<<
>>

Глава 22

Заседание успели пронести как нельзя вовремя. Всего через час с небольшим после его окончания из Волынского пришло сообщение: Сталин скончался. Но именно эта весть, которую ждали, заставила скорректировать все последующие действия, не информировать пока население о принятых решениях, а срочно подготовить «Обращение ЦК, Совета Министров и Президиума Верховного Совета СССР ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза».
В Обращении, разумеется, сообщалось о смерти вождя со всем традиционным для подобных случаев перечислением заслуг покойного, что, однако, заняло лишь первую треть текста. Большая же часть Обращения стала первым программным заявлением нового узкого руководства. Исходило оно из давно ставшего обязательным постулата, согласно которому советский народ «питает безраздельное доверие» к партии, «проникнут горячей любовью» к ней и «неуклонно следует политике, вырабатываемой» ею. Далее четко, по пунктам формулировались те положения, которые следовало рассматривать как принципиальные основы курса правительства. Подчеркнуто главным, ибо было поставлено на первое место, объявлялось «дальнейшее улучшение материального благосостояния всех слоев населения... максимальное удовлетворение постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества». Затем отмечалась необходимость заботы об обороноспособности страны, констатировалось, что «партия всемерно укрепляет Советскую Армию, Военно-Морской Флот и органы разведки». Потом шла речь о внешней политике, которая должна была оставаться политикой «сохранения и упрочения мира, борьбы против подготовки и развязывания новой войны... сотрудничества и развития деловых связей со всеми странами». Завершилась программная часть Обращения подтверждением верности пролетарскому интернационализму, выражающемуся в братской! дружбе с народами КНР, стран народной демократии, в дружеских связях с трудящимися капиталистических и колониальных стран1. На первый взгляд программа могла показаться дежурным набором обычных, много раз повторявшихся пропагандистских стереотипов. И все же в ней прослеживалось новое, необычное. Отсутствовало упоминание о необходимости развивать тяжелую индустрию — основу основ советской экономики, с чего обычно и начинались все подобные документы. Впервые во главу угла выдвигалось не движение к цели, а сама цель — подъем материального благосостояния, хотя и не уточнялось: как, в какие сроки и за счет чего он будет достигнут, в каком соотношении с существовавшим уровнем жизни. Наконец, хотя и подчеркивалась готовность дать «сокрушительный отпор любому агрессору», не упоминался извечный враг — империализм, ничего не было сказано ни о США, пн о Великобритании, ни о блоке НАТО.
Обращение передали по радио ровно в 6 часов утра 6 марта, а вечером того же дня, в 21 час 30 минут, диктор Юрий Левитан зачитал, наконец, и постановление совместного заседания (газеты опубликовали его только 7 марта, без указания даты принятия). Его содержательная часть претерпела минимальные коррективы: Сталина больше не упоминали среди членов Президиума ЦК и секретарей. Однако преамбула сохранилась в первозданном виде. Да, вечером 5 марта, когда Сталин еще был жив, без мотивировки назначения на пост председателя Совета Министров Маленкова обойтись было просто невозможно. Теперь же, когда нужда в таких объяснениях отпала сама собою, повторение их выглядело нарочитым, заставляло искать некий сокровенный смысл. Ведь каждого услышавшего, прочитавшего Обращение, обязательно должны были насторожить призывы к «руководству» о необходимости «величайшей сплоченности», «недопущения какого-либо разброда и паники». Сохранение в преданном гласности варианте постановления этой фразы можно, разумеется, объяснить спешкой и порожденным ею элементарным недосмотром. Однако исключение фамилии Сталина свидетельствует об обратном: о повторном редактировании текста. Следовательно, многозначительную и зловещую фразу оставили сознательно, намеренно допустили утечку информации о наличии в узком руководстве достаточно серьезных разногласий. Речи произнесенные 9 марта на Красной площади во время похорон, не оставляли в том уже никакого сомнения. В них совершенно отчетливо проявились принципиальные расхождения между членами «триумвирата», чье соперничество открыто перешло из чисто личного в политическое. Ритуал траурной церемонии, основываясь на кремлевской традиции, должен был, помимо собственно функциональной задачи, продемонстрировать самое тайное — истинное положение выступавших в советской иерархии. Все остальное являлось несущественным, а потому и необязательным. Сами речи, их содержание могли стать ничего не значившим на бором затасканных штампов, обычным пустословием. Однако 9 марта произошло явное нарушение прежних правил игры. И Маленков, и Берия, и Молотов в своих выступлениях вполне соблюли приличия, отдав должную дань уважения покойному, но этим не ограничились. Поторопились, используя предоставившуюся возможность, выразить собственное видение дальнейшего пути развития страны. Раскрывая свои прежде скрываемые соображения, они апеллировали не столько к народу, сколько к аппарату, который мог стать единственным арбитром в возникшем конфликте, судьей отнюдь не нейтральным, а откровенно предвзятым, лично заинтересованным в окончательном выборе одной из двух предлагаемых концепций будущей политики. Первым, в соответствии со своим рангом, слово получил Маленков. Поминальную часть речи он построил как клятву: Сталин завещал — мы сохраним и приумножим. Обещал, что страна сохранит верность марксизму-ленинизму, будет укреплять социалистическое государство, единство и дружбу народов СССР, могущество Вооруженных Сил, развивать социалистическую промышленность, колхозный строй, крепить союз рабочих и колхозного крестьянства. Словом, оратор подтверждал верность доктрине, но тут же отмечал: «завоевания» ценны не сами по себе, а только как предпосылка дальнейшего поступательного движения во внутренней и внешней политике. Остановившись на первом, он почти дословно повторил то, что уже содержалось в Обращении, — объявил главной целью нового руководства «неуклонно добиваться дальнейшего улучшения материального благосостояния рабочих, колхозников, интеллигенции, всех советских людей», «неослабно заботиться о благе народа, о максимальном удовлетворении его материальных и культурных потребностей». И тут же вернулся к уже использованному риторическому приему «завещал — сохраним», обратившись на этот раз к вопросам укрепления КПСС: «сила и непобедимость нашей партии — в неразрывной связи с народными массами», основой которой является «неизменное служение партии интересам народа». Что же следует понимать под интересами народа, должно было быть понятным. Во внешнеполитическом разделе Маленков также повторил соответствующие фразы Обращения: о необходимости «укреплять вечную нерушимую братскую дружбу» с пародами стран народной демократии, проводить политику «сохранения и упрочения мира», «международного сотрудничества и развития деловых связей со всеми странами». Но вместе с тем именно здесь Георгий Максимилианович внес существенное дополнение, указал, что такая внешняя политика должна исходить и опираться па положение «о возможности длительного сосуществования и мирного соревнования двух различных систем — капиталистической и социалистической». Сочтя, что одного упоминания столь важного положения явно недостаточно, в конце речи Маленков снова вернулся к тому, что полагал решающим. Он не просто повторил, а буквально воззвал к стране и миру, убеждая и уговаривая всех: «Наша главная задача состоит в том, чтобы... жить в мире со всеми странами». Только такая внешняя политика, растолковывал Маленков, является «самой правильной, необходимой и справедливой», «единственно правильной», а опираться она должна «на взаимное доверие», не ограничиваться лишь пропагандистскими заявлениями, но претворяться в конкретные решения, договоренности, стать «действенной», проверяться фактами, и только ими. Принципиально иное видение будущего страны продемонстрировал Берия, который назвал главным решение внутренних проблем. Не отказываясь от широкого использования стереотипов пропаганды, он придавал им особый смысл и значение. Так, Берия не просто упомянул о дружбе народов СССР, а своеобразно, так же, как и в выступлении на XIX съезде КПСС, развил этот тезис, преднамеренно сместив в нем акцент с общего — единства, на своеобразное — национальное, дважды подчеркнув его. «Наша внутренняя политика, — заявил Лаврентий Павлович, — основана на... прочном объединении всех национальных республик в системе единого великого многонационального государства». Характеризуя будущую политику в целом, он откровенно полемично наметил собственную систему приоритетов: она будет «направлена на дальнейшее укрепление экономического и военного могущества нашего государства, на дальнейшее развитие народного хозяйства и максимальное удовлетворение растущих материальных и культурных потребностей всего советского общества». И тут же бросил многозначительную фразу, смысл которой стал понятен лишь месяц спустя: «Советское правительство будет заботливо охранять их (граждан. — Ю.Ж.) права, записанные в сталинской Конституции». Не отказался Берия от коррекции и внешнеполитического курса Маленкова, использовав прием умолчания. Повторив общее положение о необходимости сохранения и упрочения мира, развития деловых связей, он ни словом не обмолвился о мирном и длительном сосуществовании двух систем. А затем, решив, видимо, такое изложение основ внешней политики СССР недостаточным, Берия призвал не просто «неустанно повышать и оттачивать бдительность партии и народа к проискам и козням врагов Советского государства», но и «еще более усилить свою бдительность». И попутно разъяснил, что тому и призваны служить Вооруженные Силы, которые «оснащены всеми видами современного оружия». Заканчивая выступление, Берия счел нужным вернуться к вопросу о единстве и сплоченности руководства, высказал убеждение, что именно они станут «залогом успешного претворения в жизнь внутренней и внешней политики партии и государства». И тут же он сделал еще один загадочный намек — заверил «народы» страны «в том, что Коммунистическая партия и правительство Советского Союза не пощадят своих сил и своих жизней для того, чтобы сохранить стальное единство руководства». Чьи жизни министр внутренних дел имел в виду, оставалось только догадываться. Схожие взгляды как в оценке существующей ситуации, так и в видении дальнейшего пути развития СССР, в определении задач, требующих незамедлительного решения, высказал и Молотов, выступавший последним. Прежде всего, он остановился на необходимости «заботиться об укреплении советских Вооруженных Сил... на случай вылазки агрессора», а также «проявлять должную бдительность и твердость в борьбе против всех и всяких козней врагов, агентов империалистических агрессивных государств». Только потом, уже изрядно запугав слушателей страшной картиной настоящего и будущего, отдав дань шпиономании, Молотов весьма бегло коснулся международного положения. Как министр иностранных дел, подтвердил, что СССР будет следовать политике мира, сотрудничества и деловых связен. Однако проводится подобная политика должна не по отношению ко всем странам, а только «между народами», устанавливать связи необходимо лишь с теми государствами, «которые сами также стремятся к этому». Третьим вопросом, на котором Молотов счел нужным остановиться, явились «дружеские отношения между народами... многонационального» Советского Союза. И тут он нс только полностью солидаризировался с Берия, но и позволил себе пойти дальше в толковании национального вопроса. Подчеркнул, что решение его уже вышло за рамки СССР, ибо «имеет особо важное значение, особенно в связи с образо ванием государств народной демократии и ростом национально-освободительного движения в колониальных и зависимых странах». Но, как и Берия, столь неожиданную параллель, которую можно было трактовать двояко, Молотов, не развив, оборвал2. Так 9 марта 1953 г. тем, кто умел читать между строк, понимать закодированный, потаенный смысл, рождаемый при сопоставлениях, показали, наконец, в чем же именно заключается «разброд» среди руководства. Была предложена не одна, а две правительственные программы, два диаметрально противоположных курса. Первый, изложенный Маленковым, строился на необходимости незамедлительно достичь разрядки в международных отношениях, использовав высвободившиеся благодаря атому силы и средства на подъем жизненного уровня населения. Второй, сформулированный в речах Берия и Молотова, исходил из иного — из твердой, непоколебимой убежденности, что напряженность в обозримом будущем не только обязательно сохранится, но и перерастет рано или поздно в вооруженный конфликт между двумя лагерями, двумя системами. Потому-го приоритет следует сохранить за тяжелой индустрией, за оборонной промышленностью, расходуя на мирные цели только те средства, которые останутся. Если, разумеется, останутся. Естественно, что столь отличные друг от друга позиции членов «триумвирата» ire могли не отразиться на их взаимоотношениях, на поддержании даже видимости согласованных действий. Введение в «триумвират» Молотова оказалось противовесом слишком сильному влиянию не столько Берня, сколько Маленкова, так и не получившего явного преимущества, что неизбежно приблизило логическую развязку — решающее столкновение в борьбе за власть, пересмотр договоренности о разделе полномочий. И действительно, всего четыре дня спустя произошло неминуемое. Внешне казалось, ничто не предвещает каких-либо близких и серьезных перемен. События развивались в полном согласии с существовавшим соглашением, подкрепляли его. Еще 8 марта из Пекина отозвали Л.С. Панюшкина, которого должен был сменить В.В. Кузнецов, «уступивший» свою должность главы советских профсоюзов Швернику. 10 марта прошел пленум бюро Московского обкома партии, «избравший», как от него и требовали, первым секретарем Н.А. Михайлова в связи с перемещением Хрущева. 11 марта Президиум Совета Министров СССР официально ликвидировал свои три еще сохранявшиеся отраслевые бюро: по химии и электростанциям, по машиностроению и электропромышленности, но пищевой промышленности3. 12 марта пленум ВЦСПС избрал своим председателем Шверника. А на следующий день процесс оговоренных ранее кадровых перемещений прервался. Опубликованное всеми газетами, ие раз зачитанное по радио постановление совместного заседания предусматривало созыв сессии Верховного Совета СССР 14 марта. Однако собравшийся накануне па свое первое заседание Президиум ЦК решил отсрочить ее на сутки, а в тот день в 9 часов вечера провести еще один, внеочередной пленум ЦК КПСС, формально — для того, чтобы подготовить сессию, обсудить вопросы, выносимые на ее рассмотрение4, фактически же — чтобы значительно урезать полномочия Маленкова. Большинство членов Президиума ЦК, вне всякого сомнения - Берия, Молотов, Булганин, Каганович, Хрущев и Микоян, сумели добиться — сначала на своем узком заседании, а затем и на пленуме — полного разделения двух подлинных ветвей власти: государственной и партийной, больше не сосредоточивать их высшие посты в одних руках, в данном конкретном случае — Маленкова. Решение гласило: «Удовлетво рить просьбу той. Г.М. Маленкова об освобождении его от обязанностей секретаря ЦК КПСС, имея в виду нецелесообразность совмещения функций председателя Совета Министров СССР и секретаря ЦК КПСС. Председательствование на заседаниях Президиума ЦК КПСС возложить на тов. Маленкова Г.М. Руководство Секретариатом ЦК КПСС и председательствование на заседаниях Секретариата ЦК КПСС возложить на секретаря ЦК КПСС тов. Хрущева Н.С.». Такая формулировка сразу изменила расстановку сил в партийном аппарате, подняла «уровень» Никиты Сергеевича, который лишь благодаря этому становился первым, хотя только фактически, секретарем ЦК. Хрущев обретал реальную власть. Ту же цель преследовал и вывод из всего несколько дней назад обновленного Секретариата еще двоих. А.Б. Аристова, после XIX съезда «наблюдавшего» за работой парторганизаций союзных республик, крайкомов и обкомов РСФСР, направили председателем Хабаровского крайисполкома «ввиду особой важности укрепления руководства на Дальнем Востоке». Н.А. Михайлова, чтобы он «сосредоточился на работе в Московском областном комитете КПСС», освободили от обязанностей заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС и секретаря ЦК КПСС. Наконец, существенно повлияли на положение на политическом Олимпе и еще два решения. Н.Н. Шаталина перевели из кандидатов в члены ЦК КПСС, а А.И. Микояна — в состав ПСМ СССР’. Видимо, в благодарность за поддержку. И все же такие кадровые перестановки, нарушившие прежнее соглашение, не следовало рассматривать как поражение Маленкова. Скорее, их нужно оценить как хотя и вынужденный для него, но все еще компромисс с появившейся в узком руководстве достаточно сильной группировкой, открыто и дружно выступившей против ею же выдвинутого и признанного лидера. Ведь Георгий Максимилианович не только потерял, но и приобрел, хотя полностью не сумел компенсировать утраченное. В Секретариате, который теперь состоял всего из четырех человек — Хрущева, Поспелова, Суслова и Шаталина, он сохранил двух своих сторонников. Более того, использовав принцип разделения ветвей власти, Маленков добился от пленума согласия на подготовку постановления о расширении прав министров СССР6, что должно было максимально освободить и их, и тем самым, его самог о от слишком назойливой опеки со стороны Хрущева и отделов ЦК. Правда, в немалой степени помогли в этом Маленкову его соперники — Берия, Молотов, Булганин, Микоян, которые были еще более заинтересованы в усилении собственных позиций, собственной самостоятельности. Но каким бы значительным все это ни выглядело с точки зрения «аппаратной игры», для Маленкова самым главным результатом пленума, бесспорной победой явилось иное — отсрочка обсуждения государственного бюджета на текущий год, точнее, одобрение необходимости коренной переработки имевшегося проекта, предусматривавшего непомерные расходы на оборону, которые, несмотря на завершение войны, не сокращались, а росли, увеличились за шесть лет почти вдвое: с 15,8 процента в 1947 г. до 23,7 процента в 1952 г.7. И это — согласно открытым, официальным данным, заведомо заниженным, не включавшим (военная тайна!) сведения о затратах на разработку и производство не только ядерного оружия, ракет, но даже обычного вооружения, выражавшим стоимость содержания самой огромной армии с двумя мощными ударными группировками в зонах предполагаемых боевых действий: в Германии и на Дальнем Востоке, неподалеку от границы с Кореей. В 1953 г., как вспоминал тогдашний министр финансов Зверев, дефицит бюджета, даже при условии сохранения на прежнем уровне расходов на оборону должен был составить не менее 50 млрд, рублей, то есть его десятую часть8. Маленкову, дабы сдержать свое обещание повысить жизненный уровень населения, обеспечить приоритет мирной экономики, предстояло получить согласие узкого руководства на полный пересмотр уже сверстанного народнохозяйственного плана и его финансового эквивалента — бюджета, заставить Берия и Булганина пойти на ущемление собственных интересов. И он сумел этого добиться, потому-то оказался единственным докладчиком на блиц-сессии, продолжавшейся всего два часа. Маленков выступил 15 марта с третьей но счету речью, где коротко подытожил результаты пленума, о котором большинство депутатов узнали только неделю спустя, 21 марта, из г азет. Маленков попытался объяснить предложенную перестройку отнюдь не последними событиями, а давней, сугубо практической необходимостью. «Мероприятия по укрупнению ныне существующих министерств, — сказал он, — но объединению в одном министерстве руководства родственными отраслями народного хозяйства, культуры, управления назрели не сегодня. Они уже длительное время, при жизни товарища Сталина, вместе с ним, вынашивались в нашей партии и правительстве. И теперь, в связи с тяжелой утратой, которую понесла наша страна, мы лишь ускорили проведение в жизнь назревших организационных мер...» Вскользь коснулся он и вопроса «коллективного руководства», возникшего буквально накануне как результат очередного раунда борьбы за власть: «Сила нагиего руководства, — объяснил Маленков, — состоит в его коллективности, сплоченности и монолитности. Мы считаем, что строжайшее соблюдение этого высшего принципа является залогом правильности руководства страной, важнейшим условием нашего дальнейшего движения вперед, но пути строительства коммунизма в нашей стране». Такая формулировка, к тому же высказанная именно Маленковым, должна была означать одно. Оп нс просто принимает свершившееся — передел полномочий, ограничение собственных прав, но п предупреждает соперников, что не позволит кому-либо из них в будущем попытаться стать единоличным лидером. И далее он нарочито подчеркнул свое, первое место — хоть и среди равных: «Правительство во всей своей деятельности будет строго проводить выработанную партией политику во внутренних и внешних делах. Мы уже заявили об згой позиции Советского правительства. Я имею в виду свое выступление, выступление товарища Берия Лаврентия Павловича, выступление товарища Молотова Вячеслава Михайловича на траурной церемонии 9 марта». Но скупо, в нескольких фразах, докладчик повторил только собственную программу'1. Лишь теперь, после пленума, на котором впервые обозначилось очередное по составу ядро власти, на зтот раз «четверка» — Маленков, Берия, Молотов, Хрущев, после сессии, утвердившей правительство в составе двадцати восьми человек, стало возможным завершить то, что начал делать «триумвират», — формирование коллегий укрупненных министерств, создание их внутренних структур, утверждение в должностях руководителей подразделений как в центральном аппарате, так и на местах — в союзных республиках, краях и областях. Осуществление всего этого проводилось с 15 марта — постановление СМ СССР, а с 17 марта — Президиума и возобновившего в тот день свою работу Секретариата ЦК. С каждой прошедшей неделей, с каждым новым назначением и решением позиции и интересы членов «четверки» расходились все больше и больше. Единственно общим для них оставалось одно: стремление прекратить войну в Корее, та цель, которую наметили Маленков, Берия и Булганин еще весной 1951 г. и против которой не возражали теперь Молотов и Хрущев. Для троих из «четверки» мир на Дальнем Востоке позволял выйти из того туника, в котором оказались оба блока. Для одного, Маленкова — несоизмеримо большее: решение первой из многих промежуточных задач при проведении в жизнь своего курса, который он на сессии советского парламента изложил в новом, более конкретном варианте. «В настоящее время, — заявил Георгий Максимилианович, — нет такого спорного или нерешенного вопроса, который не мог бы быть разрешен мирным путем на основе взаимной договоренности заинтересованных сторон. Это касается наших отношений со всеми государствами, в том числе и наших отношений с Соединенными Штатами Америки»'". Более ясно призвать США к переговорам было невозможно. Уверенность же Маленкову в том, что разрядка не только необходима всем, но и возможна, придало только что произошедшее событие. 12 марта посол Великобритании в Москве А. Гайскон по своей инициативе посетил Молотова и буквально в пятиминутной беседе сумел сообщить чрезвычайно важное. Выражая отнюдь не свое, а министра иностранных дел Идена, а может быть, и премьер-министра Уинстона Черчилля мнение, сказал, «что он сможет оказать помощь в деле ослабления напряженности отношений между двумя странами»". И все же, опасаясь возможной негативной реакции США, советское правительство отказалось от весьма выгодной с пропагандистской точки зрения роли инициатора мирного процесса. Право сделать первый ход оно предоставило союзникам, да и то на уровне командующих северо-корейской армией и китайских «добровольцев». 28 марта Ким Ир Сен и Пын Дехуай неожиданно сочли необходимым все-таки ответить согласием на предложение, направленное нм еще месяц назад главнокомандующим объединенными силами ООН в Корее генералом Марком Кларком. На то самое, в котором предлагалось провести скромную, чисто гуманную и ни к чему не обязывающую акцию — обмен ранеными и больными военнопленными. Казалось, и этим можно было бы и ограничиться, не торопить развитие событий. Однако для того, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в конечной цели коммунистического блока, переписку военачальников тотчас же подкрепили и вполне официально, на государственном уровне. 30 марта министр иностранных дел КНР Чжоу Эньлай призвал обе воюющие стороны «приступить к поискам полного решения вопроса о военнопленных». В тот же день Ким Ир Сен. па этот раз как премьер-министр КНДР, развил инициативу и предложил возобновить в Паньмыньчжоне прерванные полгода назад переговоры, но не ограничивать их важной, однако частной проблемой, а сосредоточить внимание на главном — «немедленном прекращении войны в Корее»12. После того как в Москве стало известно о согласии Кларка направить делегацию в Паньмыньчжон, с далеко идущим по смыслу заявлением выступил Молотов. Он не только приветствовал намеченную встречу двух сторон: «Советское правительство выражает свою полную солидарность с этим благородным актом правительства КНР и правительства КНДР и не сомневается в том, что этот акт получит горячую поддержку со стороны народов всего мира». Счел он теперь возможным объявить и о решающем: «Советское правительство выражает уверенность, что это предложение будет правильно понято правительством Соединенных Штатов Америки. Советское правительство неизменно поддерживало все шаги, направленные на установление перемирия и на прекращение войны в Корее»". Столь однозначно выраженную позицию СССР по самой острой, хотя и одной из многих нерешенных, международной проблеме Запад не мог рассматривать без учета выступлений Маленкова 9 и 15 марта. Следовало признать, что в отношениях между блоками действительно наметилась новая эра. И чтобы окончательно убедиться в этом, проверить, насколько далеко Кремль готов идти чо пути переговоров, была применена старая, многократно испытанная дипломатическая тактика зондажа. Первым начал действовать министр иностранных дел Великобритании Иден. Воспользовавшись благоприятной ситуацией, он обратился к Молотову за содействием в освобождении нескольких британских подданных, случайно оказавшихся в зоне боевых действий в первые дни войны и интернированных в Северной Корее. Кремлевское руководство с пониманием отнеслось к такой просьбе, и вскоре все британцы (небезынтересно, что среди них находился и будущий известный советский разведчик Чарлз Блейк) оказались в Москве. 11 апреля посол Гайскон в очередной раз посетил Молотова. Формальной причиной визита явилась необходимость передать личное послание Идена, которое он только что доставил из Лондона. Вместе с тем Гайскон устно сообщил и оценку развития событий главой Форин оффис. «Иден неоднократно подчеркивал, — отметил посол, — свое стремление к улучшению отношений с Советским Союзом, которое, по его мнению, также наблюдается и с вашей стороны. Способ достижения этого Иден видит в разрешении сначала небольших проблем в наших отношениях». И к тем вполне решаемым проблемам о которых шла речь в послании, посол добавил еще одну — просьбу вывезти бывших интернированных самолетом королевских ВВС. Иными словами, разрешить посадку и взлет в столице СССР британского военного самолета. Согласие на это Молотов дал сразу же". Сходную позицию выжидания занял и Дуайт Эйзенхауэр. 16 апреля на традиционном заседании Американского общества редакторов газет он выступил с речью «Шанс для мира». В ней, ставшей своеобразным ответом Маленкову, президент США выразил свой взгляд на происшедшие за последнее время перемены и связанные с ними ожидания. «Теперь к власти в Советском Союзе пришло повое руководство, — сказал, в частности, Эйзенхауэр. — Его связи с прошлым, какими бы сильными они пи были, не могут полностью связать его. Его будущее в значительной мере зависит от него самого. Новое советское руководство имеет сейчас драгоценную возможность осознать вместе с остальным миром, какая создалась ответственность, и помочь повернуть ход истории. Сделает ли оно это? Мы еще этого не знаем. Недавние заявления и жесты советских руководителей в известной мере показывают, что они, быть может, признают возможность этого момента. Мы приветствуем каждый честный акт мира. Нас не интересует одна лишь риторика. Нас интересует только искренность миролюбивой цели, подкрепленная делом. Возможности для таких дел многочисленны...» На том и кончалось сходство и общность позиций Эйзенхауэра и Идена. В отличие от последнего, президент США счел возможным для себя оговорить как непременное предварительное условие, бесспорное доказательство миролюбия советского правительства разрешение не частных вопросов двухсторонних отношений, а глобальных проблем, что зависело не только от ноли Кремля и его устремлений. Среди «конкретных дел» Эйзенхауэр назвал такие, завершения которых добивалась, и притом весьма давно, именно Москва, а не Вашингтон: подготовка мирных договоров с Австрией и единой Германией: органически связанное с ними освобождение немецких военнопленных, все еще остававшихся в СССР: заключение «почетного перемирия» в Корее. Вместе с тем президент США потребовал почему-то от советского руководства и то, к чему Кремль тогда еще не имел ни малейшего отношения, — «прекращения прямых и косвенных посягательств на безопасность Ин докитая и Малайи». Наконец, он даже вышел за допустимые рамки межгосударственных отношений, возжелав, чтобы Советский Союз обеспечил «полную независимость народов Восточной Европы». В обмен на уступки со стороны СССР по этим пунктам Эйзенхауэр готов был заключить соглашение об ограничении вооружений и по контролю за производством ядерпой энергии, чтобы обеспечить «запрет ядерного оружия»15. Познакомившись с подобным текстом, даже неискушенный в вопросах международных отношений человек понимал: речь все еще ведется с позиции силы. Программа американского президента более напоминает ультиматум поверженному противнику, нежели конструктивный и равноправный диалог. И все же советское руководство, решившее любой ценой добиться разрядки, не только не отказалось от миролюбивого курса, но и продолжало подтверждать верность ему. 20 апреля при вручении верительных грамот новым послом США в Москве Чарлзом Э. Беленом Ворошилов многозначительно подчеркнул: «Советская внешняя политика является политикой мира и зиждется на неукоснительном соблюдении договоров и соглашений, заключенных Советским Союзом с другими государствами»; выразил уверенность, что «все вопросы, требующие урегулирования между Соединенными Штатами Америки и Союзом Советских Социалистических Республик, могут быть разрешены дружественным образом»16. 22 апреля все советские газеты опубликовали принятые неделей раньше Президиумом ЦК «Призывы к 1 Мая». Первой в них шла традиционная, обязательная именно как начало, здравица в честь самого праздника трудящихся. Второе же место занимал призыв в формулировке Маленкова: «Нет такого спорного или нерешенного вопроса, который не мог бы быть разрешен мирным путем на основе взаимной договоренности заинтересованных сторон». 1 мая, выступая с речью перед началом военного парада, то же положение повторил и Булганин: «Что касается внешней политики, то наше правительство, как известно из его официальных заявлений, считает, что при доброй воле и разумном подходе все международные разногласия могли бы быть разрешены мирным путем»17. Наконец, о твердой решимости кремлевского руководства придерживаться избранного курса, несмотря ни на что, говорили и чисто пропагандистские меры. 25 апреля «Правда» на третьей полосе опубликовала полный, без каких-либо купюр, текст речи Эйзенхауэра, не побоявшись откровенно антисоветских выпадов, содержавшихся в ней. В предпосланной же речи редакционной статье, а точнее, комментарии «К выступлению президента Эйзенхауэра», занявшем всю первую полосу, пункт за пунктом были даны ответы па все предложения и обвинения. Советской общественности, да и не только ей, были продемонстрированы надуманность позиции главы американской администрации, предвзятость подходов, ложность оценок. Но завершалась статья «Правды» не сожалением о невозможности равноправного диалога, а обратным: «Как известно, советские руководители свой призыв к мирному урегулированию международных проблем не связывают ни с какими предварительными требованиями к США или к другим странам, примкнувшим или не примкнувшим к англо-американскому блоку. Значит ли это, что у советской стороны нет никаких претензий? Конечно, не значит. Несмотря на это, советские руководители будут приветствовать любой шаг правительства США или правительства любой другой страны, если это будет направлено на дружественное урегулирование спорных вопросов. Это свидетельствует о готовности советской стороны к серьезному деловому обсуждению соответствующих проблем как путем прямых переговоров, так и, в необходимых случаях, в рамках ООН». Своеобразным подведением первых итогов обмена мнениями о возможности и путях достижения разрядки стало выступление Черчилля в палате общин 11 мая. В отличие от Эйзенхауэра, премьер Великобритании избегал пропагандистской риторики, выдвижения явно неприемлемых для СССР требований. В то же время он сразу же обозначил рамки и темы возможных переговоров — главным сделал заключение мира в Корее, оговорив при этом, что «в данный момент я был бы весьма доволен даже перемирием или прекращением огня». На столь же реалистических позициях он остался и при оценке перспектив решения европейских проблем. «Каким бы сильным ни было нате желание достигнуть дружественного урегулирования с Советской Россией, — твердо заявил Черчилль, — или даже лучшег о модус вивенди, мы никоим образом не намерены отказаться от выполнения обязательств, которые мы взяли на себя по отношению к Западной Германии». Но вместе с тем он продемонстрировал возможность компромисса даже и тут: «Я не верю, что серьезнейшая проблема совмещения безопасности России со свободой и безопасностью Западной Европы неразрешима». Столь же прагматично подошел британский премьер и к самому поиску сближения с СССР. «Было бы ошибкой, — признал он, — пытаться сделать слишком подробные наметки и ожидать, что серьезные кардинальные вопросы, разобщающие коммунистическую и некоммунистическую части мира, могут быть урегулированы одним махом, при помощи одного всеобъемлющего мира... Не следует пренебрегать решением отдельных проблем по частям... Я очень хочу, — добавил Черчилль. — чтобы ничто в изложении внешней политики держав НАТО не помешало и не лишило силы то, что, быть может, является глубоким изменением чувств русских. Мы вес желаем, чтобы русский народ занял подобающее ему видное место в международных делах, не испытывая тревоги насчет своей безопасности». И как первый практический шаг для достижения общих целей он предложил созвать «без долгих отлагательств» «конференцию в самых высших сферах между ведущими державами»'". Несколько дней спустя столь неожиданное, но вместе с тем и многообещающее предложение Черчилля поддержали во Франции — в комиссии по иностранным делам Национального собрания. Первая же реакция США последовала значительно позже, 21 мая. Эйзенхауэр, нс без основания опасаясь усиления «бунта Европы» — сопротивления некоторых стран-участниц НАТО американскому плану вооружения ФРГ, высказал мнение, что в подобном вопросе торопиться нельзя. А для начала следует провести совещание лидеров лишь трех, западных держав, чтобы согласовать их позиции перед грядущей конференцией с советским руководителем. Теперь становилось очевидным: несмотря ни на что, призыв СССР к переговорам, впервые — в декабре 1952 года — изложенный в воззвании и обращении Венского конгресса народов в защиту мира19, медленно, но все же находил понимание и отклик. И его общая формулировка, позднее дословно повторенная Маленковым — «нет таких разногласий между государствами, которые нс могли бы быть решены путем переговоров», и конкретные предложения — о прекращении войны в Корее, о встрече лидеров пяти великих держав, включая КНР. Потому-то. даже после весьма сдержанного заявления Эйзенхауэра, в «Правде» 24 мая была опубликована очередная обширная, на всю первую полосу, лишь по форме редакционная статья «К современному международному положению». Откровенно выражая взгляд Кремля, она по смыслу сводилась к одной четкой фразе: «Советский Союз всегда готов с полной серьезностью и добросо вестностью рассмотреть любые предложения, направленные па обеспечение мира и возможно более широких экономических и культурных связей между государствами». Это был однозначный ответ и на выступления Черчилля и Эйзенхауэра, и на любые решения трех лидеров, которым еще только предстояло собраться — в декабре на Бермудских островах. Тем временем без какого-либо промедления решался самый острый, самый болезненный для мирового сообщества вопрос — корейский. Еще 26 апреля в Паньмыньчжоне возобновились переговоры. Спустя всего месяц удалось максимально сблизить позиции обеих сторон, а потому уже 8 июня подписать соглашение об обмене военнопленными и 27 июля — о перемирии. Не дожидаясь саммита, советское руководство начало форсировать разрешение и второй, столь же важной международной проблемы — германской. Ни в малейшей степени не отступая от изначальной позиции — создать единую, демократическую, вооруженную, но нейтральную Германию, из которой тотчас после подписания мирного договора будут выведены все оккупационные войска, — оно начало кардинально менять форму присутствия там СССР. 29 мая ликвидировало Советскую контрольную комиссию, а главнокомандующего избавили от необходимости заниматься гражданскими делами. Эти вопросы передали в ведение В.С. Семенова, должность которого отныне стата называться не политический советник СКК, а верховный комиссар. Чуть позже, 5 июня, аналогичные меры провели и в Австрии, где, правда, спустя всего неделю И.И. Ильичева, верховного комиссара, возвели в ранг посла20. Наконец, 26 июня СССР официально объявил о досрочном освобождении и возвращении на родину немецких военнопленных21. По мере проведения в жизнь новой внешнеполитической доктрины Молотов чувствовал себя все бо лее уверенно и потому в середине апреля начал восстанавливать свои позиции в МИДе. Немалую роль в этом сыграл отъезд Вышинского в Нью-Йорк, где он должен был представлять СССР в ООН, — главного соперника не приходилось больше опасаться. За две недели Вячеславу Михайловичу удалось добиться многого: отправки Малика послом в Лондон, утверждения возвращенного в Москву Громыко первым заместителем министра, а так и не уехавшего в Пекин В.В. Кузнецова — вторым, избавления от ставшего вдруг ненужным В.Н. Павлова, бывшего переводчика Сталина, которого «спихнул» главным редактором издательства на иностранных языках. Посол в Париже А.П. Павлов был заменен на С.А. Виноградова, побывавшего вместе с Молотовым в опале, на ключевые посты в МИДе заведующими отделами назначены хорошо знакомые ему по совместной работе А.А. Соболев (страны Америки), Н.Т. Федоренко (страны Дальнего Востока), Г.М. Пушкин (сначала страны Среднего и Ближнего Востока, а вскоре — третий европейский отдел), ГТ. Зайцев (страны Среднего и Ближнего Востока)22. Тем временем начали происходить, все настойчивее заявляя о себе, серьезные сдвиги в идеологии. С 6 марта 1953 г. большинство материалов отечественных средств массовой информации в гой или иной степени посвящались Сталину, сообщали о состоянии его здоровья, потом о смерти. И о его величайшем значении в жизни СССР, советского народа, прогрессивного человечества, всего мира. Искренние слова любви к Сталину находили руководители коммунистических и рабочих партий — Берут и Готвальд. Ракоши и Грозу, Мао и Ким. Проникновенно нисати о покойном вожде Эренбург и Твардовский, Фадеев и Симонов, многие, многие другие. В те же дни все кинотеатры страны чуть ли не непрерывно демонстрировали хронику, свидетельствовавшую о всеобщей скорби, показывати многотысяч- иые колонны людей, шедших к Дому Союзов, чтобы отдать последний долг Сталину, митинги, состоявшиеся в момент похорон во всех городах и селах страны, всякий раз запечатлевая неподдельное горе, слезы на глазах... И вдруг, как но мановению волшебной палочки, все изменилось: с 19 марта ни газеты, ни журналы больше не писали о Сталине. Контраст оказался столь сильным, что в адрес ЦК пошел поток писем студентов и рабочих, пенсионеров и военнослужащих, коммунистов и беспартийных, требовавших обьяснить им странную метаморфозу, развеять их недоумение, даже обиду. По ЦК молчало, вернее, продолжало тихо, но активно действовать, отнюдь не разглашая своих мотивов и целей, скрывая их даже от партократии, оказавшейся в полной растерянности и вынужденной лишь догадываться — куда повеял ветер. Одним из первых ощутил изменение ситуации А.Н. Шелепин — лидер комсомола, а в будущем — глава КГБ. Торопясь «отметиться», он 26 марта предложил Президиуму ЦК партии переименовать возглавляемый им Союз молодежи: Ленинский — в Ленинско-сталинский, ВЛКСМ — в ВЛСКСМ. А заодно и «Комсомольскую правду», назвав ее «Сталинской сменой»21. Но ответа на свою записку Шелепин не получил, а потому, скорее всего, и понял, что замена Н.А. Михайлова на посту секретаря ЦК по идеологии П.Н. Поспеловым далеко не формальная акция. Четыре дня спустя с той же проблемой столкнулся руководитель ТАСС с 1944 г. Н.Г. Пальгунов. Он направил на утверждение Поспелову материал, который предполагалось разослать для публикации во всех газетах страны. Материал вроде бы безобидный, чисто «календарного» характера, посвященный 50-ле- тию создания Сталиным Кавказского союза РСДРП. На следующий день получил странный ответ — распространение данной статьи нежелательно2*. 11 апреля в схожем положении оказался человек, весьма далекий от идеологических вопросов, — министр финансов СССР Л.Г. Зверев. В полном соответствии с существовавшими правилами он представил на утверждение Президиума ЦК проект своего доклада о бюджете на 1953 г., который! ему надлежало сделать на очередной сессии ВС СССР. Министр ожидал замечаний но сути — по величине расходной и доходной частей, по распределению средств между министерствами. Замечание он получил: следовало решительно изменить сам принцип финансирования экономики, большую часть денег снять с тяжелой индустрии, оборонной промышленности, направить их па сельское хозяйство, легкую промышленность25. Он также должен был уяснить по замечаниям, что доклад придется переписать и по другой причине -- в нем не следует больше цитировать Сталина, опираться на его «эпохальный» труд, увидевший свет менее года назад, — «Экономические проблемы социализма в СССР». Подобные вопросы в те мартовско-апрельские дни стали возникать на среднем уровне власти все чаще и чаще. Ситуация все настойчивее требовала определенности, четких, ясных указаний! хотя бы для узкого круга партфункционеров. И Маленков решился на крайнюю меру. Он предложил созвать незамедлительно, в апреле, еще один внеочередной пленум ЦК и на нем обсудить самую важную, по его мнению, проблему — о культе личности Сталина. Проект выступления он подготовил до предела краткий, практически тезисный, чтобы развернуть его в зависимости от хода дискуссии: «Товарищи! По поручению Президиума ЦК КПСС считаю необходимым остановиться па одном важном принципиальном вопросе, имеющем большое значение для дела дальнейшего укрепления и сплочения руководства нашей партии и Советского государства. Я имею в виду вопрос о неверном, немарксистском понимании роли личности в истории, которое, надо прямо сказать, получило весьма широкое распространение у нас и в результате которого проводится вредная пропаганда культа личности. Нечего доказывать, что такой культ не имеет ничего общего с марксизмом и сам по себе является ничем иным как эсеровщиной. Сила нашей партии и залог правильного руководства, важнейшее условие дальнейшего движения вперед, дальнейшего укрепления экономической и оборонной мощи нашего государства состоит п коллективности и монолитности руководства». Составил Маленков и проект итогового документа пленума: «Руководствуясь этими принципиальными соображениями, Президиум ЦК КПСС выносит на рассмотрение Пленума ЦК КПСС следующий проект решения: “Центральный Комитет КПСС считает, что в нашей печатной и устной пропаганде имеют место ненормальности, выражающиеся в том, что наши пропагандисты сбиваются на немарксистское понимание роли личности в истории, на пропаганду культа личности. В связи с этим Центральный Комитет КПСС признает необходимым осудить и решительно покончить с немарксистскими, по существу, эсеровскими тенденциями в нашей пропаганде, идущими по линии пропаганды культа личности и умаления значения и роли сплоченного, монолитного, единого коллективного руководства и правительства”». Предполагал же Маленков закончить выступление следующими словами: «Можно с уверенностью сказать, что такая линия недопущения культа личности и последовательное проведение принципа коллективного руководства обеспечит еще большую крепость и сплочение нашей партии, нашего руководства и выполнение стоящих перед нами исторических задач». Затем, видимо, иод влиянием самой первой и явно далеко не благожелательной реакции кого-то из членов Президиума ЦК, Маленков внес довольно двусмысленную поправку в оба документа. Он обосновал критику культа личности пока прямо не названного Сталина, хотя в том ни у кого не могло возникнуть и тени сомнения, ссылкой на... того же Сталина, приписав в конце второго абзаца текста выступления: «Многие из присутствующих знают, что т. Сталин не раз в этом духе высказывался н решительно осуждал немарксистское, эсеровское понимание роли личности в истории». И чуть иначе сформулированную, но однозначную по смыслу фразу Маленков добавил к первому абзацу проекта постановления26. Вся сложность, даже деликатность акцентирования тогда, в апреле 1953 г., проблемы на имени Сталина ныне понятна. Слишком уж мало времени прошло с тех пор, как вождя безудержно славословили. Между двумя крайностями требовался люфт, возможность для адаптации. Насторожить же должна была иная деталь обоих документов: почему, говоря о культе личности. Маленков не обмолвился ни словом о массовых репрессиях 30-х годов? Однако такая интерпретация вопроса в те дни для высшего руководства не нуждалась в объяснении. Зачем вспоминать о репрессиях, если с ними, во всяком случае, с теми, кто непосредственно угрожал высшему эшелону власти, покончили в конце 1938 г. да еще при прямом участии самого Маленкова, о чем очень многие знали. Помнили, что никто иной, как Георгий Максимилианович, подготовил утвержденное Политбюро 20 сентября 1938 г. постановление ЦК «Об учете, проверке и утверждении в ЦК ВКТ1(б) ответственных работников» Наркомвнудела и других силовых наркоматов. Тот самый документ, который восстановил утраченный было контроль партии над НКВД и позволил в значительной степени сменить его руководящие кадры, начиная, разумеется, с самого Ежова. Вместе с тем были неимоверно расширены права Маленкова и возглавляемого им Отдела руководящих партийных органов, переданы в его ведение назначения на ответственные должности во всех без исключения союзных и республиканских наркоматах. Тем самым Маленков был превращен в некоего начальника отдела кадров страны. Маленков был в числе тех нескольких человек, кто задумал и подготовил еще более важное постановление, позволившее восстановить стабильность в стране, внести в нее успокоение, — совместное, СНК СССР и ЦК ВКП(б), от 18 ноября 1938 г. — «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». То самое, которое впервые официально признало гигантские масштабы, незаконность массовых репрессий, сфабрикованность многих «дел». Узкое руководство знало, что Маленков явился одним из разработчиков другого совместного постановления, от 1 декабря 1938 г., «О порядке согласования арестов», позволившего наконец окончательно вывести из-под дамоклова меча членов правительства, нартфункционеров в ранге секретаря обкома, крайкома и выше. Скорее всего, Маленков опасался результатов своих действий, боялся, что на фоне реабилитации обвинявшихся по делам «кремлевских врачей», «мингрельскому», «грузинскому» лавры победителя увенчают в конце концов голову не его, а Берия, и что прямое упоминание о репрессиях неизбежно приведет к резкой конфронтации в Президиуме ЦК, открытому противодействию остальных членов узкого руководства его инициативе из-за того, что все они в той или иной степени были причастны к «Большой чистке». Возможно, заставило Маленкова не затрагивать вопрос о репрессиях и стремление прежде всего установить ответственность за возникновение культа личности в целом и лишь потом определить степень виновности за его конкретные проявления, в том числе и за преступления 30-х годов. В пользу именно такого объяснения свидетельствуют взгляды Маленкова на саму партию, ее место и роль в жизни страны и общества, сформировавшиеся еще до войны. Действовать именно в апреле Маленков начал далеко не случайно. Можно с большой долей уверенности утверждать, что к тому его подвигла, казалось бы, благоприятно сложившаяся ситуация, озабоченность остальных членов узкого руководства прежде всего укреплением собственного положения на вершине власти. Предлагая им пойти на созыв пленума и осуждение культа личности в предельно мягкой форме, Маленков рассчитывал на взаимность, благожелательную реакцию в ответ на уступки со своей стороны, сделанные в ущерб себе: Берия — за прекращение дел «кремлевских врачей», «мингрельского» и «грузинского», да еще оформленное как постановления Президиума ЦК; Хрущеву — за согласие отдать в его руки руководство Секретариатом ЦК и, следовательно, всем партаппаратом; им обоим — за молчаливое потворство открытому стремлению расшатать начавшую было складываться унитарность страны расширением прав союзных республик. Расчет Маленкова, если он был таковым, не оправдался — ему не позволили собрать пленум для осуждения культа личности. Кто именно — сегодня установить невозможно. Пока допустимо лишь предположение. Среди сторонников Маленкова почти наверняка находились П.Н. Поспелов, Н.Н. Шаталин, М.З. Сабуров, М.Г. Первухин. Противниками могли оказаться М.А. Суслов. Л.П. Берия, В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов. Л.М. Каганович, А.И. Микоян, Н.А. Булганин, Н.С. Хрущев — все либо большинство из них. Хотя предложение Маленкова и отвергли, но недостаточно решительно, и он смог продолжить «тихую», «ползучую» десталинизацию. 22 апреля «Правда» опубликовала традиционные, привычные, малозначащие для непосвященных «Призывы ЦК КПСС к 1 Мая» — в общем, заурядный пропагандистский документ, в котором на сей раз содержалось нечто неожиданное для партфункционеров. Имя Сталина в нем вновь не упоминалось. А две недели спустя новая идеологическая линия обрела более явное выражение в закрытом постановлении Президиума ЦК от 9 мая, «Об оформлении колони демонстрантов и зданий...». В нем требовалось невероятное — полный отказ от использования во время праздников портретов. Чьих бы то ни было — и живых лидеров, и мертвых вождей. Два месяца спустя Президиум, испугавшись содеянного, отменил зто решение.
<< | >>
Источник: Жуков Ю.Н.. Сталин: тайны власти. 2005 {original}

Еще по теме Глава 22:

  1. Глава муниципального образования
  2. § 3. Глава муниципального образования
  3. Часть первая ГЛАВА I
  4. Часть вторая ГЛАВА IV
  5. Начало буквы М Глава 12 О НАЙМЕ
  6. Глава 22
  7. Глава 4
  8. Глава 30
  9. Глава 3 Организация, организационная культура и развитие
  10. Начало буквы В Глава 5 О ЦАРЕ Законы
  11. Глава III ГЕШТАЛЬТПСИХОЛОгаЯ
  12. Глава 12 Президент на пенсии
  13. Глава 4 УДЕРЖАНИЕ И СОЗЕРЦАНИЕ 1