Модель брака и брачность. Статус женщины


Как отмечалось выше, даже в конце XIII в. и крестьяне, и горожане, и благородные, создавая супружеский союз, не всегда оформляли его в церкви. Это было возможно, в частности, потому, что нецерковные браки не рассматривались в обыденном сознании как нечто одиозное.
В XIV и XV вв. положение во многом изменяется. Отметим прежде всего, что в светских юридических памятниках исчезают свидетельства терпимого отношения к нецерковным бракам. О них нет теперь и речи ни в записях обычного права, ни в судебной практике. В то же время престиж церковных бракосочетаний явно возрастает. Только они признаются теперь законными. Ради достижения церковного брака идут даже на преступления. Среди лангедокских грамот о помиловании в связи с церковными браками в хранилище хартий отложились в частности следующие. В грамоте 1395 г. помилуется оруженосец, Pierre d’Espaly, пытавшийся обвенчать с выгодным женихом свою кузину, коей было лишь 11 лет. Грамота 1414 г. дарует помилование рыцарю Guilhem Darlempde; этот рыцарь, добиваясь реализации обещанного его сыну законного брака с одной из дочерей Guibert Goy, участвовал в ее похищении. В 1452 г. были помилованы братья Cariz, убившие каталонца, обвинявшего их в том, что они помешали его церковному бракосочетанию. В 1492 г. объявляется помилование оруженосцу Hugues de la Baillye, допустившему в своих владениях совершение церковного брака по принуждению18. Факты подобного рода не представляют чего бы то ни было исключительного. Они в изобилии встречаются и во многих других областях. Ясно, что во всех таких случаях церковный брак представлялся людям исключительной формой супружеского союза.
Пожалуй, еще существеннее, что изменение отношения к церковному браку обнаруживается в XIV—XV вв. не только в праве. Об этом свидетельствует анализ некоторых народных обычаев, в частности так называемых шаривари. Первое конкретное описание шаривари во Франции относится к началу XIV в. Оно содержится в интерполяции 1316 г., внесенной Раулем Шею в «Роман о Фовеле» (автор — Жервэ Дюбю). В тот самый момент, когда злодей и притворщик Фовель собирался отпраздновать свадьбу с Тщеславием, он, согласно тексту 1316 г., был остановлен шумной толпой в карнавальных костюмах и масках; все это действо названо в тексте chalivali и проиллюстрировано миниатюрой 19. В толпе громко кричали, били в сковороды, ударяли пестиками в ступки, непристойно жестикулировали, явно пе желая допустить этого брака. О том, что подобные действа
стали в XIV в. атрибутом реальной жизни, свидетельствуют постановления французских провинциальных соборов. Соборы в Лионе (1321—1326 гг.), Реймсе (1328—1330 гг.), Авиньоне (1337 г.), Мо (1365 г.), Трегье (1365 г.), Бурже (1368 г.), Труа (1399 г.), Лангре (1404, 1481 гг.), раз эа разом возвращаются к этому обычаю, осуждают его и предписывают отлучать участников шаривари от церкви или же наказывать специальными штрафами 20.
Как видно из церковных документов, в XIV—XV вв. шаривари были направлены почти исключительно против повторных браков21. Они происходили преимущественно в городах, но со временем распространились и в деревне22. Участники шаривари либо вторгались в церковь во время бракосочетания и мешали совершению брачного обряда, либо окружали дом новобрачных, загораживали его окна трупами дохлых животных, учиняли драки; порой дело доходило и до убийств23. Церковные запреты шаривари успеха не имели. Единственное, что их порой предотвращало,— это выкуп, уплачивавшийся новобрачными. Не будучи способны искоренить этот обычай, церковные власти соглашаются в XV в. разрешать «мирные» шаривари при условии предварительной договоренности и за уплату специальных пошлин. Происходит как бы «социализация» шаривари. Разрешая их, власти исходят, видимо, из того, что, как замечал по другому поводу известный сорбоннский теолог Жан Жерсон, следует «помогать народу освободиться от глупостей», поступая так же, как поступают, когда бродит молодое вино: «чтобы бочка с таким вином не взорвалась, нужно вовремя выпустить из нее скопившиеся газы...» 24.
В чем внутренний смысл шаривари? Рассматривая этот обычай, культурологи не раз исследовали его генезис; на этой основе была выдвинута гипотеза о связи шаривари с древней традицией борьбы против нарушения брачных моделей и еще более архаичными представлениями о необходимости магических действий для поддержания установленного порядка жизни в целом. Так, по мнению Н. 3. Дэвис, К. Гинзбурга, М. Гринберга, Ж. Шифолё и др.25, шаривари были своеобразной реакцией молодежи той или иной местности на попытки «чужаков» (или вдовцов) ущемить ее приоритетные матримониальные притязания на юных невест либо же реакцией той же молодежи на любые «нечестивые» браки, например на браки девиц легкого поведения или браки известных «донжуанов», забеременевших женщин и т. п. В действиях молодежи видят при этом осуществление воли умерших предков, требующих (и магически помогающих) восстановить долженствующий «порядок вещей».
Более конкретная характеристика роли шаривари во Фран
ции стала возможной после сплошного анализа всех случаев бытования этого обычая в XIV—XVIII вв. Такое изучение обнаружило неоднородность функций шаривари в периоды до и после XVI в. Выяснилось, в частности, что отождествление участников шаривари преимущественно с молодежью оправданно лишь начиная с XVII в.2® До этого и особенно в XIV—XV вв. упоминания молодежи в связи с шаривари редки. Они вовсе отсутствуют в текстах соборных постановлений XIV—XV вв. В последних при характеристике шаривари используются весьма широкие обозначения: «vicini et allii»", «omnes et singulos parochianos vestros cujumscumque conditionis» 8e, «tarn clericis quam laicis» 2#. Лишь в отдельных грамотах того времени о помиловании вина за шаривари возлагается на «jeunes compaignons» 30. Видимо, прав А. Бюргьер, замечающий, что «вопреки излюбленному тезису фольклористов» молодежь нельзя считать главным участником шаривари в период, предшествующий XVII в.*1
Для XIV—XV вв. не подтверждается и направленность шаривари специально против браков с чужаками: осуждению подвергался тогда любой повторный брак ”. Наконец, представляется невозможным подобно К. Гинзбургу или Ж. Шифолё видеть в этом обычае следствия демографического спада и общей «нехватки» женщин 3\ И дело не только в том, что, как отмечалось выше, шаривари получили распространение уже в первой половине XIV в. и именно в тех провинциях (Лионнэ, Лангедок* Прованс), где сохранялось демографическое «переполнение». Ведь если целью участников шаривари было в то время предотвращение любых повторных браков, то данный обычай объективно вообще не увязывается с демографическим спадом, когда браки стараются поощрять, а не ограничивать. Шаривари же препятствовали увеличению числа повторных церковных браков. Как отмечалось в постановлении турского провинциального собора 1431 г., «многие вдовцы и вдовы предпочитают жить в конкубинате, не вступая в законпый брак из-за страха шаривари» 34. Ясно, что это ограничивало и брачную рождаемость. Как видим, однозначно связывать распространение этого обычая в XIV— XV вв. с «нехваткой» невест для молодежи было бы по меньшей мере неосторожным.
В функционировании шаривари, на наш взгляд, важнее иной аспект. Выступая против любых повторных браков, в том числе и тех, которые разрешала церковь35, участники шаривари — как молодежь, так и все взрослое население — объективно защищали идеальный канон моногамного христианского брака. В соблюдении этого канона они шли дальше официальных богословов, оказываясь гораздо нетерпимее к отклонениям от него. Такое было возможно лишь при условии, что сам этот канон во всех
своих элементах был глубоко усвоен в обыденном сознании. В этом смысле самое распространение шаривари во Франции XIV—XV вв. косвенно подтверждает общепринятость церковного брака как единственной законной формы супружеского союза. Церковный брак стал абсолютным идеалом не только для верхов, но и для низов общества, как для молодых людей, так и для людей зрелого возраста.
Не случайно утопический «Орден страстей господних» Филиппа де Мезьера, который должен был бы охватить членов всех сословий: аристократов, духовенство, крестьян, имел в отличие от обычных монашеских обетов и обет церковного брака36. Таковой брак в его идеальном воплощении выступал, по Мезьеру, приемлемым даже для клириков.
Всеобщее принятие церковной модели брака подразумевало, разумеется, строжайший запрет разводов и исключение повторных браков при жизни супругов. Какие бы то ни было индивидуальные склонности при выборе брачной партии (или же попытке отказа от нее) игнорировались и правом и практикой. При этом осуждались любые мезальянсы, с той лишь разницей, что одни из них — между членами разных сословий — чаще запрещались, а другие — в рамках одного и того же сословия (например, браки более знатных дворян с менее знатными, более именитых горожан с менее именитыми и т. п.) — лишь не рекомендовались ”. Превращение церковного брака в повсеместно признанную форму не предполагало, как видим, «либерализации» условий его заключения и расторжения и с этой точки зрения не поощряло роста брачности.
Было бы, однако, неверным думать, что идеал церковного брака определял все поведенческие стереотипы. Разрыв между идеалом и действительностью — обычное явление средневековья. Он обнаруживается во всех сферах жизни, и матримониальное поведение отнюдь не составляет в этом смысле исключения. Остановимся на этом подробнее.
В полном соответствии с каноном моногамного брака и в праве, и в массовом сознании очень резко осуждались любые формы супружеской измены. Женщине, совершившей прелюбодеяние, в XIV—XV вв. грозила смерть. Если ее застигал на месте преступления муж, он мог тут же убить ее; суд в таких случаях обычно освобождал мужа от наказаниязв. Допускалась также выдача виновной для осуществления казни ее же роду ”. Женщина, уличенная в адюльтере светским судом, могла быть повешена40. Случаи судебного преследования мужчин за прелюбодеяния встречались гораздо реже и, видимо, лишь тогда, когда их статус существенно уступал статусу оскорбленного мужа41. Тем не менее местные власти, и в том числе городские магистраты,
резко выступали против любых супружеских измен. В городах существовала своего рода «полиция нравов». Ее действия нередко пользовались поддержкой населения. Возглавленные молодежными братствами жители подвергали осмеянию, с одной стороны, прелюбодеев, с другой — обманутых мужей, которых именно в то время стали называть обидными кличками: «новами» (букв.: «наш друг»), рогоносцы, «голубые» (в противовес «желтым» — вавзятым развратникам) 4Z.
Столь же единодушно — и со стороны властей, и в общественном мнении — осуждаются в XIV—XV вв. разводы или же попытки мужей и жен проживать отдельно друг от друга. Именно такое обособление бывших жен служило нередко поводом для групповых изнасилований. Случалось, что невозможность добиться развода толкала кого-либо из отчаявшихся супругов на убийство43. А в то же время формально признавалась обязательной полная доверительность в отношениях между супругами44.
Не менее показательно и отношение к конкубинату. Право предписывало наказывать его тюрьмой4*, допускался и самосуд (вплоть до убийства виновных). Местные власти обыскивали дома подозреваемых, особенно клириков. Последние лишались своих должностей. Уличенных в конкубинате женщин заставляли носить платья особого цвета4*. Толпа предавала их осмеянию 47. Их попытки совершить аборт наказывались по суду48. Доведенные до безумия различными преследования эти женщины решались на детоубийство, грозившее им казнью49.
Еще определеннее совпадение позиций властей и населения по отношению к случаям изнасилования. Несмотря на то что судебные иски по таким казусам из-за боязни огласки предъявлялись пострадавшими лишь изредка, число соответствующих судебных дел во Франции — особенно после 40-х годов XV в.— было весьма велико50. По подсчетам Ж. Росио, в Дижоне (типичном французском городе) в 1436—1486 гг. в среднем каждый второй мужчина в возрасте от 18 до 24 лет хоть раз участвовал в изнасиловании 51. Среди участников насилия здесь преобладали холостяки (из 450 идентифицированных мужчин холостыми были 214, женатыми — 18); большинство их были ремесленниками (ткачи, валяльщики, мясники, ювелиры), поденщиками или клириками. В 80% случаев изнасилования бывали групповыми (в них участвовало от 2 до 15 человек) и совершались обычно ночью. Под предлогом сторожевого «обхода» или без всякого предлога участники насилия врывались в дом, где находилась одинокая женщина, вдова или оставшаяся одной на время отлучки мужа молодая женщина. Иногда насилия совершались в присутствии запуганных родичей жертвы. Сами жертвы чаще всего принадлежали к низшим (или средним) слоям общества5*.

Виновные в изнасиловании наказывались по суду, хотя и не «лишком сурово: им грозили несколько месяцев (или недель) тюрьмы, либо штраф, либо розги. Более строго в судах преследовались только насилия над девочками до 14 лет и над почтенными матронами53. Страшнее была угроза мести со стороны родственников опозоренной женщины. Самосуд и убийство насильников случались, видимо, не очень редко: в актах помилования в Лангедоке не раз упоминаются убийства насильников родственниками пострадавших 54. Несмотря на это, в середине и конце XV в. индивидуальные и групповые изнасилования женщин стали обычным явлением, особенно в городах. Для молодых мужчин участие в них нередко превращалось как бы в «пропуск» в среду сверстников или в молодежный союз ”. Поучительна относительная либеральность светских и церковных властей: о ней свидетельствует не только мягкость наказания (в частности, редкость в числе санкций изгнания из общины), но и частота случаев, в которых местный епископ или герцог вовсе амнистировали виновных5в. Создается впечатление, что в середине XV в. к изнасилованиям как бы притерпелись и стали воспринимать гораздо спокойнее, чем еще столетие назад57.
Сходная непоследовательность обнаруживается и в отношении к некоторым другим отклонениям от канона брачно-семейной жизни. Наиболее очевидно это в применении к повторному браку. Так, уже упоминавшийся Э. Дешан называл тех, кто вступал второй раз в брак, «дважды сумасшедшими» и «несчастней-, шими» людьми и, во в то же время констатировал, что ему известны многие случаи, когда после смерти одного из супругов брак заключался и в третий, и в четвертый, и даже в пятый раз и.
Солидный парижский буржуа, безымяпный автор «Трактата о домашнем хозяйстве и семейной морали» (начало 90-х годов XIV в.), взялся за перо, когда в весьма пожилом возрасте женился повторным браком на 15-летней девушке из знатного дома. Целью своего труда он считал не только предотвращение ошибок в поведении молодой жены; его особенно беспокоило, как сложится ее жизнь в будущем, после его смерти, когда она, как он не сомневался, выйдет снова замуж и обретет детей от нового супругав0; этот следующий муж может оказаться грубым и несправедливым; обиды с его стороны автор трактата советует переносить со смирением: «Не сетуй на судьбу; уйди к себе, поплачь, пожалуйся Богу» ®*. Повторный выход замуж фигурирует в этом трактате как нечто само собой разумеющееся и в более общем плане. «Когда женщина теряет своего первого мужа,— говорится в трактате,— она находит обычно второго, чтобы не быть долго в состоянии, при котором ее никто не охраняет и не
подает ей совета; и это тем более необходимо и оправданно в случае, если она потеряет и второго мужа» *\
Не следует, конечно, думать, что многократные браки были абсолютно общим явлением. По наблюдениям Р. Фоссье, в южношампанской деревне первой половины XV в. средняя длительность брака достигала 20 лет, что сокращало возможность повторных браков83. Тем не менее, по подсчетам Ж. Росио, в Дижоне 30—80-х годов XV в. браки молодых мужчин с богатыми вдовами составляли не менее 15% “. Особенно учащались повторные браки после демографических кризисов, связанных с эпидемиями или военными бедствиями, когда, как, например, в Меце в 1484 г., многие богатые женщины выходили замуж, по словам хрониста Jehan Aubrion, «по-дикому» (sauvagement), т. е. за чужаков, бедняков и безродных, и вдова, которая «стоила» 25 тыс. франков, брала в мужья того, кто не имел за душой ничего*5.
Не приходится, однако, забывать, что повторный брак в случае смерти одного из супругов, хотя и осуждался общественным мнением, не встречал формальных препятствий со стороны светских и церковных властей. В отличие от этого конкубинат, как мы видели, дружно порицался и в праве и в обыденной практике. Тем любопытнее терпимость по отношению к нему в повседневной жизни.
Распространенность конкубината во Франции XIV—XV вв. была весьма значительна. Некоторые из ряда вон выходящие случаи конкубината конкретно описаны. Так, богатый горожанин Тулузы J. Sudre вовсе не имел законной супруги и многие годы жил с конкубиной Кларойвв. Сына шателена Trapani связывала, по словам современника, с 15-летней Garita de Manfrida «взаимная и честная любовь», и он относился к своей сожительнице как если бы она была его законная супруга". В ряде случаев существование конкубината подтверждается налоговыми списками, в которых в качестве особой категории налогоплательщиков фигурируют бастардыи8, а также материалами завещаний. Например, в Лиониэ XIV—XV вв. в среднем в каждом 18-м мужском завещании имеются распоряжения о прижитых в конкубинате незаконных детях; в среде рыцарства такие распоряжения еще чаще: они встречаются в каждом седьмом завещаниив9. Как уже отмечалось, весьма частыми были конкубины у клириков: в Дижоне XV в. от некоторых из таких конкубин власти потребовали поселения в публичных домах и соответствующей регистрации70. Однако, судя по сицилийским материалам в., из 100 мужчин, признававших наличие бастардов, лишь 32 были клириками, а 50 — отцами семейств и 14 — холостяками. Среди их конкубин половину составляли служанки, 25 % “ рабыни и 10% — замужние матроны 7‘.

Уже из этих данных очевидно, насколько обычными — несмотря на всеобщее осуждение — были тогда конкубинат и адюльтер. Фарсы, нравоучительные и другие литературные произведения XIV в. буквально перенасыщены их описанием72. По мпению Анри Бреза, мужчины видели в этом некое молодечество, на которое их супруги смотрели сквозь пальцы ”.
Но особенно глубокий разрыв между общепризнанным идеалом и повседневностью обнаруживается при знакомстве с таким явлением, как проституция. Несовместимость ее с каноном моногамного христианского брака, принятым, как отмечалось, на всех общественных уровнях, совершенно очевидна. Недаром, однако, говорят о своеобразии средневековой ментальности. Исключая ДРУГ друга с позиций нашей логики, представление о моногамии и представление об оправданности (или даже необходимости) проституции вполне сочетались в сознании людей того времени.
Это сочетание отнюдь не было особенностью «простецов». Оно обнаруживается в картине мира, присущей любому социальному слою. Так и королевские ордонансы, и городское право, и общественное мнение рассматривали публичные дома как оправданное явление, необходимое, чтобы «избежать худшего». Как говорилось, например, в постановлении от 1487 г. магистрата города Романа (к югу от Лиона) об открытии (на общественные средства) еще одного публичного дома, он был создан «ради общественной пользы» (pro servicio reipublicae eiusdem villae) 7*.
За год до этого в Дижоне должностные лица, арестовавшие содержанок, которых имели местные священники, были отлучены местным епископом от церкви 75. По мнению епископа, эти женщины делали нужное дело. Виновные в «плохом обращении» с женщинами легкого поведения или их незаконном изгнании из городов наказывались и светскими судами7в. Даже богословы признавали уже с конца XII в. законность получения проституткой платы за свой «труд», хотя и осуждали его как таковой77. Владельцами публичных домов выступали то общины в целом, то отдельные епископы или аббаты, то знатные фамилии, то некоторые купцы или королевские чиновники. Сами публичные дома размещались открыто, в лучших местах города, нередко вблизи от здания суда или магистрата78. Общее расширение проституции и снятие преград в создании публичных домов относятся к рубежу XIII—XIV вв. Первое упоминание «славных домов» в городских статутах относится к 1252 г. (город Ант). В судебных документах папской курии в Авиньоне о них систематически говорится с 1326 г.
Особенно многочисленными были проститутки на юге Франции. Их можно было там встретить и в городе и в деревне. (Как утверждает Ж. Шифолё, в Провансе XIV в. не было ни
одного села без борделя7#.) В Дижоне середины XV в. было зарегистрировано более 100 публичных женщин, столько же в Авиньоне, в Лионе — не менее 70—80, в Реймсе — около 60, в Амьене — около 50, в Апте не менее 30, в сравнительно небольшом Тарасконе — не меньше 12, иными словами, в некоторых местах (в частности, в Дижоне и Тарасконе) на каждые 100—200 жителей приходилось по проститутке80. Часть этих женщин жила в специальных публичных домах, другая обслуживала бани, третьи содержались в небольших «домах терпимости», принадлежавших сутенерам, четвертые имели собственные жилища и принимали «на дому» 81. Запрет существования публичных домов и проституции относится во Франции лишь ко второй половине XVI в. (Амбуазский эдикт 1560 г.).
Среди посетителей публичных домов, судя по судебным разбирательствам, которые предпринимались при нарушении в них порядка, встречались мужчины всех возрастов (от 18 до 40 лет) и всех социальных классов (ремесленники, поденщики, купцы). Особенно много было молодых холостяков, иммигрантов и клириков ®\ Опираясь на сохранившиеся свидетельские показания, Ж. Росио утверждает, что для неженатых мужчин среднего класса посещение публичных домов представляло в середине XV в. обычное (а не постыдное или хотя бы требующее сокрытия) дело. И сверстники, и даже нотабли видели в нем признак физического здоровья и делового и морального благополучия. Наоборот, молодого мужчину, не появлявшегося в публичном доме, начинали подозревать в том, что он болен, либо имеет постоянную конкубину (что неприличнее), либо слишком стеснен в средствах83. С женатых, застигнутых у проституток, полагалось взимать штраф, хотя соблюдалось это далеко не всегда и они также входили в число завсегдатаев публичных домов. Посещать их было в обычае и у вельможных особ. По словам Г. Шате- лена, Филипп Добрый повелел включить в счета его герцогских расходов, предпринятых по случаю пребывания в Валансьене английского посольства, траты на посещение членами этого посольства, как и сопровождавших их родственников, публичных бань города; при этом подчеркивалось, что в ожидании высоких гостей в банях должно быть все устроено «сообразно с тем, что потребно будет в служении Венере, и все пусть будет наиотборнейшее» 8\ Й. Хёйзинга, ссылаясь иа Базена, замечает даже, что в ту пору благопристойность считалась «неподобающей» члену княжеского рода85.
Среди проституток абсолютно преобладали дочери бедных крестьян и ремесленников в возрасте от 15—17 до 30 лет. Примерно половина из них — жертвы насилий, которым они подверглись в ранней молодости, и им приходилось либо находиться на
содержании, либо же искать прибежища в публичном доме**. После 30 лет многие из проституток добивались удачного замужества: раскаяние считалось достаточным для «очищения» от грехов прошлого87.
Было бы упрощением видеть в широком распространении публичных домов во Фраиции XIV—XV вв. лишь проявление обычной дихотомии долженствующего и существующего; столь же неоправданно сводить дело к двуличию христианских иерархов и светских властителей, «говоривших» одно, а «делавших» противоположное 88. Перед нами более сложное явление средневековой культуры. В нем выражается свойственное тому времени убеждение в неизбывном несовершенстве человеческой натуры. Будучи изначально грешен, человек может духовно усовершенствоваться лишь ценой напряженнейших интеллектуальных и физических усилий. Мир наполнен соблазнами, частью дьявольскими, частью ниспосланными богом во испытание чистоты праведников, над которыми ведь тоже висит угроза греха. Сложна иерархия этих соблазнов: перед одними способны устоять лишь самые совершенные, преодолеть другие по силам и простецам. Как известно, последнее представление пронизывало учения ряда еретических сект и нищенствующих орденов XIII—XV вв.—от катаров до францисканцев и доминиканцев.
Оно же в той или иной мере присутствовало и во всеобщей картине мира, создавая базу для иерархии идеалов и норм поведения. Высшие из этих идеалов предполагали недостижимое для рядового мирянина (или даже клирика) исполпепие всех горпих заветов, другие —менее возвышенные — допускали (или даже извиняли) следование соблазнам гретпой плоти. Если при этом удавалось «избежать худшего», не допустить «смертного греха» или тем более «сократить» масштабы греховного поведения, это уже было достижением, оправдывающим соответствующие поступки. С точки зрения этой логики отступления от идеала моногампого церковного брака, характерные для значительной (если не основпой) массы населения, казались, во всяком случае, естественными. В зависимости от «точки отсчета» в них можно было видеть не только прегрешения, ио и, наоборот, свидетельства преодоления худших соблазнов и, следовательно, моральное достижение.
Но для понимания распространенности во Франции XIV— XV вв. проституции (как и изнасилований, и конкубината) сказанного, конечно, недостаточно. Какие другие реалии питали тогда это явлепие? Остановимся вначале на своеобразии положепия женщины.
Говоря в предыдущей главе о гтя^у?-0 »»вдпины в XI—XIII вв., мы уже отмечали, что известное укрепление престижа женщины внутри семьи (в связи с успехами моногамного брака) не пред
отвратило в тот период общей социальной приниженности женщины. Как изменилась эта ситуация во Франции XIV—XV вв.? Не претендуя на сколько-нибудь полное обозрение статуса женщины в это время, отметим лишь наиболее очевидные тенденции.
Судя по ученой светской литературе, кризис куртуазных ценностей и рыцарского культа дамы, наметившийся уже в конце в., в XIV—XV вв. достиг своего апогея. Одпо из ярких свидетельств этого — полемика вокруг идей Жана де Мена. Напомним, что написанную им вторую часть «Романа о Розе» пронизывает идея превосходства плотской любви над любовью куртуазной; рыцарский культ дамы предается осмеянию, девственность — проклинается, целомудрие изображается как обветшалое и нелепое понятие, противоречащее заповедям «Природы». Неслучайно в качестве постоянных союзников Амура Жан де Мен выводит Притворство (Faux-Semblant) и Скрытность (Bien-Ce- ler). Фигурирующая в романе мать Амура Венера считает недопустимым, чтобы жены хранили верность мужьям (как, впрочем, и мужья — женам). В XIV—XV вв. эти идеи Жана де Мепа не раз подвергались критике. Против них выступали, с одпой стороны, богословы ®9, с другой — светские писатели90. Тепден ции подчеркивать неизбывную порочность женской природы противодействовало и усиление культа Богоматери 31.
Тем не менее антифеминистские и антиматримоштальиые воззрения формулировались в это время очень резко. Вот что писал, например, Э. Дешан. «Я хорошо знаю,— писал он,—что сердце ни льва, ни леопарда, ни иного хищника, ни самого религиозного из людей, пе так верно себе, как верпа себе женщина. (Она извечно творит одно и то же.) Женщиной были погублены и царь Соломон, и первый человек, и весь род людской. И нет такого в мире, чего не смогла бы погубить женщина. Ею были преданы и могущественнейший Самсон, и неистовый Геракл, и царь Давид. Она же довела до могилы Мерлина. Никто не смог спастись от женского злоязычия... И многих смелых и достойных людей погубили либо любовь, либо брак...» 02 В соответствии с этим взглядом на женщину Дешан всячески порицает брачный союз с пей, сравнивая всякий брак с сумасшествием, с самоубийством, с серважем, рабством и тому подобными бодами 93. В большинстве случаев Дешап обращается с призывом к мужчинам воздерживаться от брака. При этом он замечает, что свобода от брачных уз ничуть не мешает мужчине обрести женщину, когда он «возжаждет» 94. Но в некоторых балладах Дешап советует избегать брака и женщипам ”. В общем его идеалом оказывается холостое состояние, не исключающее при этом внебрачных связей, особенно для мужчин. Именно мужчппа — главное действующее лицо в лирике Э. Дешана. Женщина — лишь
объект мужских страстей. В качестве такового она может быть и предметом мужского поклонения, и источником мужских страданий, вызванных неудовлетворенной страстью. Но это — до брака. Брачные узы — погибель и для мужчины, и для женщины. Противостоит же браку, с точки зрения Э. Дешана, свободная любовь.
Нетрудно понять, что в рамках этого взгляда оправданы и конкубины, и содержанки, и даже проститутки. Вероятно, Дешан сознавал нереалистичность своих призывов ко всеобщему безбрачию. Самая решительность его призывов объяснялась, думается, отчасти тем, что поэт сознавал относительную неуязвимость церковного брака как общепризнанного института. И все же не пройдем мимо того факта, что Дешан, писавший в конце XIV — начале XV в., т. е. во времена, которые были периодом острой нехватки человеческих ресурсов, ничуть не задумывался над проблемой умножения браков. Это тем более заслуживает внимания, что воззрепия Дешана не представляли во Франции XIV— XV вв. чего-то исключительного.
Широко распространенный сборник новелл «15 радостей брака» (рубеж XIV—XV вв.) представлял еще более острую, чем у Де- шапа, сатиру на этот институт. В этом сборнике на конкретных примерах рассматривались все мыслимые варианты брака — по любви, по расчету, при мезальянсах, без них, когда муж старше жены, когда жена старше мужа и т. п. И все они рано или поздно сводились, как свидетельствует автор, к обману, к супружеской измене, к моральным, физическим и материальным невзгодам, от которых нет спасения. Виною всему опять-таки — женщина, ее легкомыслие, жадность, эгоистичность, похотливость9в.
Против подобных обвинений в адрес женщин резко выступала Кристина Пизанская, писавшая, что «мужчины ополчаются против женщин из-за собственных пороков и телесных изъянов, из зависти или даже из удовольствия, которое опи получают от клеветы» 97. Но и Кристина оценивала брачные узы в высшей степени критически: «Для многих женщин из-за грубости мужей безрадостная жизнь в браке намного тяжелее, чем жизнь ра- быпь у сарацинов» 98. Расходясь в объяснении невзгод супружества, писатели XIV — начала XV в. сходились, как видим, в призиапип неравноправия супругов, в констатации сугубо подчиненного положения женщины в семье. Анонимному автору «Трактата о домашнем хозяйстве и семейной морали» или же шевалье Делатур Лапдри безропотная покорность жены мужу казалась необходимым условием супружеского счастья". Кристина Пизанская видела в этом вопиющую несправедливость. Но самый факт бесспорного верховенства мужчины в семье никто не оспаривал.

Значит ли это, что статус женщины в семье ухудшился по сравнению с предыдущим столетием? На этот вопрос трудно ответить однозначно. Ни одно из приводившихся выше свидетельств женской приниженности не содержит данных, на основании которых его можно было бы квалифицировать как характеризующее некое новое явление; все, о чем идет речь, явно существовало и в XIII в. Изменилось, видимо, лишь восприятие женского неравноправия. В XII—XIII вв. необходимость для жены подчиняться мужу не вызывала сомнений, казалась бесспорной. В XIV—XV вв. такое подчинение, видимо, перестало представляться само собой разумеющимся. Развернулась полемика об истоках и оправданности такого подчинения. Его масштабы, вероятно, не увеличились. Но осознание ущербности женского статуса — по крайней мере у тех, кто задумывался над этим сюжетом — не могло не наложить негативный отпечаток иа восприятие женщиной ее положения.
К тому же приниженность женщины в семье осложнялась сохранением сложившейся в прошлом ущербности ее социальных и правовых возможностей. Анализируя многочисленные завещания, составлявшиеся в XIV—XV вв. жителями Лионнэ, М. Т. Лор- сен выявила громадные различия между мужьями и женами при реализации принадлежавших им имущественных прав. Величина денежного богатства, которое передавали своим наследникам мужчины, составляла в среднем у рыцарей 535 ливров, у неблагородных 40 ливров. В завещаниях женщин эти цифры были равны соответственно 137 и 28 ливрам. В общей массе завещаний мужчинам принадлежало (в тех же группах) 65—75% завещаний, женщинам — лишь 10—28% 10°. Другую форму женской приниженности выявил по авиньонским завещаниям того же времени Ж. Шифолё. Он обнаружил существенное различие в волеизъявлениях жен и мужей. Мужья в четверти всех исследованных Шифолё текстов завещал* похоропить себя в родовых склепах, отдельно от жены. Лишь в 7% завещаний они распоряжались в пользу совместного с женою захоронения. В женских завещаниях соотношение распоряжений было почти прямо противоположным: в четверти случаев предполагалось захоронение вместе с супругом; правда, желание быть захороненной там же, где и родители, обнаруживается почти столь же часто, как и у мужчин,— в 20% случаев 101. Тем не менее различие жен и мужей в степени «растворения» в семье выступает здесь достаточно ярко.
В XIV—XV вв. женщины вовсе не встречались в числе слушательниц западноевропейских университетов 10\ Не участвовали они и в молодежных объединениях 10\ Поучительно семантическое различие термина «joyeux» в применении к молодым муж
чинам и женщинам. Hommes joyeux — престижное обозначение молодых мужчин, участвовавших в городских или деревенских молодежных союзах. Filles joyeuses — уничижительный термин, которым именовались уличные девки. В общем в характеристике женского статуса во Франции XIV—XV вв. оценка, идущая от Хёйзинги и подчеркивающая в нем черты ущербности, представляется нам гораздо более обоснованной, чем некоторые последующие суждения, в которых предлагалось признать его заметное улучшение.
Особенно это касается женщины из низов. Часто цитируемое высказывание Кристины Пизанской, по слоылм которой простая крестьянка или горожанка, несмотря на свой тяжкий труд и грубую пищу, чувствовала себя в жизни «более уверенно» и была «более обеспеченной», чем некоторые высокопоставленные дамы104, представляло, конечно, лишь литературный образ; Кристине он был нужен, чтобы привлечь внимание к неравноправию мужчин и женщин в высших к кассах. В большинстве же случаев светская литература XIV в., по традиции, игнорировала жизненные реалии бедных крестьянок и горожанок. В отличие от этого документальные данные ясно свидетельствуют об их бедственном положении, особенно тех из них, кто были холостыми или вдовыми. Труд таких женщин по найму оплачивался вдвое ниже мужского105. Их доля среди низших слоев городского населения была неизмеримо выше их доли среди имущих10*. Овдовение почти всегда означало для женщипы и обеднение 107, тем более что пользоваться имуществом, нажитым вместе с умершим мужем, вдова могла обычно лишь при отказе от повторного брака. Эта социальная и экономическая приниженность женщины вообще и женщины из низов в частности, несомненно, способствовала практике конкубината и распространению проституции и изнасилований.
Определенную роль в бытовании этих явлений играла, видимо, и специфика сексуальных норм в обществе того времени. Говори о ней, Й. Хёйзинга писал: «В основном... отношение к любви даже среди людей высших сословий оставалось весьма грубым. Повседневные обычаи все еще отличались простодушным бесстыдством, которое в более поздние времена уже но встречается...108 Но вся эта грубость вовсе пе есть пренебрежение к идеалу. Так же как и возвышенная любовь, распущенность имеет свой собственный стиль, и к тому же достаточно древний. Этот стиль может быть назван эпиталамическим» 109. Раскрывая данное понятие, Хёйзинга акцентирует внимание на отсутствии табу на «непристойности» в словах it делах, на терпимости к проявлениям эротической страстности и на возможности публичного осмеяния идеалов целомудрия.

По отношению к высшим сословиям эта характеристика сохраняет свое значение и сегодня. Иначе обстоит дело с суждениями Й. Хёйзинги, касающимися сексуального поведения простолюдинов. «Для низших сословий,—пишет он,—обуздание непотребства возлагалось на церковь, которая делала это с большим или меньшим успехом» и0. В свете вновь собранных данных вряд ли можно удовлетвориться столь лаконичной формулой, тем более что она, пожалуй, упрощает реальную ситуацию. С одной стороны, народными массами — как, впрочем, и высшими сословиями — был освоен (и усвоен) идеал моногамного церковного брака. Однако, с другой стороны, в сознании и тех, и других существовало представление (или даже убеждение) в допустимости, по крайней мере для мужчин определенных возрастов, широкой сексуальной свободы 111. Это представление сохранялось в XIV—XV вв. независимо от «большего или меньшего успеха» в деятельности церкви. Оно было элементом общей картины мира и как таковое сказывалось в повседневной практике.
В результате всего этого сексуальное поведение, допускавшее (или даже поощрявшее) конкубинат, проституцию, изнасилования, оказывалось своеобразным конкурентом законного брака 112. Это была совсем иная «конкуренция», чем та, с какой можно было столкнуться 200—300 лет назад. Тогда сосуществовали (хотя и не «на равных») две альтернативные формы брачно-семейного поведения, каждая из которых обладала (в неравной мере) атрибутом нормативности. Ныне норму воспроизводила только модель церковного брака. Конкурирующие с ней формы поведения были заведомо маргинальными, нормативно отвергнутыми. Тем не менее формальная отвергнутость не только не исключала их, но даже обеспечивала им определенный modus viveiidi. Они воплощали собой греховную линию человеческого поведения, которую надлежало преодолевать, но которая в той пли иной мере пеизбежна для всякого смертного. Поскольку же эти формы поведения единодушно признавались греховными, они не подрывали, но, наоборот, укрепляли престиж церковного брака как единственной «праведной» формы брачно-сексуальных отношений. И лишь те, кого судьба против их воли обрекала постоянно жить в этом грехе, могли испытывать чувство ущербности.
Учитывая, что конкубинат, проституция, изнасилования были столь широко распространены в XIV—XV вв.—в кризисный период французской истории,— естественно задаться вопросом об их связи с экономическими, политическими и демографическими кризисами. К сожалению, уяснить сколько-нибудь точно меру взаимной коррелированности всех этих явлений не позволяет отсутствие необходимых серийных данных. Если же привлечь
те грубые наблюдения, которыми мы располагаем, то придется констатировать, что о прямой зависимости между альтернативными церковному браку формами сексуальной жизни и отмеченными кризисными явлениями говорить трудно. В самом деле, проституция и насилия над женщинами достигают, как отмечалось, апогея в середине и во второй половине XV в. Это было время успешного для Франции завершения Столетней войны, время политической стабилизации и экономического и демографического подъема. Если допустить, что именно этот подъем благоприятствовал отмеченным явлениям, то как быть с тем фактом, что начало их широкого распространения (середина XIV в. для проституции, начало XV в. для изнасилований) приходится, наоборот, на пики кризиса? Очевидно, однозначной связи между демографическим и социально-экономическим положением, с одной стороны, и альтернативными церковному браку формами, с другой —в XIV—XV вв. ие существовало.
Зато, иа наш взгляд, распространение этих форм в определенной мере зависело от относительной численности холостяков. Следуя представлению о сравнительно высоком возрасте вступ- лепия мужчин в первый брак в XII—XIII вв., специалисты нередко пишут об известном снижении этого возраста в XIV— XV вв. (особенно в послечумный период), что предполагает и сокращение доли холостяков113. Между тем, как отмечалось в предыдущей главе, во Франции XII—XIII вв. первый брак отнюдь не был поздним: девушки выходили замуж около 15 лет, мужчины вступали в церковный брак обычно между 18 и 21 годом. Если же учесть существование в XII—XIII вв. параллельного с церковным неофициального брака, то станет ясно, что доля холостых не могла тогда быть значительной. Что изменилось в атом отношении в XIV—XV вв.?
К сожалению, данные о возрасте первого брака во Франции ,»того времени очень немногочисленны и носят преимущественно •..азуальпый характер. Тем не мепее они дают некоторое представление о принятых нормах. Изучив обширную серию налоговых и генеалогических документов Перигора за XIV—XV вв., А. Игуне-Надаль констатировала, что уже в дочумный период в. мужчины женились чаще всею после 25 лег. При браках после 25 лет (видимо, этот возрастной рубеж считался переломным) возраст жениха могли в нотариальных записях и опустить, ибо брак мужчины после 25 лет воспринимался как нормальное явление. В тех же случаях, когда жених был моложе, подчеркивалось, что он «не достиг еще и 25 лет», т. е. вступает в брак необычно рано. После чумы 1348 г., по данным А. Игуне-Надаль, возраст женихов в Перигоре ненадолго понизился, но к концу в. оп вновь превышает 25 лет. Возраст невесты в пери-
горских архивах указывался реже; однако, по косвенным данным, девушки выходили здесь замуж начиная с 15 лет и, как правило, задолго до 25 лет114. Более конкретно обычный возраст невест удалось выяснить JI. Штуфу: судя по арльских архивам, на протяжении XIV—XV вв. в Арле выходили замуж обычно около 15 лет1*5. Этот же возраст — 15—16 лет — преобладал у невест в Реймсе XV в.11в В Дижоне второй половины XV в. возраст в 15 лет также считался обычным для первого замужества, но средний возраст невест составлял там 21,5 года и постепенно повышался (до 22,5 года в 1550 г.) ит. В среде городской верхушки Лиможа девушки выходили замуж около 20 лет118, в Аррасе — между 16 и 21 годом. Сходные суждения находим на рубеже XIV—XV вв. у Э. Дешана: типичная joeune feme имеет от роду 15 лет. Видимо, именно с этого возраста девицы считались «на выданье» 11в. Примерно те же оценки встречаем и у анонимного автора трактата «О домашнем хозяйстве...» (90-е годы в.) 120. В общем по сравнению с XII—XIII вв. обычный возраст первого брака у женщин несколько повысился, но в целом он оставался относительно низким (15—21 год).
По-иному обстоит дело с возрастом первого брака у мужчин. Данные А. Игуне-Надаль по Перигору (женитьба около 25 лет) подтверждаются материалами Дижона: в 1440—1500 гг. для 300 мужчин моложе 30 лет, принадлежавших к «среднему классу», возраст первого брака составлял в среднем 26,8 года; в эти же примерно годы в 241 семье, где возраст супругов известен, в 85,5% случаев муж был старше жены на 7,9 года; в целом же за 100 лет — с 1450 по .1550 г.— средний возраст первого брака у мужчин оставался в Дижоне почти неизменным — около 24—26 лет1И. Примерно в этом же возрасте (или еще позднее) заключали в XV в. свои первые браки мужчины в Реймсе и в Лиможе 122.
С учетом исчезновения реликтов гражданского брака это означает, что доля мужской молодежи, остававшейся в XIV— вв. в холостом состоянии, резко выросла по сравнению с двумя предшествующими столетиями. Тогда вне брака оставалась лишь часть тех, кто не достиг 18—21 года. Ныне холостяками были не только они, но и основная масса мужчин 22—24 лет. Внебрачное состояние длилось для них по 10—12 лет после наступления половой зрелости. Следовательно, по отношепию к XIV—XV вв. надо говорить не о сокращении доли холостых мужчин, но, наоборот, об ее значительном увеличении. Если исходить из обычного допущепия, согласно которому доля детей и молодежи до 25 лет составляла примерно половину всего средневекового населения, а доля подростков от 15 до 25 лет — примерно чет
верть населения, то окажется, что едва ли не 20—25% всех молодых мужчин оставались в XIV—XV вв. холостыми.
Что касается доли холостых мужчин во всех возрастных классах, то нельзя исключить, что она была сопоставима с долей холостых мужчин во Флоренции начала XV в.— около трети лиц мужского пола старше 14 лет123. Все это не идет в сравнение с тем, что считается типичным для последующих трех столетий — XVI—XVIII в.,—в течение которых преобладал очень поздний брак и у мужчин, и у женщин, и очень высокая доля холостяков (см. ниже, гл. 5). Тем не менее преуменьшать значение резкого роста доли холостых мужчин не приходится. Именно с этим феноменом были, на наш взгляд, связаны многие особенности брачно-сексуального поведения во Франции XIV—XV вв., и он же имеет немалое значение для понимания демографического тренда этого времени.
Касаясь первого из названных аспектов, отметим непосредственное воздействие, которое не могло не оказывать обилие холостых мужчин на распространение конкубината, домов терпимости и насилий над женщинами. Лишь в этих формах удавалось холостякам найти хоть какую-то замену браку. Только таким образом могли они употребить свою сексуальную энергию т. Чем заметнее увеличивалась доля холостяков, тем острее становилась проблема их «умиротворения». Конкубинат, проституция, насилия объективно превращались в своеобразный «предохранительный кланан», использование которого позволяло обществу защищать законный брак от агрессивных поползновений со стороны холостяков. Отчасти отсюда рождалась терпимость ко всем маргинальным формам половых отношений. С помощью них надеялись обеспечить стабильность, устойчивость законного брака для основ до ii части населения. Удавалось это, естественно, не всегда. Адюльтер и насилия над замужними ясно об этом свидетельствуют. Тем не менее главной тенденцией оставалось укрепление моногамного брака, чему маргинальные формы объективно лишь содействовали.
Переходя теперь ко второму аспекту, касающемуся демографических последствий обилия холостяков, отметим прежде всего наиболее очевидное. Холостой статус значительной части молодежи во Франции XIV—XV вв. олначал заметное ограничение роста населения. Как известно, повышение возраста первого брака —наиболее часто встречающееся в традиционных обществах средство регулирования рождаемости. Сколь бы терпимо не относились к бастардам, число детей, появлявшихся на свет в союзах, не признававшихся законными, бывало всегда меньше обычного. Поэтому с повышением принятого возраста первого брака рождаемость неизбежно сокращалась. Ги Буа, придававший возрасту

первого брака значение не только регулятора рождаемости, но и важнейшего показателя демодинамики, утверждал даже, что в традиционных аграрных обществах увеличение этого возраста свидетельствует о росте средней длительности предстоящей жизни и сокращении числа мест для хозяйственного устройства молодых семей 1И.
Парадоксальность демографической ситуации во Франции XIV—XV вв. состоит, однако, в том, что хотя повторяющиеся социально-политические и демографические кризисы, несомненно, могли создавать немало таких «свободных мест», вновь принятый в это время возраст первого брака не поощрял, по, наоборот, ограничивал возможность образования новых семей и соответствующий прирост населения. Можно, конечно, допустить, что военные и чумные опустошения создавали немалые трудности в хозяйственном использовании освободившихся земель. Тем не менее почти невероятно, чтобы только эти трудности смогли предотвратить рост новых хозяйств (в частности, животноводческого профиля) 128 до такой степени, чтобы это сказалось на повышении возраста брака. Видимо, дело в гораздо более сложных особенностях всей социально-демографической системы, почему- то нацеленной в эти столетия на ограничение доли состоящих в браке и сокращение рождаемости. (Напомним, что мы сталкивались с такими ограничениями и в условиях заключения и расторжения брака, и в обстоятельствах вступления в повторный брак.)
Осмысливая эти особенности, необходимо, конечно, учитывать хронологическую и локальную специфику. Нельзя забывать, что, как отмечалось выше, непосредственно после острых демографических спадов возраст первого брака временно понижался, обеспечивая некоторую компенсацию потерь в численности населения ,27. Однако впоследствии он вновь возвращался к принятым цифрам, демонстрируя их устойчивость в масштабе всего периода. По-видимому, черты социальной и демографической системы, заставлявшие сдерживать рост брачности и рождаемости, были во Франции XIV—XV вв. не конъюнктурными, но структурными, вызванными к жизни взаимодействием всех элементов этих систем. Чтобы проверить это предположение и объяснить, почему в период войн, эпидемий и хозяйственных кризисов демографический механизм Франции был ориентирован на сдерживание роста населения, обратимся к изучению численности детей и средней длительности жизни.
7 Ю. Л. Бессмертный
<< | >>
Источник: Ю. Л. Бессмертный. Жизнь и смерть в средние века. 1991

Еще по теме Модель брака и брачность. Статус женщины:

  1. Модель брака и брачность
  2. Модель брака и брачность
  3. СУПРУЖЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ И СТАТУС ЖЕНЩИНЫ
  4. Мужчины, женщины и статус
  5. Низкий статус женщин в организациях и отсутствие у них власти
  6. § 7. Отсрочка отбывания наказания беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей
  7. Льготы, гарантии и компенсации беременным женщинам и женщинам, имеющим детей
  8. Перевод на другую работу беременных женщин и женщин, имеющих детей в возрасте до полутора лет
  9. § 8. Отсрочка отбывания наказания осужденным беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей
  10. Статистическое изучение брачности и разводимости населения
  11. § 6. Отсрочка отбывания наказания беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей
  12. Уголовная ответственность работодателя за необоснованный отказ в приеме на работу или увольнение беременной женщины или женщины, имеющей детей в возрасте до 3 лет
  13. § 2. Движение смертности, рождаемости и брачности во время революций
  14. НЕОБОСНОВАННЫЙ ОТКАЗ В ПРИЕМЕ НА РАБОТУ ИЛИ НЕОБОСНОВАННОЕ УВОЛЬНЕНИЕ БЕРЕМЕННОЙ ЖЕНЩИНЫ ИЛИ ЖЕНЩИНЫ, ИМЕЮЩЕЙ ДЕТЕЙ В ВОЗРАСТЕ ДО ТРЕХ ЛЕТ (ст. 145 УК РФ).