125 000 жителей»15. Таким нескрываемым неравенством юридически закреплялся классовый характер политического строя, диктатура пролетариата, его правовые преимущества и руководящая роль по отношению к крестьянству. Избрание же делегатов на Съезд советов СССР проводилось не населением страны непосредственно, а своеобразными выборщиками: «а) непосредственно на съездах советов союзных республик, не имеющих краевого и областного деления; б) на краевых и областных съездах советов в союзных республиках, имеющих краевое и областное деление; в) на съездах советов советских социалистических республик Азербайджана, Грузии и Армении и на съездах советов автономных республик и облас- тей, как входящих, так и не входящих в состав краевых и областных объединений»16. Именно такая система и обеспечивала, помимо прочего, первым секретарям крайкомов и обкомов их властные полномочия. Теперь же принципиально иной избирательной системе посвящалась отдельная глава, 11-я. Статья 134-я провозглашала: выборы «производятся избирателями на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права при тайном голосовании», а статьи со 135-й по 140-ю раскрывали столь необычные для населения страны понятия «всеобщее» («независимо от... социального происхождения и прошлой деятельности»), «равное», «прямое» и «тайное». Кандидаты при выборах выставлялись не по производственному принципу — от фабрик, заводов, шахт и т.п., как ранее, а от избирательных территориальных округов. Право же выставления кандидатов закреплялось «за общественными организациями и обществами трудящихся: коммунистическими партийными организациями, профессиональными союзами, кооперативами, организациями молодежи, культурными обществами»17. Так формулировалось то, о чем Сталин три месяца назад сказал Рою Говарду. В целом новая избирательная система лишала пролетариат даже призрачных, фиктивных его преимуществ, а вместе с тем и ставила под сомнение дальнейшее использование такого основополагающего для марксизма, для ленинизма, для партии понятия, как диктатура пролетариата. Вместе с тем лишались своих традиционных полномочий, права влиять на формирование высшего органа советской власти (да и не только на него) первые секретари крайкомов и обкомов, прежде автоматически обеспечивавшие себе не только депутатство на Съезде советов СССР, но и столь же непременное вхождение в состав его органа, действовавшего между съездами, — ЦИК СССР. Но и этого казалось мало творцам проекта явно деполитизированной конституции. Слово «социалистический» ими было использовано только в трех ста- тьях. В 1-й, где говорилось о том, что СССР является «социалистическим государством», и в 4-й и 5-й, в которых объяснялась экономическая основа страны — с «социалистической системой хозяйства» и с «социалистической собственностью», имевшей две формы — государственную и кооперативно-колхозную. Коммунистическая партия фигурировала лишь раз, в статье 126-й (!) главы 10 «Основные права и обязанности граждан», да и то в весьма своеобразной форме: «Гражданам СССР обеспечивается право объединения в общественные организации... а наиболее активные и сознательные граждане из рядов рабочего класса и других слоев трудящихся объединяются во Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков), являющуюся передовым отрядом трудящихся в их борьбе за укрепление и развитие социалистического строя и представляющую руководящее ядро всех организаций трудящихся, как общественных, так и государственных»18. Фиксировал предлагаемый на обсуждение пленума проект и иные, столь же принципиально важные изменения. Так, статья 17-я старого Основного закона подчеркивала, что ЦИК СССР «объединяет работу по законодательству и управлению Союза Советских Социалистических Республик и определяет круг деятельности президиума Центрального исполнительного комитета и Совета народных комиссаров Союза Советских Социалистических Республик». Новая же конституция предлагала установить четкое разделение власти на две ветви. Статья 32-я ее гласила: «Законодательная власть СССР осуществляется исключительно Верховным Советом СССР», а статья 64-я устанавливала, что «высшим исполнительным органом государственной власти Союза Советских Социалистических Республик является Совет народных комиссаров СССР». Последний, в соответствии со статьей 65-й, был «ответственен перед Верховным Советом СССР и ему подотчетен, а в период между сессиями Верховного Совета — перед президиумом Верховного Совета СССР, которому подотчетен»19. Имелось в проекте и еще одно, не менее значимое нововведение. Впервые декларировались независимость судей, подчиненность их только закону и открытость разбирательств во всех судах, а также устанавливалось избрание народных судей (низшей судебной инстанции) «гражданами района на основе всеобщего, прямого и равного избирательного права при тайном голосовании» (статьи 109, 111 и 112)20. В прежнем виде осталась лишь такая норма, как непостоянность работы будущего советского парламента. Если прежде сессии ЦИК СССР должны были собираться между съездами не менее трех раз, то есть каждые восемь месяцев, то теперь сессии уже Верховного Совета предполагалось созывать два раза в год. Но все же самым серьезным являлось то, что все новации перечеркивали не столько суть конституции 1924 г., сколько «Программу Коммунистического Интернационала», принятую на его VI конгрессе 1 сентября 1928 г. в редакции, предложенной программной комиссией под председательством Н.И. Бухарина. Она требовала ото всех без исключения коммунистов безоговорочного принятия следующих положений: «Государство советского типа, являясь высшей формой демократии, а именно пролетарской демократией, резко противостоит буржуазной демократии, представляющей собой замаскированную форму буржуазной диктатуры. Советское государство пролетариата есть его диктатура, его классовое единовластие. В противоположность буржуазной демократии оно открыто признает свой классовый характер, открыто ставит своей задачей подавление эксплуататоров в интересах громаднейшего большинства населения. Оно лишает своих классовых врагов политических прав, и оно может, при особых исторически сложившихся условиях, давать ряд временных преимуществ пролетариату в целях упрочения его руководящей роли, по сравнению с распыленным мелкобуржуазным крестьянством... Право переизбрания депутатов, право их отзыва, соединение исполнительной и законодательной влас- ти, выборы не по территориальному, а производственному принципу (от фабрик, мастерских и т.д.) — все это обеспечивает рабочему классу и идущим под его гегемонией широким массам трудящихся систематическое, непрерывное и активное участие во всех общественных делах — хозяйственных, общеполитических, военных и культурных — и тем самым проводит резкую разницу между буржуазно-парламентской республикой и советской диктатурой пролетариата... В области общеполитических прав Советское государство, лишая этих прав врагов народа и эксплуататоров, впервые до конца уничтожает неравенство граждан, основанное при эксплуататорских системах на различии пола, религии, национальности...»21 Не просто отбрасывая эти положения, но и открыто ревизуя их, авторы проекта новой конституции непременно должны были помнить, как произошло возвращение в партию ее «блудных сынов» — известных троцкистов К.Б. Радека, И.Т. Смилги, Е.А. Преображенского. Вспомнить содержание письма, написанного от их имени Радеком и опубликованного в «Правде» 13 июля 1929 г.: «Самый важный вывод, который мы делали из политики ЦК партии, заключался в том, что эта политика неизбежно ведет к скату от диктатуры пролетариата и ленинского пути к термидорианскому перерождению власти и ее политики и к сдаче без боя завоеваний Октябрьской революции. Самое важное обвинение, которое мы предъявляли руководству партии, заключалось в том, что это руководство, хотя и против своей воли, способствует такому скату, не борется с элементами перерождения в партии и с ее правыми элементами и в наиболее острый момент экономического кризиса (в мире — Ю.Ж.) будет искать выхода на путях правой политики, на путях уступки кулаку, отказа от монополии внешней торговли и капитуляции перед мировым капитализмом»22. Нет. тогда сталинская группа отказалась от правой политики, не пошла на уступки кулаку, сохранила в неприкосновенности государственную монополию на внешнюю торговлю. Но теперь уже не только троцкисты, сторонники Зиновьева, даже правые, вообще все участники пленума с полным на то основанием могли расценить предложенный им для одобрения проект новой конституции как неоспоримое доказательство состоявшегося термидорианского перерождения власти, вернее — сталинской группы, ее капитуляции перед мировым капитализмом, пусть даже и в такой форме, как чисто юридический документ. Потому-то Сталину и пришлось построить свой доклад так, чтобы полностью обезопасить себя и своих соратников от обвинений в ревизионизме и оппортунизме, сосредоточиться на обосновании тех коренных перемен, которые произошли в стране с 1924 г. в области экономики, классовой структуры, взаимоотношений народов СССР. Однако начал Сталин с иного. С цитирования без каких-либо купюр всех без исключения документов, послуживших основанием для подготовки проекта новой конституции. Зачитал решения и пленума ЦК от 1 февраля 1935 г., и VII съезда Советов СССР от 6 февраля, и сессии ЦИК от 7 февраля. И далеко не случайно, только для того, чтобы все сидевшие в зале осознали — они полностью разделяют с ним всю ответственность, — заключил следующим образом: «Таковы формальные основания и директива, на базе которых Конституционная комиссия ЦИК СССР приступила к своей работе». После таких слов участники пленума могли обсуждать не то, что им было представлено, а лишь то, как было выполнено именно их поручение. Лишь затем Сталин остановился на том, что, по его мнению, и предопределило необходимость новой конституции: Изменения в области экономики: «...В результате ...изменений в области народного хозяйства за период от 1924 г. до настоящего времени мы имеем новое, социалистическое общество, >*е знающее кризисов, не знающее безработицы, не знающее нищеты и разорения и дающее все возможности для зажиточной и культурной жизни всех членов советского общества». Изменения в области классовой структуры: «...Взять, например, рабочий класс СССР. Его часто называют, по старой памяти, пролетариатом. Но едва ли его можно назвать пролетариатом в собственном смысле слова... Пролетариат — это класс, эксплуатируемый капиталистами. Но у нас класс капиталистов ликвидирован, орудия и средства производства отобраны у капиталистов и переданы государству, то есть организованному в государство рабочему классу... Можно ли после этого назвать рабочий класс пролетариатом? Ясно, что нельзя... Наше советское крестьянство является совершенно новым крестьянством. ...Наше советское крестьянство есть колхозное крестьянство... Изменился... состав интеллигенции... самый характер деятельности интеллигенции... Она является теперь равноправным членом общества, где она вместе с рабочими и крестьянами, в одной упряжке с ними, ведет стройку нового, бесклассового социалистического общества». Изменения в области взаимоотношений народов СССР: «Народы СССР, считавшиеся раньше отсталыми, перестали быть отсталыми, они идут вперед, крепнет их экономика, растет их культура, растут их национальные кадры, партийные и советские, и сообразно с этим растет их политическое сознание, крепнут узы дружбы и интернационализма между народами СССР». Далее Сталин обосновал необходимость разделения единой власти на законодательную и исполнительную, а завершил доклад сугубо пропагандистским аспектом проблемы — значением новой конституции. «Проект новой конституции представляет нечто вроде кодекса основных завоеваний рабочих и крестьян нашей страны... послужит величайшим рычагом для мобилизации народа на борьбу за новые достижения, за новые завоевания... Но для рабочих тех стран, где у власти не стоят еще рабочие и где господствующей силой является капитализм, наша конституция может по- служить программой борьбы, программой действий»23. Теперь, чтобы выступить против содержания проекта, основных его статей, сначала следовало доказать: страна не изменилась, осталась такой же, какой была двенадцать лет назад. Разумеется, на столь отчаянный, даже безумный шаг отважиться никто не мог. Потому- то на вопрос председательствующего Молотова: «Есть ли желающие высказаться? Прощу записываться», из зала донеслись голоса: «Перерыв, перерыв, надо подумать», которые в официальной стенограмме были исправлены: «Вопрос ясен. Обсуждать нечего. Давайте лучше перерыв»24. Но и после перерыва никто активности не проявил и не пожелал выступить даже с дежурными словами одобрения25. При этом неожиданно всплыла ничем не мотивированная ни Сталиным, ни Молотовым, ранее не зафиксированная в решениях ПБ смена того форума, на котором проект должен был быть принят вместо сессии ЦИК СССР на чрезвычайном съезде Советов. Вполне возможно, вновь проявившаяся латентная оппозиция широкого руководства вынудила группу Сталина решить вынести принятие своего проекта не на узкое собрание, которым являлась сессия ЦИК СССР и где численно превалировали все те же первые секретари крайкомов и обкомов, а на более многочисленное, где шансов на успех было гораздо больше. Видимо, именно поэтому в коротком заключительном слове докладчик сосредоточил внимание только на сроках принятия конституции. «Сталин: Видимо, дело пойдет так, что, скажем, ко второй половине июня президиум ЦИК СССР собервтся и одобрит в основном проект конституции или не одобрит — это его дело. И если одобрит, то примет решение насчет того, чтобы созвать съезд Советов для рассмотрения проекта конституции. Ну, скажем, в ноябре, раньше ноября едва ли целесообразно. Голоса: Правильно. Сталин: В начале ноября или в середине ноября. Голос: В середине ноября. Сталин: Президиум имеет право передать рассмотрение проекта конституции более высшему органу чем сессия ЦИК. А коль скоро это решится, то скоро будет опубликован проект конституции. Значит, для обсуждения в прессе проекта конституции у нас будет июль, август, сентябрь, октябрь — четыре месяца. Люди могут обсудить, рассмотреть проект, обмозговать его с тем, чтобы на съезде Советов в середине ноября принять или не принять его... Для того чтобы не получилось такого положения, что в ноябре у нас будет Верховный Совет СССР вместо ЦИК, а в союзных республиках будут по- старому существовать ЦИКи, и чтобы этого неудобства не случилось, чтобы на долгое время оно не продлилось, придется дело поставить так, чтобы немедленно взялись за выработку своих конституций, а также за выработку конституций автономных республик с тем, чтобы после Всесоюзного съезда Советов, скажем, через месяц созвать свои республиканские съезды и там уже иметь готовые республиканские проекты для обсуждения и утверждения. На этих же съездах нужно создать свои верховные органы, республиканские верховные советы. Это для того, чтобы не получилось большого интервала между созданием Верховного Совета СССР и верховных советов союзных и автономных республик. Голос: Товарищ Сталин, выборы пока что по-старому проводим? Сталин: Очевидно, да. Молотов: Приступить к выработке проекта конституции с тем, чтобы в сентябре можно было созвать съезд. (В выправленной стенограмме — «Предлагается окончательно закончить выработку проектов республиканских конституций в сентябре».) Сталин: В середине сентября. Петровский: Не позднее десятого. Молотов: Окончательно закончить выработку к сентябрю. Любченко: Нельзя ли съезд созвать в первых числах декабря, тогда вторая половина ноября посвящается выборам. И в районах, и в областях это есть более или менее подходящее время для большинства, более сво- бодное время от самых напряженных работ, в частности, у нас на Украине и свекла, и сев, и хлеб. Сталин: Это президиум (ЦИК СССР — Ю.Ж.) решит. Молотов: Возражений нет? Считаю принятым»26. Второй неожиданностью вялотекущего пленума стал внесенный в его повестку дня лишь в день открытия, третьим пунктом, доклад Н.И. Ежова «О ходе обмена партийных документов». Вопрос, являвшийся действительно своевременным и крайне необходимым, ибо решением предыдущего пленума проверка учетных карточек была прекращена и следовало, проанализировав, подвести итоги этой далеко не первой за историю ВКП(б) чистки. Можно было предполагать, что Ежов, в полном соответствии с недавно полученным поручением ПБ о совместных со следователями НКВД допросах троцкистов, сосредоточится именно на таком либо близком к нему аспекте проверки партийных документов. Однако ничего подобного в докладе не прозвучало. Лишь после выступления, готовя текст для типографского варианта стенограммы, Ежов внес в него несколько фраз, связанных с поиском и разоблачением «врагов». «Можем ли мы сказать, — вписал задним числом в доклад Ежов, — что исключенные из партии троцкисты, зиновьевцы, украинские националисты, перебежчики иностранных государств и прочие, которые не были арестованы ввиду отсутствия достаточных оснований, не ведут сейчас против нас своей подрывной контрреволюционной работы? Я думаю, что такой гарантии никто из вас не даст... Нельзя думать, что враг, который вчера был в партии, успокоится на том, что его исключили из партии, и будет спокойно выжидать для себя «лучших времен»27. Выступая же с трибуны пленума, Ежов обрушил весь свой гнев на иного противника: на партийных чиновников, на затхлую атмосферу, царящую в партии. Фактически рисуя удручающую картину, он сказал: «Ни одна партийная организация, я, по крайней мере, не могу назвать такой партийной организации, которая с должным вниманием отнеслась бы к исключенным из партии и в особенности к апеллирующим членам партии». Чуть позже он объяснил, что же имел в виду, чем была недовольна представленная в его лице КПК. «Этих людей исключили из партии и лишили работы, у нас практикуются такие вещи, что лишают работы его семью. В результате эти бывшие члены партии месяцами ходили без работы, обивали пороги райкомов и всех наших учреждений, и нигде не брали их на работу. Как видите, — продолжал Ежов, — бдительность с другого конца. Конечно, грош цена такой бдительности... Это бездушное отношение. На деле эти люди хуже наших врагов, потому что они толкают людей в лагерь наших врагов»2*. В той же тональности оказался выдержанным и весь доклад. Возможно, столь либеральная, гуманная позиция Ежова объясняется тем, что текст, чего нельзя исключить, готовил для него ГМ. Маленков, в недавнем прошлом не раз приходивший на помощь своему начальнику по ОРПО именно в работе по проверке партдокументов. Но самым показательным для оценки настроений узкого руководства стало отношение к проблеме, высказанное Сталиным. В виде реплики: «Ежов: При проверке партдокументов мы исключили свыше 200 тысяч коммунистов. Сталин: Очень много. Ежов: Да, очень много. Я об этом скажу. Сколько у нас есть апелляций и сколько мы, вероятно, восстановим в результате апелляций, но свыше 200 тысяч мы имеем исключенных. Сталин: Если исключить 30 тысяч... (пометка стенографистки «не слышно» — ЮЖ), а 600 бывших троцкистов и зиновьевцев тоже исключить, больше выиграли бы»29. И в коротком выступлении при прениях по докладу: «Сталин: ...Нельзя ли некоторых или многих из тех, которые апеллируют, восстановить как кандидатов?.. Почему нельзя было бы часть апеллирующих, поскольку их невозможно, по имеющимся материалам, восстановить полностью как членов партии, восстановить их в качестве кандидатов в члены партии? Почему нельзя этого сделать? Голоса: Можно, можно! Сталин: Запрещений нет на этот счет, хотя прямых указаний в уставе тоже не имеется. Голоса: Это сейчас делается. Сталин: Нет, я думаю, что это не делается. У нас до сих пор еще среди партийных руководителей царит этакое, как бы сказать, валовое отношение к членам партии. Тебя исключили, ты апеллируешь. Если тебя можно восстановить полностью как члена партии — хорошо. Нельзя — так ты останешься вне партии. Прерывается всякая связь с партией... Насчет того, что 200 тысяч человек исключили из партии, больше 200 тысяч. Что это значит? Это значит, что мы очень легко и невнимательно людей принимаем в партию. Это экзамен для партии, и экзамен с минусом. Бесспорно. Если партия, стоящая у власти, имеющая все возможности политически просветить своих членов партии, поднять их духовно, привить им культуру, сделать их марксистами, если такая партия, имея все эти огромные возможности, вынуждена исключить 200 тысяч человек, то это значит, что мы с вами плохие руководители»30. Та же мягкость, но уже чисто внешне, проявилась при обсуждении последнего пункта повестки дня. В «текущих» оказалось только одно дело — персональное А.С. Енукидзе, его заявление о восстановлении в партии. Молотов и Сталин пояснили, что Авель Са- фронович обратился в ЦК со своей просьбой еще в ходе работы прошлого пленума, но тогда обсуждать такой вопрос было явно преждевременно. Как заметил Сталин, «вышло бы — на одном пленуме исключили, на другом приняли». Однако резолюция, предложенная Молотовым, оказалась весьма своеобразной: всего лишь снять «запрещение о принятии т. Енукидзе в партию и предоставить этот вопрос решить местным организациям, куда он может обратиться»31. Линия поведения, избранная широким руководством — демонстративное равнодушие к новой конститу- ции, столь весомо продемонстрированная в ходе работы пленума, вскоре проявилась вновь. 11 июня президиум ЦИК СССР принял не вполне ожидаемое от него постановление, одобрившее проект, но назначившее созыв Всесоюзного съезда Советов на 25 ноября12, а не на начало или середину месяца, как того добивались Сталин и Молотов. Через день все газеты страны опубликовали проект нового основного закона, а 14 июня ввели предусмотренную докладом Сталина рубрику «Всенародное обсуждение проекта конституции СССР», под которой стали помещать отклики граждан — рабочих, крестьян, инженеров, врачей, учителей, красноармейцев, командиров Красной армии, кого угодно, но только не членов широкого руководства. Исключением стали статьи в «Правде» лишь двух первых секретарей крайкомов — Закавказского — Л.П. Берии и Сталинградского — И.М. Варейкиса. Первая из них, случайно или сознательно, содержала довольно примечательную фразу, раскрывавшую затаенные опасения узкого руководства: «Нет сомнения, что попытки использовать новую конституцию в своих контрреволюционных целях будут делать и все заядлые враги советской власти, в первую очередь из числа разгромленных групп троцкистов-зиновьевцев»31. Кроме Берии и Варейкиса, из видных партийных и государственных деятелей страны откликнулись лишь те, кто входил в состав Конституционной комиссии: В.М. Молотов, М.И. Калинин, Н.В. Крыленко, А.Я. Вышинский, А.И. Стецкий и К.Б. Радек. Почему-то не высказали своего мнения члены Г1Б Г.К. Орджоникидзе, А.И. Микоян и кандидат в члены ЦК А.П. Розенгольц, выступившие в те самые дни с развернутыми докладами на заседаниях советов возглавляемых ими наркоматов — тяжелой и пищевой промышленности, внешней торговли31. Подчеркнуто уклонились от обсуждения первые секретари ЦК компартий Белоруссии Н.Ф. Гикало и Армении А. Ханджян, они опубликовали в «Прав- де» (25 и 27 июня соответственно) экономико-географические очерки о своих республиках. Н.С. Хрущев, первый секретарь МК, нашел, что несомненный интерес для читателей представляет содержание подписанной его именем статьи «Как мы организовали Дом пионеров и детские парки» (29 июня). Первый секретарь Винницкого обкома В.И. Чернявский счел необходимым обратиться к перспективе урожайности в области зерновых и свеклы (1 июля), а Донецкого обкома С.А. Саркисов — к проблеме технологии добычи угля (4 июля). Их отношение к происходящему разделял и член ЦК А.С. Бубнов — нарком просвещения РСФСР. Он, но только после публикации постановления ЦК, подготовленного А.А. Ждановым, обрушился с критикой на сторонников педологии, которых сам же совсем недавно поддерживал. Члены широкого руководства не желали объяснять причину, побудившую их занять именно такую позицию, однако она была понятна очень многим, и не только сталинской группе. Известный писатель М.М. Пришвин, давно отошедший от политики (до революции он примыкал к эсерам), в своем дневнике, который вел двадцать два года, записал 22 июня 1936 г.: «Спрашиваю себя, кто же этот мой враг, лишающий меня возможности быть хоть на короткое время совсем безмятежным? И я отвечаю себе: мой враг — бюрократия, и в новой конституции я почерпну себе здоровье, силу, отвагу вместе с народом выйти на борьбу с этим самым страшным врагом всяческого творчества»”. Складывалась парадоксальная ситуация. С одной стороны, все члены ЦК дружно проголосовали за проект конституции, но с другой — никто из них не выступил открыто в ее поддержку, что стало все больше и больше напоминать откровенный саботаж. Группе Сталина пришлось срочно оценить серьезность ситуации, в которой она оказалась, и выработать ответные меры, соответствующие навязываемым правилам игры. Судя по дальнейшим событиям, узкое руководство вновь, как и в начале 1935 г., решило нанести уп- реждающий удар, который продемонстрировал бы и непреклонность его намерений, и то, что может ожидать его противников в случае продолжения противостояния. Оно возобновило опасную игру с огнем, непредсказуемую по своим последствиям. Уже 19 июня, несомненно по указанию свыше, Ягода и Вышинский продолжили работу «по немедленному выявлению и полнейшему разгрому» троцкистских сил, приостановленную в конце марта. Подготовили и представили на утверждение ПБ список наиболее опасных, по их мнению, троцкистов, включавший 82 фамилии, которым можно было бы предъявить обвинение в подготовке террористических актов. Не ограничившись этим, они поставили вопрос о необходимости повторного процесса по делу Зиновьева и Каменева36. Узкое руководство, скорее всего, учитывая ход обсуждения конституции, решило не распылять силы и нанести окончательный по возможности удар одновременно но Троцкому, а также по сторонникам и Троцкого, и Зиновьева. Но чтобы упростить решение задачи, сделать главными обвиняемыми тех, кто уже находился в заключении, отбывая срок полученного год назад наказания. Так, несомненно, зародилась идея заявить о якобы раскрытом очередном «антисоветском центре», на этот раз — «объединенном троцкистско-зиновьев- ском», провести с помощью суда над его «участниками» важную пропагандистскую акцию, обращенную в равной степени к политическим силам как внутри Советского Союза, так и демократических стран Запада. Это должно было еще раз продемонстрировать решительный и окончательный отказ от старого курса, который ориентировался прежде всего на мировую революцию, для Лондона и Парижа связывался с «рукой Москвы», то есть с экспортом революции, что для всех олицетворялось двумя именами — Троцкого и Зиновьева. Вести допросы только что арестованных и передопросы тех, кто уже находился в заключении, пору- чили весьма крупным работникам НКВД: первому заместителю наркома Я.С. Агранову, первому заместителю начальника иностранного отдела ГУГБ Б.Д. Берману, заместителю начальника СПО ГУГБ Г. С. Люшкову, заместителю начальника управления НКВД по Московской области А.П. Радзивиловско- му, заместителю начальника СПО того же управления П.Ш. Симановскому37. Они столь быстро и успешно справились с заданием, что уже 29 июля узкое руководство смогло — от имени ЦК — утвердить «Закрытое письмо», извещавшее всех членов партии о якобы раскрытой новой «антисоветской организации», «троцкистско-зиновьевском блоке». Сводилось же «Письмо» фактически к трем пунктам. Первое. В текущем году НКВД «раскрыл» несколько «террористических групп» в Москве, Ленинграде, Горьком, Минске, Киеве, Баку и других городах. Ими руководил, направлял их деятельность некий «троцкистско-зиновьевский блок», созданный в 1932 г. Его возглавляли ГЕ. Зиновьев и известные его сторонники: Л.Б. Каменев, И.П. Бакаев, Г.Е. Евдокимов, троцкисты И.Н. Смирнов, С.В. Мрачковский, В.А. Тер-Ваганян. Второе. Задачей «блока» являлись «террористические акты» против С.М. Кирова, И.В. Сталина, К.Е. Ворошилова, Л.М. Кагановича, Г.К. Орджоникидзе, С.В. Косиора, П.П. Постышева и А.А. Жданова — членов и кандидатов в члены ПБ. Конечная же цель «блока» формулировалась так: «Одновременное убийство ряда руководителей партии в Москве, Ленинграде, на Украине расстроит ряды ВКП(б), вызовет панику в стране и позволит Троцкому, Зиновьеву и Каменеву пробраться к власти». Третье. Так как вся поименованная верхушка «блока» уже находилась в тюрьмах, в «Письме» утверждалось, что «все руководство террористической деятельностью в СССР взял на себя Троцкий». Однако, не располагая опорой внутри страны, он «забрасывает» в СССР «террористов», заведомо зная об их связях с гестапо. В «Письме» делался однозначный вывод: «ЦК ВКП(б) считает необходимым... еще раз приковать внимание всех членов партии к вопросам борьбы с остатками злейших врагов нашей партии и рабочего класса, приковать внимание к задачам всемерного повышения большевистской революционной бдительности... »м Такие призывы не оставляли ни малейшего шанса никому, включая первых секретарей ЦК нацкомпар- тий, крайкомов и обкомов, избежать обвинения в «двурушничестве» или хотя бы в «пособничестве», если узкому руководству потребуются вполне конкретные жертвы. Ради этого, собственно, и затевался процесс. Всего две недели потребовалось руководству НКВД и лично Вышинскому, чтобы подготовиться к намеченному суду — открытому, показательному, призванному своей подчеркнутой гласностью убедить в справедливости обвинений, предъявляемых Троцкому и Зиновьеву, не только мировое коммунистическое движение и население Советского Союза, но и всю мировую общественность. «Из представителей печати, — сообщали Ежов и Каганович 17 августа Сталину, — на процесс допускаются: а) редакторы крупнейших центральных газет, корреспонденты «Правды» и «Известий»: б) работники ИККИ и корреспонденты для обслуживания иностранных коммунистических работников печати; в) корреспонденты иностранной буржуазной печати. Просятся некоторые посольства. Считаем возможным выдать билеты лишь для послов — персонально». На следующий день они получили ответ из Сочи: «Согласен. Сталин»39. Меж тем события развивались строго по сценарию, подготовленному Н.И. Ежовым'1" при несомненном участии Л.М. Кагановича, Г.Г. Ягоды, А.Я. Вышинского и Я.С. Агранова. 15 августа все советские газеты опубликовали сообщение «В прокуратуре СССР», возвестившее «urbi et огЫ» о «раскрытии» ряда «террористических троцкистско-зиновьевских групп», действовавших «по прямым указаниям нахо- дящегося за границей Л. Троцкого», о том, что «следствие по этому делу закончено. Обвинительное заключение утверждено прокурором Союза ССР и направлено с делом в военную коллегию Верховного суда Союза ССР для рассмотрения, согласно постановлению ЦИК СССР от 11 августа с.г., в открытом заседании». Процесс — непродолжительный, шедший всего пять дней — открылся 19 августа. Тогда-то и обнаружилось, что число упомянутых в «Закрытом письме» обвиняемых вдвое больше того, что оказались на скамье подсудимых. В том, безусловно, и проявилась тщательная подготовка — отбор для открытого суда только тех, кто действительно был готов подтвердить и существование «блока», и чисто террористический характер деятельности якобы созданных им групп. Таковых оказалось всего шестнадцать. Из политизоляторов, то есть из существовавших тогда тюрем только для политзаключенных, доставили Г.Е.Зиновьева, Л.Б. Каменева, И.П. Бакаева, Г.Е. Евдокимова, И.Н. Смирнова, С.В. Мрачковского, из ссылки привезли В.А. Тер-Вага- няна. Были и менее известные троцкисты и зиновьев- цы, но все же достаточно весомые фигуры, дабы «подтвердить» существование «блока» после января 1935 г., арестованные в мае — июле: Е.А. Дрейцер — заместитель директора челябинского завода «Магнезит», в годы гражданской войны комиссар дивизии; Р.В. Пикель — до 1927 г. заведующий секретариатом председателя ИК- КИ; И.И. Рейнгольд — в 1929—1934 гг. замнаркома земледелия СССР; Э.С. Гольцман — сотрудник наркомвне- шторга. Роль «террористов», связанных с гестапо, была предуготовлена политэмигрантам из Германии Фриц- Давиду (И.-Д.И. Круглянскому), В.П. Ольбергу, К.Б. Берман-Юрину, М.И. Лурье, Н.Л. Лурье. Все они не только оправдали, но и превзошли надежды организаторов процесса. Из Москвы Каганович и Ежов 19 августа Сталину в Сочи: «Суд открылся в 12 часов... Зиновьев заявил, что он целиком подтверждает показания Бакаева о том, что последний докладывал Зино- вьеву о подготовке террористического акта над Кировым и, в частности, о непосредственном исполнителе Николаеве...» 20 августа: «Каменев при передопросах прокурора о правильности сообщаемых подсудимым фактах, подавляющее большинство их подтверждает... Некоторые подсудимые, и в особенности Рейнгольд, подробно говорили о связях с правыми, называя фамилии Рыкова, Томского, Бухарина, Угланова. Рейнгольд, в частности, показал, что Рыков, Томский, Бухарин знали о существовании террористических групп правых... Мы полагаем, что в наших газетах при опубликовании отчета о показаниях Рейнгольда не вычеркивать имена правых. Многие подсудимые называли запасной центр в составе Радека, Сокольникова, Пятакова, Серебрякова, называя их убежденными сторонниками троцкистско-зиновьевского блока. Все инкоры (иностранные корреспонденты — Ю.Ж.) в своих телеграммах набросились на эти показания как на сенсацию и передают в свою печать, Мы полагаем, что при публикации отчета в нашей печати эти имена также не вычеркивать»11. Действительно, на следующий день газеты с новыми именами «врагов» вышли в свет. Однако трезво оценить такое положение сумел лишь М.П. Томский, директор крупнейшего издательства страны, ОГИЗа. Он понял, какая участь рано или поздно ждет его, а потому в тот же день, 21 августа, на партсобрании издательства покаялся в своих «преступных связях с подсудимыми по «Процессу 16-ти», а следующим утром на даче в Болшеве покончил жизнь самоубийством42. Из Москвы Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов, Чубарь, Ежов 22 августа — Сталину: «Передаем Вам шифром текст приговора, опустив формальную часть — перечисление фамилий. Просим сообщить Ваши указания». Из Сочи Сталин 23 августа: «Первое, проект по существу правилен, но нуждается в стилистической от- шлифовке. Второе, нужно упомянуть в приговоре в отдельном абзаце, что Троцкий и Седов подлежат привлечению к суду, или находятся под судом, или что-либо в этом роде. Это имеет большое значение для Европы, как для буржуа, так и для рабочих. Третье, надо бы вычеркнуть заключительные слова: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». Эти слова излишние и производят плохое впечатление». Из Москвы Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов, Ежов 24 августа: «Политбюро предложило отклонить ходатайство (о помиловании — Ю.Ж.) и приговор привести в исполнение сегодня ночью. Завтра опубликуем в газетах об отклонении ходатайства осужденных и приведении приговора в исполнение». Из Сочи Сталин 24 августа: «Согласен»". 24 августа все шестнадцать подсудимых в соответствии с приговором были расстреляны. «Процесс 16-ти» сопровождался неизбежной и шумной пропагандистской кампанией, которая внезапно началась 15 августа и столь же внезапно прекратилась спустя двенадцать дней. Кампанией, которая, как и сам суд, должна была оказать психологическое воздействие на членов ЦК, делегатов предстоящего вскоре Всесоюзного съезда Советов. Газеты были заполнены передовицами, редакционными и подписными статьями, свидетельствовавшими о начавшейся «охоте на ведьм». Уже 16 августа в «Правде» появилась корреспонденция из Азербайджана о том, что газета «Бакинский рабочий» «покрывает троцкистов». 19 августа — обширный, на два подвала, материал за подписью Л.П. Берии о разоблачении первого секретаря ЦК компартии Армении А. Ханджяна, который якобы был в прошлом тесно связан с покончившим самоубийством еще полтора года назад В.В. Ломинадзе. 23 августа — сообщения об обличительно-разоблачительных партактивах, прошедших в Москве и Киеве, на которых с доклада- ми выступили Н.С. Хрущев и П.П. Постышев. 22 августа — репортаж с московского завода «Динамо», рабочие которого потребовали «расследовать связи Томского — Бухарина — Рыкова и Пятакова — Радека с троцкистско-зиновьевской бандой». Тогда же поспешили отмежеваться от обвиняемых и от своего недавнего вождя Троцкого его самые близкие сподвижники. 21 августа в «Правде» появились статьи «Не должно быть никакой пощады!» Х.Г. Раковского, «Беспощадно уничтожать презренных убийц и предателей» Г.Л. Пятакова, а в «Известиях» — «Троцкистско-зиновьевско-фашистская банда и ее гетман Троцкий» К.Б. Радека, 24 августа в «Правде» — «За высшую меру измены и подлости — высшую меру наказания» Е.А. Преображенского. Однако ничто уже не могло спасти их самих. С 26 июля по 16 сентября тихо, без малейшей огласки арестовали первого заместителя наркома тяжелой промышленности Г.Л. Пятакова, заместителя наркома легкой промышленности Г.Я. Сокольникова, заместителя наркома путей сообщения Я.А. Лившица, начальника Главхимпрома НКТП С.Л. Ратайчака, замначальника Цудортранса Л.П. Серебрякова, заведующего Бюро международной информации ЦК ВКП(б) К.Б. Радека, первого секретаря ЦК компартии Армении А. Ханджяна, заместителей командующих войсками военных округов: Ленинградского — В.М. Примакова, Харьковского — С.А. Туровского, военного атташе в Великобритании В, К. Путну, других когда-то открытых троцкистов, в том числе восстановленных всего год назад в партии Л.С. Сосновского, сотрудника «Известий», и Н.А. Угланова, хоть и прощенного, но оставленного на скромной должности в далеком Тобольске. Все они оказались своеобразными заложниками. Их, как то бывало четыре-пять лет назад, могли после допросов освободить, понизив в должности ни выведя из ЦК, ЦИК СССР. Но могли сделать и обвиняемыми на каком-либо ближайшем процессе. Все зависело от обстоятельств, от дальнейшего развития со- бытий. В том числе и от позиции основного союзника французской и испанской компартий по народному фронту — социал-демократов. Еще до окончания «Процесса 16-ти», 22 августа, в Москву поступила телеграмма, подписанная председателем Социалистического рабочего интернационала Де Букером, секретарем Адлером, а также председателем Международной федерации профсоюзов Ситри- ном и секретарем Шевенельсом. Они обратились к главе советского правительства Молотову с просьбой, «чтобы обвиняемым были обеспечены все судебные гарантии, чтобы им было разрешено иметь защитников, совершенно независимых от правительства, чтобы им не были вынесены смертные приговоры и чтобы, во всяком случае, не применялась какая-либо процедура, исключающая возможность апелляции». Телеграмму эту Каганович и Чубарь тут же переслали Сталину и сразу получили от него ответ, выдержанный в духе периода самой жесткой конфронтации с Социнтерном: «Согласен также с тем, чтобы не отвечать Второму Интернационалу. Но думаю, что надо опубликовать телеграмму Второго Интернационала, сказать в печати, что СНК не считает нужным отвечать, так как приговор — дело Верховного суда, и там же высмеять и заклеймить в печати подписавших телеграмму мерзавцев как защитников банды убийц, агентов гестапо — Троцкого, Зиновьева, Каменева, заклятых врагов рабочего класса»44. Такое откровенно старое по духу поручение было выполнено незамедлительно. На следующий день ответ Социнтерну — «Презренные защитники убийц и агентов гестапо» — опубликовали многие советские газеты. Однако статья не свидетельствовала об отказе сталинской группы от реформ, а стала лишь несущественной уступкой, чтобы лишний раз не восстанавливать против себя широкое руководство. Такой же, как и вынужденная отсрочка созыва Всесоюзного съезда Советов, которому предстояло рассмотреть и утвердить новую конституцию. Решением ПБ от 21 июля выборы на съезд, объявленный чрезвычайным, назначили на 1 октября — 15 ноября. Правда, тем же решением устанавливалось и иное, более важное: промежуточные съезды советов союзных республик должны были утвердить собственные конституции''5. Затем узкое руководство сделало следующий шаг на пути политических реформ, призванных на этот раз затронуть уже судьбу партии. XVI съезд ВКП(б) поручил «ЦК ВКП(б) переработать программу партии на основе принятой VI Всемирным конгрессом программы Коммунистического Интернационала и успехов социалистического строительства в СССР»'6. 11 августа, накануне начала «Процесса 16-ти», ПБ утвердило знаменательное решение: «Принять предложение т. Сталина о создании при программной комиссии ВКП(б) секретариата по первоначальной наметке программы партии в составе тт. Стецкого, Таля и Яковлева»'7. Невозможно было ошибиться в том, какие наметки подготовят те, кто только что отверг ряд основных положений программы Коминтерна. Однако все эти проблемы, включая даже последствия августовского процесса, вскоре отступили на дальний план. Значительно большее беспокойство у узкого руководства вызвали события в Испании, где на волоске повисла судьба народного фронта — первого в Европе, одержавшего победу на всеобщих выборах, пришедшего к власти бесспорно демократическим путем.
<< | >>
Источник: Жуков Ю.Н.. Иной Сталин. 2005

Еще по теме Глава девятая:

  1. Глава девятая
  2. Глава девятая
  3. Глава девятая
  4. Глава девятая
  5. Глава девятая
  6. Глава девятая
  7. Глава девятая
  8. Глава двадцать девятая
  9. Глава девятая О законах
  10. Глава девятая. Приманки и капканы
  11. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ДВОРЯНЕ И КРЕСТЬЯНЕ
  12. Глава девятая Разрушение диктатуры