<<
>>

Глава 13

Очередная сессия СМИД, проходившая в Париже с 25 апреля по 15 мая, а затем, после перерыва, еще и с 15 июня до 12 июля 1946 г., была призвана завершить, максимально сблизив позиции трех великих держав, обсуждение проектов мирных договоров с пятью странами — бывшими сателлитами нацистской Германии.
Однако проходила она далеко не так гладко, как того можно было бы ожидать после декабрьского московского совещания. Противоречия между США и Великобританией, с одной стороны, и СССР — с другой, не только не сгладились, но предельно обострились, дошли до такой степени, что, комментируя итоги первого раунда заседаний, Молотов — несомненно с одобрения всего узкого руководства — открыто признал появившуюся тенденцию. «Бросалось в глаза, — отметил он на пресс-конференции 27 мая, — что американская и британская делегации действовали обыкновенно в порядке сговора между собой». Не преминул подчеркнуть Вячеслав Михайлович в этой связи и другое: «Советский Союз сделал ряд шагов навстречу общему соглашению». Некоторая уступчивость Молотова диктовалась стремлением Москвы во что бы то ни стало достичь главной цели: международными соглашениями зафиксировать новую западную границу страны с Финляндией и Румынией, а также с Венгрией — по появившейся после передачи Чехословакией по договору от 29 июня 1945 г. Закарпатской области СССР. Ведь не исключалось, что в случае неуспеха переговоров США и Великобритания могут перенести обсуждение территориальной проблемы на мирную конференцию, в которой должны были участвовать не три, а двадцать одна страна и где все оставшиеся открытыми вопросы решались бы с помощью голосования, а не достижением консенсуса. В Париже советская делегация отказалась пойти на компромисс только при обсуждении проекта договора с Италией, не уступала, главным образом, по трем позициям — судьба итальянских колоний, Триест (Юлийская краииа) и репарации — по следующим причинам. Первая рассматривалась Москвой как возможная компенсация оказавшейся явно бесперспективной проблемы Черноморских проливов. Поэтому Молотов предлагал передать под опеку одного СССР или его и Италии совместно североафриканскую Три- политанию (ныне часть Ливии), честно объясняя коллегам: «Это имело бы большое значение для советских торговых судов на путях Средиземного моря». СССР полагал, что три великие державы, воевавшие с Италией, вправе разделить между собой опеку над всеми ее заморскими территориями, а не отдавать их под управление, сопровождаемое военной оккупацией одной Великобритании либо той и США. Триест послужил яблоком раздора по другой причине. Югославия, новый союзник СССР, категорически настаивата на передаче ей этого стратегически важного порта на Адриатике, вблизи Венеции.
Величина репараций — как итальянских, так, впрочем, и германских — для Москвы оставалась, вместе со сроками их выплат, жизненно важной, ибо от нее напрямую зависели и восстановление, и модернизация народного хозяйства. Все сильнее огаущая потерю Советским Союзом роли великой державы, Молотов попытался воззвать к чувствам Бирнса и Бевина. С затаенной болью и обидой он напомнил им: «Советское государство, вынесшее на себе главную тяжесть борьбы за спасение человечества от тирании фашизма, по праву занимает те перь такое положение в международных отношениях, которое отвечает интересам равноправия больших и малых стран ь их стремлении к миру и безопасности»'. Призыв оказался тщетным. О прошлом все уже забыли — окончательно. Едва удалось достичь в ходе второго раунда парижского СМ ИД максимально возможного, но без ущерба интересам Советского Союза, сближения позиций трех держав, как сразу же возникло новое осложнение. Открывшаяся 29 июля 1946 г. Парижская мирная конференция занялась обсуждением злосчастного для Кремля вопроса: как следует принимать решения — простым или квалифицированным большинством. На целый месяц делегаты погрузились, как это уже было в Сан-Фраициско, в жаркие и далеко не бессмысленные дебаты. США и Великобритания настаивали на простом большинстве, что гарантировало прохождение именно их вариантов проектов. СССР требовал принимать решение квалифицированным большинством, то есть в две трети, ибо только такая процедура могла позволить сопротивляться натиску англо-американского блока с помощью своих трех голосов — СССР, УССР, БССР, еще трех — своих союзников Польши, Чехословакии и Югославии, а также с расчетом на поддержку Индии и Эфиопии. В общей сложности восемь голосов срабатывали лишь при принятии решения квалифицированным большинством. Споры по этому поводу оттянули начало конкретной работы, превратили конференцию в арену словесных состязаний, в которых играли роль не смысл, не факты, а эмоции, и привели к тому, что завершать подготовку мирных договоров пришлось на порожденной этими противоречиями сессии СМ ИД в Нью- Йорке в ноябре — первой половине декабря. Происходившее отнюдь не способствовало восстановлению прежнего единства трех великих держав, к чему стремился Кремль, притом весьма настойчиво и упорно. Отношения между ними продолжали ухуд шаться, достигнув очередного отрицательного пика осенью. 9 сентября госсекретарь США Джеймс Бирнс, выступая в Штутгарте на совещании руководящих сотрудников американской военной администрации и премьер-министров трех земель американской зоны оккупации, высказал довольно странный взгляд на решение германского вопроса. Он заявил, что американский народ хотел бы возвратить немецкому народу власть в его стране. Бирнс недвусмысленно дал понять, что США не допустят, чтобы Германия оказалась вассалом иностранной державы или попала под иго внутренней или зарубежной диктатуры. Остановился госсекретарь и на территориальной проблеме, в принципе согласился с возможностью присоединения Саара к Франции, но выразил сомнение в праве Польши считать уже своими навсегда восточногерманские земли. Он указал, что пока они — лишь зона польской оккупации, а окончательно их судьба решится при подписании мирного договора. Заодно Бирнс впервые признал существование военного соревнования между Востоком и Западом. С чисто правовой точки зрения позиция Джеймса Бирнса выглядела безупречно. Действительно, только мирный договор должен был установить окончательно новые границы Германии. Но столь же очевидным являлось и иное: при подготовке такого договора, работа над которым еще и не начиналась, даже на самой будущей мирной конференции соединенные Штаты вполне могут пересмотреть Потсдамские соглашения, вновь сделать их предметом острых споров, подкрепляя свою позицию устойчивым большинством голосов. И если в силу такого поворота событий Польша вдруг лишится обретенных ею западных земель, то рухнет и та принципиальная основа, которая позволила, да еще с огромным трудом, добиться от Варшавы отказа от восточных земель в пользу Советского Союза. Москва отреагировала незамедлительно. Первым выступил Молотов. Спустя несколько дней он дал интервью корреспонденту Польского агентства печати, однозначно заявив: «Историческое решение Берлинской конференции о западных границах Польши никем не может быть поколеблено. Факты же говорят о том, что сделать это теперь уже просто невозможно. Такова точка зрения советского правительства»2. Другой, скрытный аспект речи Бирнса затронул Сталин. Отвечая 17 сентября на вопросы корреспондента лондонской «Санди тайме» Александра Верта, он коснулся более серьезных, глобальных проблем. Во-первых, военного соперничества Востока и Запада и возможности перерастания его в войну. «Я не верю в реальную опасность “новой войны”, — сказал Иосиф Виссарионович. — О “новой войне” шумят теперь главным образом военно-политические разведчики и их немногочисленные сторонники из рядов гражданских чинов. Им нужен этот шум хотя бы для того, чтобы... запугать призраком войны некоторых наивных политиков из рядов своих контрагентов и помочь таким образом своим правительствам вырвать у контрагентов побольше уступок... Нужно строго различать между шумихой о “новой войне”, которая ведется теперь, и реальной опасностью “новой войны", которой не существует в настоящее время». Во-вторых, Сталин не обошел и проблему возможности превращения Германии в некоего вассала, подпадение ее под «иго». «Я считаю исключенным, — отметил он, — использование Германии Советским Союзом против Западной Европы и Соединенных Штатов Америки. Я считаю это исключенным не только потому, что Советский Союз связан договором о взаимной помощи против германской агрессии с Великобританией и Францией, а с Соединенными Штатами Америки — решениями Потсдамской конференции трех великих держав, но и потому, что политика использования Германии против Западной Европы и Со единенных Штатов Америки означала бы отход Советского Союза от его коренных интересов. Говоря коротко, политика Советского Союза в германском вопросе сводится к демилитаризации и демократизации Германии». Заодно, воспользовавшись предоставившимся случаем, Сталин попытался сформулировать и свое понимание более общего, не столько практического, сколько теоретического вопроса, интересного, важного скорее не Западу, а советским людям. Он подтвердил лишний раз свою твердую веру в «возможность дружественного и длительного сотрудничества Советского Союза и западных демократий, несмотря на существование идеологических разногласий», и в «дружественное соревнование» между двумя системами. Проще говоря, выразил убежденность в возможности и необходимости мирного сосуществования. Сталин пересмотрел прежнюю оценку узким руководством роли ядерного оружия, вернулся к первоначальной, оптимистической, выраженной в нервом советском комментарии, данном журналом «Новое время». «Я не считаю, — отметил Сталин, — атомную бомбу такой серьезной силой, какой склонны ее считать некоторые политические деятели. Атомные бомбы предназначены для устрашения слабонервных, но они не могут решать судьбы войны, так как для этого совершенно недостаточно атомных бомб... Конечно, — признал Сталин, — монопольное владение секретом атомной бомбы создает угрозу, но против этого существуют по крайней мере два средства: а) монопольное владение атомной бомбой не может продолжаться долго; б) применение атомной бомбы будет запрещено». Он сделал именно такое заявление только потому, что уже твердо знал — советские ученые создают собственное ядерное оружие, но, так как на это уйдет немало времени, пока не следует поддаваться атомному шантажу, а доказывать, что на Советский Союз он повлиять не может. Наконец, в том же интервью Сталин продемонстрировал, но до предела кратко, без излюбленных им обоснований, готовность в будущем вернуться к своему прежнему, 1938 г., суждению о невозможности построения коммунизма в условиях капиталистического окружения. Пока весьма уклончиво согласился с Бертом: «коммунизм в одной стране вполне возможен, особенно в такой стране, как Советский Союз»1. Далеко не случайно употребил слово «возможен», исключив тем самым любую определенность, категоричность, обязательность. Сталин оставил за собой право в будущем вернуться к такому прогнозу, подтвердить или опровергнуть его в зависимости от обстоятельств или политических требований. Не улучшилось осенью 1946 г. и внутриполитическое положение. Хотя с окончания войны миновало более года, в Прибалтике и западных областях Украины не ослабевало вооруженное сопротивление националис- тов-сепаратистов. Действовали они, сея страх и смерть, создавая безысходность для мирного, пытавшегося оставаться нейтральным населения, не только небольшими, разрозненными отрядами и группами, но и крупными, координировавшими свои операции соединениями, как, например, Украинская повстанческая армия. Трагические последствия жесточайшей засухи усугубились затяжными дождями в Сибири во время жатвы. Они привели к давно забытому, страшному результату — голоду, исключавшему даже мысль об обе- щаной отмене карточной системы. Кроме того, в ущерб собственному положению приходилось выполнять обязательство о поставках зерна во Францию, принятое довольно безрассудно в самом начале апреля4. Следовало, в силу политической необходимости, помогать продовольствием, одновременно соглашаясь на сокращение репараций, также пострадавшим от невиданной засухи Румынии и Венгрии. Да еще обеспечивать устойчивое, самое высокое по стране потребление продуктов питания для Эстонии, Латвии, Литвы, чтобы такой мерой предотвратить возможный взрыв недовольства всего населения республик, который могли спровоцировать националисты. Сталину уже должно было стать ясным: в одиночку, как он намеревался поначалу, сразу после выздоровления, разрешить отнюдь не сокращавшиеся проблемы он не может при всем желании, но и оставлять своим преемникам такое наследие нельзя. И потому ему пришлось вернуться к прежней форме управления, организации власти, то есть к старому механизму принятия решений по кардинальным вопросам общегосударственного характера. Восстановить все то, что чуть менее года назад он сам решительно отверг, попытавшись заменить узкое руководство более покладистым ПБ. Слишком уж слабыми были те, кто составлял большинство в ПБ, кто готов был без размышлений, без тени сомнения поддержать любое предложение, лишь бы его внес вождь. И Андреев, и Ворошилов, и Каганович, и Шверник, даже Жданов, позволивший себе оказаться в ложном положении при конфликте с Кузнецовым, согласившийся на уничижительную роль «хулиганствующего разъяснителя» противных его духу, навязанных ему постановлений, — все они. даже если бы и попытались, не могли помочь в поисках наиболее оптимального курса, который вывел бы страну из тупика. Помимо вышеназванного, необходимость прекратить становившееся опасным для всех личное соперничество в узком руководстве привела его членов к осознанию насущной важности перемен, возвращению к испытанной и уже оправдавшей себя в недавнем прошлом системе. 3 октября 1946 г. по предложению Сталина было принято решение, формально записанное как пункт 94 протокола № 55 заседания ПБ. Оно гласило: «1. Поручить Комиссии но внешнеполитическим делам Политбюро (шестерка) заниматься впредь, наряду с вопросами внешнеполитического характера, также вопросами внутреннего строительства, внутренней политики. 2. Пополнить состав шестерки председателем Госплана СССР тов. Вознесенским и впредь шестерку именовать семеркой»5. Так родился очередной компромисс, без которого, как оказалось, решать судьбы власти невозможно. Сталин признал прежний, утраченный статус членов «триумвирата», их исключительное право заниматься всеми важнейшими для судеб страны проблемами, не связывая себя при этом ни Конституцией, ни уставом партии. Взамен же он добился того, что у него слишком долго не получалось: ввел в новый состав узкого руководства своего старого протеже и весьма вероятного наследника по государственным вопросам Вознесенского. Так своеобразно, хотя и далеко не оригинально, в очередной раз оформила сама себя как высшую власть узкая группировка, и без того давно правившая в СССР. Сталин, Молотов, Берия, Микоян, Маленков, Жданов, Вознесенский провозгласили себя, и лишь себя, только половину состава ПБ, стоящими над всеми без исключения структурами — как государственными, так и партийными. За бортом оказались заместители председателя СМ СССР Андреев, Ворошилов, Каганович, Косыгин; члены и кандидаты в члены ПБ — они же да еще Хрущев, Шверник, Булганин; секретари ЦК ВКП(б) — Патоличев и Попов, составив формально второй, на деле же никакой, иерархический уровень власти. Ведь в партии с этого момента настоящие, протокольные, в полном составе заседания ПБ практически прекратились. За последующие шесть лет собирались лишь дважды: 13 декабря 1947 г. и 17 июля 1949 г. Секретариат превратился в некое подобие отдела кадров всей страны, а региональные комитеты — ЦК компартий союзных республик, крайкомы, обкомы, райкомы — во вспомогательные контрольные и надзиратель- ные органы. И все же, как выяснилось слишком быстро, появление «семерки» не привело к стабилизации положения на вершине политического Олимпа. Вопреки замыслу, оно послужило причиной очередного всплеска безжалостного, не знающего пощады к побежденному личного соперничества. Прямую зависимость усиления борьбы за власть определяли состояние здоровья Сталина, а вместе с тем удачи, ошибки или просчеты тех, кто и оказался в составе нового узкого руководства. Несомненные лидеры «семерки» — Берия, Вознесенский, возглавлявшие СМ СССР, и Жданов, второй секретарь ЦК ВКП(б), — настойчиво стремились закрепить собственное положение, добивались легитимности и легализации своего ведущего положения, сложившейся расстановки сил на как можно более длительный срок. Именно в этих целях они и настояли уже 7 января 1947 г. на решении ПБ созвать в конце текущего — начале следующего года XIX съезд партии*. Через семь недель, 26 февраля, о предстоящем партийном форуме узнали и участники состоявшегося в тот день пленума ЦК, первого в оказавшейся нескончаемой, растянувшейся почти на четыре десятилетия послевоенной череде заседаний, посвященных проблемам сельского хозяйства и попыткам, ничего не меняя по сути, добиться его резкого подъема. На пленуме основным докладчиком выступил — последний раз за свою политическую карьеру — Андреев, так и не сумевший ничего предложить, буквально ничего — ни полу-, ни даже псевдорадикальных мер, позволивших бы вывести колхозы и совхозы из слишком затянувшегося кризиса. Сообщение о предстоящем съезде, не включенное в официальное информационное сообщение для печати, сделал Жданов. Он огласил намеченную повестку дня работы съезда, в том числе принятие новых программы и устава, назвал тех, кому поручалась подготовка столь важных документов. Разумеется, в числе основных разработчиков оказались сам Жданов и его верный союзник Александров7. Такое разви ше событий никак не могло устроить аутсайдеров «семерки» Молотова и Маленкова. Судя по всему, именно они незадолго до пленума и произвели дворцовый мини-переворот: провели через ПБ 8 февраля 1947 г. важнейший документ — совместное постановление СМ СССР и ЦК ВКП(б) «Об организации работы Совета Министров Союза ССР» и с его помощью коренным образом преобразовали состав и структуру этого высшего исполнительного органа власти в стране. БСМ СССР больше не состояло лишь из Берия, Вознесенского и Косыгина, возглавлялось теперь непосредственно Сталиным и его первым заместителем Молотовым. Оно включало, помимо них, еще и всех зампредов СМ, которые отныне возглавляли самостоятельные участки работы, определенные как отраслевые бюро: по сельскому хозяйству — Маленков, но металлургии и химии — Вознесенский, по машиностроению — Сабуров, по топливу и электростанциям — Берия, по пищевой промышленности — Микоян, но транспорту и связи — Каганович, но торговле и легкой промышленности — Косыгин, по культуре и здравоохранению — Ворошилов. В непосредственное ведение БСМ, то есть Сталина и Молотова, передали министерства госконтроля, юстиции, материальных и трудовых резервов, Государственную штатную комиссию, ряд Главных управлений СМ СССР. Кроме того, как дополнительные обязанности «наблюдение за работой» Министерства финансов возложили на Вознесенского, МВД и строительством высотных домов в Москве — на Берия, министерств лесной и целлюлозно-бумажной промышленности — на Косыгина. Такие ключевые ведомства, как Специальный комитет (атомный проект), комитеты радиолокационный, реактивной техники (ракетный проект), особый, валютный, поставили под непосредственный контроль Сталина и Молотова. «Вопросы Министерства иностранных дел, Министерства внешней торговли, Министерства государственной безопасности, денежного обращения, валютные вопросы, а также важнейшие вопросы Министерства Вооруженных Сил» сосредоточили в «Политбюро ПК ВКП(б)», что в сложившихся условиях являлось всего лишь эвфемизмом для обозначения узкого руководства, «семерки». Таким образом, Молотов вернул себе официально вторую в иерархии должность, Маленков сравнялся по положению и с Берия, и с Вознесенским, да еще сумел восстановить в прежнем ранге своего соратника Сабурова. В свою очередь, Берия лишился контроля за транспортом и транспортным машиностроением, госбезопасностью, госконтролем; Вознесенский — за авиационной и автомобильной промышленностью, тяжелым машиностроением, станко- и судостроением, строительством военных и военно-морских предприятий. Среди членов БСМ пока остался и Андреев, однако не получив в свое ведение ни одного из отраслевых бюро, лишь формально и к тому же в последний раз он числился на одной из высших государственных должностей8. Серьезнейшие изменения не ограничились только этим, они затронули и более низкий, но не менее значимый уровень властных структур. Молотов добился избавления от всех навязанных ему и довольно опасных заместителей по МИДу: еще 22 августа 1946 г. — от Литвинова, 7 января 1947 г. — от И.М. Майского, а 24 января — от В.Г. Деканозова. Он заменил их молодыми профессионалами, послами в Лондоне — Ф.Т. Гусевым, в Вашингтоне — А.А. Громыко, в Токио — Я.А. Маликом9. Тогда же слишком близкие к Берия люди были направлены на работу за пределы СССР: В.Н. Меркулов, недавний министр госбезопасности, — в Румынию, а его заместитель Б.З. Кобулов — в Германию, руководителями советских предприятий, оказавшись в совершенно новой для себя системе — Главного управления советским имуществом за рубежом при Министерстве внешней торговли10. Под Микояном также сменили подчиненных по отныне подконтрольной ему отрасли, заодно реорганизовав ее. Три министерства, подконтрольные Маленкову, — земледелия, технических культур, животноводства, были слиты в одно — сельского хозяйства. Тем же решением министром сельского хозяйства утвердили И.А. Бенедиктова, а совхозов — Н.А. Скворцова". Скорее всего, именно добившаяся реванша группа и настояла на запрете малейшего упоминания в печати о намеченном съезде партии. Вместе с тем, не вполне удовлетворившись достигнутым результатом, эта же группа продолжила перетряску высшего руководства. 12 февраля из состава БСМ вывели Л.М. Кагановича, направив его в Киев первым секретарем ЦК КП(б) Украины, а его обязанности по Совмину возложили на Берия’2; 5 марта (зловещее предзнаменование!) удовлетворили просьбу Сталина об отставке с поста министра вооруженных сил, что, несомненно, означало признание им утраты прежней работоспособности, — заменили его Н.А. Булганиным, назначенным по должности и заместителем председателя СМ СССР, членом БСМ”. (Есть все основания утверждать, что одновременно Булганин был введен и в состав «семерки», ставшей, таким образом, «восьмеркой».) Происходили серьезнейшие перемены и в партийных структурах. Первым свидетельством этого оказалось небольшое по объему, вроде бы частного характера, но далеко идущее по своим последствиям постановление ПБ от 7 января. Оно признало «необходимым произвести значительное сокращение количественного состава партийных организаторов ЦК ВКП(б) на предприятиях промышленности, транспорта и на стройках» и «Секретариату ЦК ВКП(б) поручило пересмотреть состав предприятий, на которых следует сохранить должности партийных организаторов ЦК ВКП(б), провести сокращение» ихн. Подобным предельно простым способом государственные структуры — министерства, комитеты, главки — предполагалось как можно быстрее вывести из-под оказавшейся бесплодной опеки партии, точнее — возглавляемого А.А. Кузнецовым УК. А вскоре не менее серьезные сокращения коснулись и еще одного партийного органа — Комиссии партийного контроля (КПК). 21 апреля ПБ установило: «Считать нецелесообразным дальнейшее существование института уполномоченных КПК при ЦК ВКП(б) в областях, краях и республиках (автономных. •- Ю.Ж.) и признать необходимым его упразднить»’’. И все же целью такого наступления оказалась не столько партия вообще, сколько один из членов «восьмерки» Жданов. Он страдал серьезной болезнью сердца, заставившей его находиться в санатории два решающих месяца — с 1 декабря 1946 г. по 25 января 1947 г. Постепенное отстранение Жданова от власти началось в соответствии со сложившейся успешной практикой — с устранения сначала всех тех, на кого он опирался или мог опереться. В декабре 1946 — феврале 1947 гг. Г.Ф. Александров был лишен двух наиболее сильных из его четырех заместителей: К.С. Кузакова, назначенного заместителем министра кинематографии СССР, и М.Т. Иовчука, утвержденного секретарем по пропаганде ЦК КП(б) Белоруссии”) В конце февраля та же участь постигла и Управление по проверке партийных органов. Его начальника, секретаря ЦК ВКП(б) Н.С. Патоличева, направили поначалу секретарем по сельскому хозяйству ЦК Компартии Украины, а шесть месяцев спустя понизили еще раз, сделав секретарем Ростовского обкома. Один из его двух заместителей, будущий министр госбезопасности С.Д. Игнатьев, стал секретарем по сельскому хозяйству в Минске, а один из трех инспекторов управления Н.И. Гусаров — также в Минске, но уже первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии’7. Расправа с УПиА, ведомством Жданова, и с Управлением по проверке партийных органов, заполнен ным выдвиженцами Маленкова, явилась превентивным ударом Л.А. Кузнецова, соперника отнюдь не Молотова и Маленкова, впервые выступившего с поднятым забралом, человека, поверившего заверениям Сталина сделать его своим преемником по партийной ветви власти, а потому и претендовавшего на место Жданова, на реальное положение второго секретаря, члена «восьмерки», уже сейчас. ...Возвращение Молотова на роль второго человека в государстве свидетельствовало, помимо прочего, еще и о том предпочтении, которое следовало отдавать внешнеполитическим вопросам, говорило о явном намерении узкого руководства воспользоваться не только опытом, но и связями, установленными лично Вячеславом Михайловичем за годы войны, а его новыми заместителями — совсем недавно. Необходимо было использовать все возможное, чтобы попытаться как-то восстановить рушившиеся отношения с Вашингтоном и Лондоном, однако именно на международной арене Кремль ожидали самые ощутимые неудачи. 12 марта 1947 г. в час пополудни Трумэн выступил в зале заседаний палаты представителей конгресса США, где присутствовали и сенаторы, с программной речью. Он сослался на некую коммунистическую опасность, нависшую над Грецией и Турцией. Правда, не уточнил, что в Греции гражданскую войну при поддержке британских войск ведут монархисты против республиканцев, одновременно являвшихся и коммунистами. Не сказал, что правительство Великобритании на днях подтвердило, что не позднее 1 апреля выведет свои воинские части из- за отсутствия средств, бросив Грецию на произвол судьбы. Умолчал Трумэн и о том, что Турция вообще не испытывает реального, действенного давления со стороны Советского Союза, а просто при молчаливой поддержке Вашингтона и Лондона отказывается пересматривать режим мореплавания в Черноморских проливах, то есть не делает того, на чем сам же он, Трумэн, открыто настаивал еще в июле 1945 г. в Потсдаме вместе со Сталиным. Обойдя все эти щекотливые детали, президент ограничился эмоциями и риторикой, фактически повторил, только с другим конкретным предложением, фул- тоновскую речь Черчилля. Он призвал конгресс одобрить просимые им ассигнования: 250 млн. долларов на военную помощь Греции и 150 млн. — Турции. Сделать это следовало во имя интересов «свободных народов», поддержка которых отныне становится основной целью внешней политики Соединенных Штатов. Конгресс поддержал предложение, почти сразу же названное «доктриной Трумэна»18. Сообщение из Вашингтона о содержании речи президента США должно было быть воспринято в Кремле как 1ром среди ясного неба, но реакция узкого руководства все же оказалась довольно спокойной, не привела немедленно к открытой конфронтации и каким-либо резким действиям политического или идеологического характера, означавшим бы начало «холодной войны» — во всяком случае, со стороны Советского Союза. Привело всего лишь полунаучный скандал — «дело КР», не породившее, как то бывало в 30-е годы, всплеска массовых репрессий, но все же собравшее свою жатву жертв. Микробиолог Н.Г. Клюева и гистолог Г.И. Роскин еще весной 1946 г. завершили работу над рукописью «Биотерапия рака», высказали в ней уверенность, что создали препарат, способный излечивать рак. 13 марта ученые выступили с докладом о результатах открытия на заседании президиума Академии медицинских на ук. Всего этого оказалось достаточно, чтобы самые фантастические слухи об обретенном наконец лекарстве, в котором так нуждались сотни тысяч страждущих во всем мире, поползли но столице. Достигли они и посла США в Москве Уолтера Смита. Заручившись разрешением министра здравоохранения СССР Г.А. Митерева и согласием МИДа, он посетил 20 июня Институт эпидемиологии, микробиологии и инфекционных болезней, встретился с работавшими там Клюевой и Роскиным и предложил им издать книгу в США, а необходимые, еще незавершенные опыты по проверке препарата продолжать не только в СССР, но и в американских медицинских центрах. -Информация о происшедшем, сразу же поступившая к Жданову, оказалась на редкость противоречивой. Заместитель министра здравоохранения А.Я. Кузнецов не только поддержал идею Смита, но и направил в США находившемуся там в служебной командировке академику В.В. Ларину телеграмму с согласием на предложение посла. МИД в лице Г.Н. Зарубина, только что назначенного послом в Лондон, и С.К. Царапки- на, заведующего отделом США, наоборот, настаивад на отказе от американской поддержки. Заместитель начальника УК ЦК ВКП(б) Андреев занял выжидательную позицию, ограничился констатацией факта да не преминул сослаться на мнение замминистра госбезопасности Огольцова, приведя его слова о том, «что беседа Смита с профессорами Клюевой и Роскиным организована была нормально». Почувствовав явную опасность, Жданов попытался уклониться от принятия решения, переадресовал его Молотову, но тот весьма дипломатично предложил Минздраву запросить Сталина. 14 ноября 1946 г. на Кавказ к находившемуся на отдыхе Иосифу Виссарионовичу ушла шифротеле- грамма: «Товарищу Сталину. Товарищ Молотов запрашивает Вас о возможности передачи американцам рукописи Клюевой и Роскина «Биотерапия рака», а также препарата Клюевой-Роскина для лечения рака. Книга печатается у нас для широкого опубликования. Академик Парин, находящийся в США, сообщает, что группа врачей-онкологов, посланная в Америку, получает широкую и нужную им информацию от американских врачей и учреждений по раку. Наши ученые специалисты считают возможным передать американцам препарат для дальнейшего экспериментального изучения. Министерство здравоохранения это поддерживает. Просим дать Ваши указания. Замминистра здравоохранения СССР Кузнецов». Получив резко отрицательный ответ Сталина, замначальника УК Павленко и заведующий Отделом управления Петров, явно с согласия или даже по поручению своего шефа А.А. Кузнецова, направили Жданову записку «О неправильном отношении министра здравоохранения СССР т. Мнтерева к разработке противоракового препарата «КР» профессоров Клюевой и Роскина». В частности, в записке отмечалось: «Посещение господином Смитом лаборатории нельзя рассматривать иначе, как демарш опытного разведчика, как попытку купить советских ученых, внести разложение в их среду посулами и обещаниями». А завершен документ был конкретным предложением: «Считаем необходимым решение Секретариата за непартийное отношение к важнейшему открытию советских ученых и за невыполнение указаний Секретариата ЦК ВКП(б) о всемерной помощи профессорам Клюевой и Роскину объявить министру здравоохранения СССР т. Митереву выговор и предупредить его, что при повторении подобного случая он будет снят с занимаемого им поста». Начальник УК А.А. Кузнецов, не дожидаясь требуемых «оргвыводов», вызвал Мите- рева и указал тому «на необходимость оказать серьезную помощь в разработке проблемы и соблюдать строгую секретность, избежать того, чтобы сведения о препарате попали в руки американцев». Но наказание для Митерева было уже не проблематичным, а неминуемым. Парин еще 27 ноября передал американским ученым рукопись Клюевой и Роскина. Кара для ослушников не заставила себя ждать. 29 января вернувшийся из отпуска Жданов вызвал к себе Митерева, также только что завершившего отдых, и предупредил его о серьезнейших последствиях из-за происшедшего 19; 17 февраля Г.А. Митерева ос вободили от занимаемой должности и отправили директором Научно-исследовательского института санитарии20, а В. В. I 1арина, сразу после приезда в столицу, арестовали. Вряд ли «дело КР» имело бы продолжение, не появись на свет доктрина Трумэна. Она-то и потребовала использования достаточно жестких мер по отношению ко всему, что прямо или косвенно связывалось с США, с нормальными отношениями с ними. Решение нашлось довольно быстро. 28 марта Г1Б одобрило текст совместного постановления СМ СССР и ЦК ВКП(б) «О судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах», с помощью вроде бы «общественного мнения» попыталось воздействовать на умонастроения пока только государственного аппарата, как бы подготовить его к более чем возможной идеологической, по меньшей мере, конфронтации, а заодно создать на будущее и новый, оригинальный механизм для расправы с неугодными людьми, не прибегая в то же время к репрессиям. Постановление предусматривало создание повсеместно, во всех без исключения учреждениях, «судов чести». Эти суды призваны были рассматривать поступки людей, которые «не подлежат наказанию в уголовном порядке». Приговором должны были стать общественный выговор или общественное порицание. Лишь в крайнем случае не исключалась и иная возможность — передача дела «следственным органам для направления в суд в уголовном порядке»2’. Второй, более серьезной реакцией на «доктрину Трумэна» стало создание 30 мая 1947 г. при МИДе собственной зарубежной разведывательной службы — Комитета информации. Возглавил его Молотов, а первым замом был утвержден К.К. Родионов, одновременно и начальник Службы дезинформации22. Комитету информации предстояло собирать и анализировать сведения об отношении отдельных западных государств или групп государств к крупным политиче ским проблемам, особенно по ключевым вопросам повестки дня Генеральной Ассамблеи ООН, Совета Безопасности. Тем самым создавалась возможность определять границы возможного политического маневра, придания большей гибкости позиции делегации СССР. Тем временем, несмотря ни на что, отнюдь не «подковерная» аппаратная борьба не только не стихала, а усиливалась. Новый ее раунд открыло постановление ПБ, принятое 22 апреля, о проведении второй (первая состоялась в январе) дискуссии о книге ГФ. Александрова «История западноевропейской философии». В отличие от уже состоявшегося обсуждения, чисто научного и по характеру, и по резупьтатам, теперь явно предполагалось добиться негативной оценки труда начальника УПиА, опорочить тем самым политически ее автора, создав базу для принятия впоследствии и «оргмер»23. Наконец, еще одним бесспорным свидетельством надвигавшихся перемен оказалось введение 22 мая «опросом» М.А. Суслова в Секретариат вместо Н.С. Патоличева, утверждение его начальником Управления по проверке партийных органов с сохранением за ним поста руководителя Отделом внешней политики. Последнее было наиболее симптоматичным, ибо сразу же после назначения Суслова на последнюю должность в апреле 1946 г. Сталин выразил недовольство подобранной кандидатурой и настойчиво посоветовал Жданову подыскать на такой пост «кого-либо другого, знающего языки»2"1. Однако почему-то указание Иосифа Виссарионовича не было выполнено. А дальше все развивалось предельно просто и стремительно. 25 июня завершилась вторая философская дискуссия, которая, наконец, признала кишу начальника У Пи А Александрова ошибочной и порочной. Однако наиболее заслуживающим внимания здесь явились не вполне предсказуемые ее итоги, а сам порядок прове дения, то, что Жданов как секретарь по идеологии стал хотя и основным, но все же лишь участником дискуссии. Организовал ее, руководил ходом другой человек — начальник УК А.А. Кузнецов, рядом с которым в президиуме сидел Суслов. В июле-августе подготовка смещения второго секретаря партии продолжилась и выразилась в беспрецедентных, не известных ранее и не повторившихся в дальнейшем резких нападках «Правды» на орган УПиА газету «Культура и жизнь» в безосновательном осуждении заведующего Отделом пропаганды С.М. Ковалева. Уже только одно это свидетельствовало о полной утрате Ждановым контроля за положением в подведомственной ему сфере, нежелании или невозможности решать внутренние, кадровые вопросы подотчетного управления без излишней огласки. Но только 17 сентября свершилось главное: Г.Ф. Александрова вместе с его заместителем П.Н. Федосеевым (последнего — за сокрытие «кулацкого» происхождения) отстранили от руководства УПиА. Идеологическое ведомство партии поручили возглавить М.А. Суслову, сумевшему сохранить за собою опять, как и в мае, более, видимо, важную для него должность — заведующего Отделом внешней политики. Первым заместителем по управлению утвердили Д.Т. Шепилова25, по образованию и профессии экономиста, тем не менее работавшего последнее время редактором отдела пропаганды «Правды». Так Жданов оказался в положении генерала без армии, окончательно утратив возможность воздействовать на подготовку, а следовательно, и принятие решений, еще оставаясь вторым, но только номинально, секретарем ЦК ВКП(б). Он всего лишь председательствовал на заседаниях Секретариата и ОБ, а все его фактические властные полномочия как «главного идеолога» страны оказались у Суслова. На этом серьезнейшие, кардинальные кадровые перестановки не исчерпались, захватив, но уже но совершенно иным причинам, круг высших военачальников. Первым из них пал Н.Г. Кузнецов, бывший в годы войны наркомом ВМФ. 19 февраля 1947 г. его сняли с должности замминистра Вооруженных Сил — главкома ВМС, которую он занимал после слияния двух наркоматов, и без каких-либо объяснений отправили начальником Управления военно-морских учебных заведений в Ленинград. Затем пришла очередь маршала Жукова. В марте 1946 г. маршала вернули из Берлина в Москву, назначили заместителем министра Вооруженных Сил — главкомом сухопутными войсками, но уже четыре месяца спустя резко понизили в должности из-за его моральных качеств. Высший военный совет, как именовалась расширенная коллегия Министерства Вооруженных Сил, на своем заседании 9 июня «установил»: «Маршал Жуков, утеряв всякую скромность и будучи увлечен чувством личной амбиции, считал, что его заслуги недостаточно оценены, приписывал при этом себе в разговорах с подчиненными разработку и проведение всех основных операций Великой Отечественной войны, включая те операция, к которым не имел никакого отношения... противопоставляя себя тем самым правительству и Верховному Главнокомандованию»26. Или проще — пытался конкурировать по славе победителя со Сталиным. Только на этом основании Жукова и перевели командующим Одесским военным округом, чрезвычайно важным стратегически, но все же лишь округом. Правда, оставили кандидатом в члены ЦК ВКП(б). В феврале 1947 г., накануне открытия пленума, Жуков, сам о том не ведая, оказался в более опасном положении. Сталин в беседе со Ждановым настаивал на том, чтобы вывести маршала из состава ЦК, а вместе с ним, заодно, еще одного человека — Маленкова (!)27. Свалить Георгия Максимилиановича просто так, без видимой причины, только по прихоти вождя не удалось — слишком уж сильной политической фигурой он оставался. Но унизить Жукова, хоть несколько позже, все же удалось. 21 июня 1947 г. ПБ приняло постановление «О незаконном награждении тт. Жуковым и Телегиным артистки Руслановой и других орденами и медалями Советского Союза»: «ЦК ВКГ1(б) установил, что тт. Жуков и Телепш, будучи первый главнокомандующим группы советских оккупационных войск в Германии, а второй — членом военного совета этой же группы войск, своим приказом от 24 августа 1945 г. № 109/Н наградили орденом Отечественной войны первой степени артистку Русланову и приказом от 10 сентября 1945 г. № 94/Н — разными орденами и медалями группу артистов в количестве 27 человек. Как Русланова, так и другие награжденные артисты не имеют никакого отношения к армии. Тем самым тт. Жуков и Телегин допустили крупное нарушение указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 мая 1943 г. «Об ответственности за незаконное награждение орденами и медалями СССР», караемое, согласно указу, тюремным заключением сроком от 6 месяцев до 2 лет. Для того чтобы скрыть противозаконное награждение Руслановой, в приказе от 24 августа были придуманы мотивы награждения Руслановой якобы «за активную личную помощь в деле вооружения Красной Армии новейшими техническими средствами», что представляет из себя явную фальсификацию, свидетельствует о низком моральном уровне Жукова и Телегина и наносит ущерб авторитету командования. Сама обстановка награждения Руслановой и вручение ей ордена в присутствии войск во время парада частей 2-го кав. корпуса (им тогда командовал муж Л.А. Руслановой, генерал-лейтенант В.В. Крюков. — ЮЖ.) представляло постыдное зрелище и еще более усугубляет вину тт. Жукова и Телегина. ЦК ВКП(б) считает, что т. Телегин как член военного совета группы войск несет особую ответственность за это дело, и та политическая беспринципность, которую он при этом проявил, характеризует его как плохого члена партии. Учитывая изложенное и выслушав личные объяснения тт. Жукова и Телегина. ЦК ВК1Т(б) постановляет: 1. Тов. Жукову Г.К. объявить выговор. 2. Тов. Телегина К.Ф. перевести из членов ВКП(б) в кандидаты. 3. Припять предложение т. Булганина об освобождении т. Телегина от политической работы в армии и увольнении из Вооруженных Сил. 4. Войти в Президиум Верховного Совета СССР с предложением об отмене награждения артистки Руслановой, а также других артистов в количестве 27 человек, поименованных в приказе Жукова и Телегина № 94/Н»28. Так удалось реальную жизнь подогнать под схему только что созданного второго, значительно расширенного варианта «Краткой биографии» Сталина, появившейся в продаже именно в феврале 1947 г., написанной коллективом авторов под руководством Г.Ф. Александрова (что, впрочем, не избавило его от падения) и утверждавшей как незыблемую истину: Сталин — это «мудрый полководец, с именем которого на устах шли в бой советские войска, предвидел развитие событий и подчинил своей воле ход гигантского сражения». Имена других полководцев упоминались в книге лишь раз — как «подобранных, воспитанных и выдвинутых» все тем же Сталиным, да еще в таком перечне, отнюдь не алфавитном, где первое место отвели Булганину, а Жукову — только пятое29. Лично же Сталину удаюсь гораздо большее — переиграть своих возможных оппонентов в узком руководстве. Сначала он добился элементарного, арифметического большинства в «восьмерке». Его всегда, в любом случае поддержали бы Микоян, Жданов, Воз несенский, Булганин против Молотова, Берия, Маленкова, даже не учитывая более чем возможного перехода на его сторону кого-либо из последних. А затем обезопасил себя и тем, что обеспечил явно неминуемую вскоре замену Жданова. 17 сентября А.А. Кузнецову было поручено курирование МГБ, что перед тем составляло прерогативу самого Сталина™, доверено само существование «девятки» (судя по косвенным данным, в тот же день Кузнецова ввели и в этот высший круг власти), ПБ, БСМ. Ведь МГБ не только охраняло всех членов руководства, но и обеспечивало их всем необходимым — квартирами и дачами, машинами и мебелью, одеждой и едой. Так Сталин подготовился к неблагоприятному для СССР и себя лично повороту событий. Теперь он мог при необходимости ужесточить свой курс, отказавшись от прежних взглядов и заявлений. Мог принять любое, самое неожиданное решение, отвечающее только его видению и оценке ситуации, не опасаясь ничего.
<< | >>
Источник: Жуков Ю.Н.. Сталин: тайны власти. 2005 {original}

Еще по теме Глава 13:

  1. Глава муниципального образования
  2. § 3. Глава муниципального образования
  3. Часть первая ГЛАВА I
  4. Часть вторая ГЛАВА IV
  5. Начало буквы М Глава 12 О НАЙМЕ
  6. Глава 22
  7. Глава 4
  8. Глава 30
  9. Глава 3 Организация, организационная культура и развитие
  10. Начало буквы В Глава 5 О ЦАРЕ Законы
  11. Глава III ГЕШТАЛЬТПСИХОЛОгаЯ
  12. Глава 12 Президент на пенсии
  13. Глава 4 УДЕРЖАНИЕ И СОЗЕРЦАНИЕ 1
  14. ГЛАВА 41 Налог на прибыль организаций
  15. Глава 7. Изменение гендерных ролей