<<
>>

Демографические процессы в XVI—XVIII вв.


Три столетия, непосредственно предшествующие Великой французской революции, рассматриваются обычно как некий особый период в истории Франции и Западной Европы в целом. В самом общем плане эта периодизация вполне оправдана.
Это были столетия, когда рушились устои феодального строя и совершался переход к капитализму. В то же время у специалистов не вызывает сомнений своеобразие отдельных этапов внутри этого периода с точки зрения их социально-экономического, политического и историко-культурного содержания.
Примерно то же самое можно сказать о периодизации демографического развития Франции в XVI—XVIII вв.: известные черты общности для всей трехсотлетней эпохи сочетались со значительной спецификой отдельных периодов.
Одна из общих черт, особенно важная как раз для демографического анализа этих трех столетий,— невиданное ранее богатство источниковой базы. Будучи памятниками новой эпохи, документы XVI в. п в еще большей мере XVII—XVIII вв. донесли до нас сведения, которые для более ранних периодов просто не могли существовать. Даты заключения браков, возраст брачащих- ся, даты крещения детей того или иного пола, время похорон каждого из членов семьи, ее состав и численность — все это стали регулярно фиксировать лишь с XVI—XVII вв.
Тому способствовал ряд обстоятельств. Процедура церковного брака стала подчеркнуто публичной. Она предусматривала письменную регистрацию и самого бракосочетания, и рождавшихся детей. Абсолютистская монархия придала регистрации церковью
браков, рождений и смертей обязательный характер (ордонанс августа 1539 г.). Одновременно, абсолютистские короли реформировали в фискальных целях учет населения: стали проводиться более или менее всеобщие описи населенных пунктов, числа «очагов» в них; регулярнее стали составляться списки налогоплательщиков. Учету живых и умерших стали меньше противиться и сами французы; сдвиги в менталитете изменили отношение к письменной фиксации самих людей и их действий.
Благодаря особенностям источников оказалось возможным принципиально расширить по отношению к XVI—ХМII вв. круг изучаемых демографических проблем, придать их анализу гораздо большую всеобщность и систематичность, сблизить исследовательскую методику с той, что характерна для современной демографии. Историческая демография, анализирующая XVI и особенно XVII—XVIII вв., отличается, таким образом, от исторической демографии достатистической эры и по проблематике, и по методике, и по понятийному аппарату.
Как уже отмечалось выше, именно XVH— XVIII вв., а также в. наиболее интенсивно изучались в западноевропейской исторической демографии последних десятилетий.
Накопленный здесь научный материал огромен. Именно на его базе в 80-е годы были созданы широкие обобщающие труды, в том числе и во Франции; второй том многократно цитировавшейся выше «Истории французского населения» целиком посвящен этим трем столетиям. Нам нет поэтому нужды предпринимать развернутое изучение демографических явлений данного периода. Мы ограничимся здесь рассмотрением преимущественно одного сюжета — преемственности между демографическим развитием Франции в XVI—XVIII вв. и в предшествующие столетия.
До сих пор при изучении этой преемственности главное внимание уделялось, так сказать, ее «внешним» аспектам: пределам колебаний численности населения в XVI—XVIII вв. (по сравнению с XIV—XV вв.), мере стабильности в эти столетия рождаемости и смертности, сходству и различию плотности населения отдельных провинций и т. п.1 Нам хотелось бы перенести центр тяжести исследования на другой аспект проблемы. Мы будем интересоваться не столько «внешней», сколько «внутренней» стороной преемственности в демографическом развитии. Под ней мы подразумеваем прежде всего степень близости поведепческих стереотипов и способов мировосприятия, характерных для людей того времени в интересующей нас сфере. Демографическая история «изнутри» — вот главный ракурс нашего анализа. Рассмотрим с этой точки зрения некоторые особенности модели брака, отношения к детям, структуры семьи и сексуальной практики во Франции XVI—XVIII вв.
10 Ю. JI. Бессмертный

Первое, что отмечают все исследователи брачной модели XVI—XVIII вв.,—неуклонное повышение принятого возраста первого брака. Особенно резким было оно у женщин. В ряде французских областей средний возраст вступления девушек в брак увеличился за каких-пибудь 50—60 лет — с последних десятилетий XVI до 20—30-х годов XVII в.— на 3—4 года и достиг примерно 23 лет. Во второй половине XVII и в XVIII в. он продолжал расти, достигнув в сельских районах 25—26 лет, а в городах — 27 лет. Увеличивался, хотя не так интенсивно, и средний возраст первого брака молодых мужчин — до 28—29 лет. Разрыв в возрасте супругов сократился. Исключение составляли аристократы, дочери которых заключали первые браки по-прежнему в 19—20 лет с мужчинами 25—29-летнего возраста. Существовали, кроме того, локальные особенности: папример, в Лимузене девушки выходили замуж относительно рано — до 21 года. Но общая тенденция повышения в XVI—XVIII вв. брачного возраста не вызывает никаких сомнений 2. Сопоставляя ее с тем, что было выяснено выше об изменении возраста первого брака в предыдущие столетия, есть все основания констатировать явную преемственность в тенденциях развития
Как и раньше, повышение брачного возраста было тесно связано с трудностью обустройства и хозяйственного обособления новой семьи. Вот, папример, как магистрат Амьена характеризовал в 1573 г. брачные обычаи в городе: «Ежодпевно можно видеть, как бедные люди умоляют священников обвенчать их детой — сыновей в 10—18 лет, дочерей в 13—14; через 4—5 лет эти молодые люди обзаводятся кучей детей, вымаливающих кусок хлеба; из-за этого и их родители вынуждепы нищенствовать. Чтобы впредь ие было ничего подобного, пусть все, особенно бедняки, пе вступают в брак, пока пе достигнут юноши 24— 25 лот, девушки 17—18 лет»4. Как видим, регламентация брачного возраста не всегда возникала спонтанно. Она могла и декретироваться «сверху», лишь затем укореняясь в сознании. Но в любом случае она — как и в предшествующие столетия — была неразрывно связана с регуляцией численности населения, со стремлением предотвратить его рост.
Самим молодым людям, особенно из среды бедняков, эта регламентация браков несла немало жизненных осложнении. Хотя пежепатыми до конца жизпи оставалось не более 10% населения, доля холостых и незамужних среди молодежи до 25 лет составляла около 50% 5. Всем им приходилось либо надолго откладывать браки, не соответствовавшие матримониальной стратегии их родителей, либо вовсе отказываться от пих. Свои сексуальные потребности опи могли удовлетворять лишь во внебрачных связях. А так как внебрачные беременности по-прежнему счита
лись постыдными (не случайно, они оставались крайне редкими, не превышая 1—2% от общего числа беременностей6), неизбежно укоренялась та форма сексуального поведения, которая предполагала обособление соития от зачатия7. Ставшее привычным в добрачный период разделение этих двух актов естественно сохранялось и в дальнейшем, в собственно супружеских отношенияТем самым подготавливалась база для внутрисемейного «планирования рождаемости». Нетрудно заметить, что и в этом отношении сексуальная практика XVI—XVIII вв. представляла до некоторой степени продолжение той, что зародилась еще в предшествующие два столетия, когда холостяки удовлетворяли свои сексуальные потребности в общении с конкубинами или проститутками. Преемственно связанным с прошлым было и самое понимание брака. В XVI—XVIII вв. он в еще большей мере, чем раньше, выступал в качестве полового союза по расчету. Не случайно, в назидательных сочинениях того времени с особенной прямотой подчеркивается, что жена не должна быть для мужа ни «любовницей», ни даже «другом», но лишь матерью его детей; сексуальные радости с браком несовместимы; любовь между мужем и женой — плод брака, а ие его предпосылка; мезальянсы исключаются так же, как и разводы8.
Неудивительно, что на протяжении всего периода идет борьба против некоторых элементов церковного канона брака. Неудовлетворенные им молодые люди изыскивали самые разные способы обойти установленные правила, чтобы сочетаться браком по любви, пренебрегая расчетами родителей. Тайные браки превращаются чуть ли не в поветрие. Между тем церковь — при активной поддержке абсолютистского государства — продолжала ужесточать правила оформления брака, стремясь исключить тайные венчания9. Возможность выбора брачной партии иа основе личных склонностей все более затрудняется. Распространенность браков по расчету достигает апогея 10.
Вместе с дальнейшим закреплением нерасторжимого моногамного брака закрепляется и понимание семьи как домохозяй- ствсппой ячейки, объединяющей супругов, их детей и холостых родичей. «Семья» (famille) в этом смысле сливается с понятиями домохозяйство, дом, очаг (manage). Фактически в этот момент завершается становление семьи в ее новоевропейском понимании. Но формы семьи не унифицируются. На трех четвертях территории Северной Франции полностью побеждает нуклеарная семья, включающая лишь родителей с неженатыми детьми. На Юге же продолжали преобладать более сложные структуры, включавшие, кроме самих родителей, семыо женатого старшего сына (или замужней дочери), а также их неженатых детей. В обоих этих случаях преемственность тенденций развития с предшествующими столетиями не вызывала сомнений'1.

Явпые черты преемственности с прошлым обнаруживаются в XVI—XVIII вв. и в сфере родительских забот о детях. Среднее число выживших детей на семью было до середины XVIII в. довольно высоким, достигая в большинстве сельских районов 5—6, а в городах — даже 6—7 детей1г. Резкое повышение брачного возраста не сказалось, следовательно, на сокращении потомства. (Напомним, что во второй половине XV в. среднее число детей несколько уступало приведенным цифрам.) Это могло случиться лишь при условии уменьшения детской смертности. Она, действительно, снижается, особенно в XVIII в., опускаясь до 450—500%о для детей, доживших до 10 лет, и до 210 /Оо для детей от года до четырех13. Характерно, что младенческая смертность (среди детей до одного года) была в то время сходной во всех социальных классах. (Бороться с болезнями младенческого возраста не умел никто.) Смертность же детей от года до 10 лет уменьшалась с повышением социального статуса родителей (не считая, однако, горожан, дети которых из-за менее благоприятной эпидемиологической обстановки умирали в целом чаще, чем в деревне). Вряд ли можно сомневаться, что это объяснялось различиями в выхаживании детей п разных классах. Улучшение такого выхаживания, особеппо в более зажиточных семьях, подтверждается свидетельствами о расширении родительских забот, а также успехами педиатрии. Источники прямо говорят о горячей любви многих родителей к своим детям, лгоиви, которая занимает все более заметное место в эмоциональной жизни семьи в целом ,4.
Тем парадоксальнее выглядит, на первый взгляд, явное сокращение среднего числа детей со второй половины XVII! п. Оно прослеживается, в первую очередь, на северо-западе Франции (т. е. в паиболее развитых областях страны) и во всех социальных группах. Сильнее всего заметно оно в среде высшей знати, где выхаживапие детей было, несомненно, более тщательным 15. Этот факт — при неизменном или даже снижающемся уровне детской смертности — заставляет думать, что сокращение среднего числа детей было связапо пе с чем иным, как с сознательными усилиями родителей ограничить деторождение. Такое внутрисемейное планирование реализовалось либо за счет резкого увеличения иитергенетических интервалов, либо в результате пол но- го прекращепия беременностей после рождения определенного числа детей,в. В любом, однако, случае побудить к внутрисемейному планированию рождаемости могли лишь достаточно мощпые психологические импульсы.
Среди них некоторые исследователи называют стремление избежать дробления домохозяйства между большим числом наследников ”. Хотя это и не исключено, думается, что авторы такого
предположения исходит из маловероятной, на наш взгляд, гппср- предусмотрительности родителей. Ведь при данном допущении 25—30-летпие люди должны были бы в своей интимной жизни руководствоваться соображениями о том, что может произойти после их смерти — через 30—40 лет. Более вероятной представляется нам связь планирования рождаемости с заботой родителей о физическом здоровье и воспитании уже имеющихся детей. В самом деле, по мере сокращения детской смертности отцы и матери могли меньше опасаться, что усилия, предпринимаемые ими для выхаживания и воспитания детей, пропадут впустую. В результате могла складываться установка на обеспечение каждому ребенку условий для физического здоровья и надлежащего обучения. Такие условия трудно было создать сразу для многих. При ограниченности же числа наличных детей все они могли быть выхожены и обучены. Если согласиться с такой трактовкой, то в сокращении во второй половине XVIII в. среднего числа деторождений следовало бы видеть результат не ослабления, но, наоборот, усиления заботы о детях, результат превращения такой заботы в важный стимул семейной политики.
С этой точки зрения планирование рождаемости отражало немаловажный этап в процессе развития личности. Человек обретал власть над той стороной своей жизнедеятельности, которая испокон веков считалась «подведомственной» лишь Богу. Максима «Бог дал, Бог взял» утрачивала свою абсолютность. Откапываясь полагаться лишь иа волю Бога, человек выступал фактически за приоритет своих земных забот и планов перед заботами о душевном спасении — возможном ведь лишь при прпзпапии Бога паивысптим авторитетом. Судьба детей волновала, видимо, больше, чем судьба душн,— такЬва была, по крайней мере, тенденция перестройки сознания, проявлявшаяся в распространении практики внутрисемейного планирования рождаемости.
Как видим, конкретные психологические установки, которыми руководствовались люди XVIII в. в своем отношении к детям, резко отличались от прежних. Но в своих глубинных импульсах, и прежде всего в нацеленности на улучшение условий для сохранения жизни имеющихся детей, эти установки были преемственно связаны с теми, что укоренялись в данной сфере с давних пор. Исходным пунктом их развития было переосмысление земных и небесных ценностей, переосмысление, начавшееся еще в XIII вв. и отражавшее изменения в общей модели мира
Видимо, сходные импульсы способствовали усилению борьбы против болезней и преждевременной смерти взрослых. В XVI и особенно в XVIII в. средний возраст смерти по сравнению с предшествующими столетиями заметно повышается. (Речь идет, разумеется, лишь о «нормальных» годах.) Так, у родив
шихся в XVII в. представителей светской и церковной аристократии средняя длительность предстоящей жизни в 40-летнем возрасте составляла 24—28 лет (т. е. они умирали в возрасте 64—68 лет), а у тех, кто дожил до 60 лет —11—15 лет. Во второй половине XVIII в: только за полстолетия (1740—1789 гг.) среди людей между 20 и 60 годами смертность уменьшилась с 40,1%о до 35,5%о. Как констатируют авторы «Истории французского населения», «при Старом порядке редко умирали молодыми, чаще всего смерть настигала либо детей, либо стариков» |в.
В разных социальных классах средняя продолжительность жизни была, конечно, не одинаковой, более обеспеченные умирали позднее20. Однако весьма показательно, что увеличение длительности предстоящей жизни в XVII—XVIII вв. наблюдалось и в наиболее высокопоставленных слоях21, о недостаточной материальной обеспеченности которых в предшествующий период говорить не приходится. Следовательно, удлинение жизни трудно lt;'Сг.ясннть лишь экономическим прогрессом и подъемом материального благосостояния. Нельзя также считать единственной причиной повышения возраста смерти успехи гигиены и медицины: до нгчала вакцинации в XIX п. их влияние оставалось сравнительно скромным. Вполне возможно, что рост продолжительности жизни взрослых (как и детей) в XVI—XVIII вв. был, хотя бы частично, результатом интенсификации витального поведениягг.
Все это, конечно, ие исключает ни сравнительно высокой общей смертности (даже в «нормальные» годы она достигала 35~40%о. т. е. превышала смертность в современной Франции примерно в 3,5-4 раза), ни тем более огромной смертности в периоды так называемых демографических кризисов XVI— XV П1 вв. Такие кризисы, выражавшиеся прежде всего в катастрофическом росте смертности (в 4—5 и более раз по сравпепттю с «нормальными» годами), повторялись в эти столетия многократно. Одни из них были узкорегиоиальными, другие — обтце- французскими, третьи — всеевропейскими. Определение их чмсла зависит от критериев, которые признаются достаточными для их констатации. Но даже если учитывать только наиболее массовые кризисы, за 220 лет — с i 564 г. до начала Великой французской революции — их было не менее 13—14. Естественно, что они привлекали внимание современников, пытавшихся уяснить их истоки и меры их предотвращения.
Среди многочисленных попыток этого рода заметно выделяется та, которую в копце XVIII в. предпринял Томас Роберт Мальтус. В советской — и пе только советской —литературе взгляды Мальтуса столько раз все вповь и вновь подвергались острейшей критике, что один только этот факт — неизменпое обращение к трудам Мальтуса — достаточен, чтобы усомниться в оправданио-
сти односторонне-негативного отношения к его научному наследию. Здесь нет возможности подробно обсуждать концепцию Т. Мальтуса. Отметим лишь одну особенность его общего подхода. Опираясь на выводы предшественников, еще до него заметивших самый факт демографического гомеостазиса в человеческом обществе, Т. Мальтус был первым, кто не удовлетворился констатацией связи между численностью населения и наличной массой продуктов питания. Он задался целью понять самый механизм взаимодействия между демографическим и социальным развитием. Этот механизм действовал, по мнению Т. Мальтуса, не только через сферу материального производства, но и через сферу сознания. Не исключая демографического роста, данный механизм регулировал его таким образом, что самый этот рост становился одним из импульсов движения общества.
Сегодня ясно, что конкретные представления Т. Мальтуса о механизме демографической регуляции неприемлемы. В них игнорируется его историческая изменчивость, недооцениваются возможности агрикультурного прогресса, гипертрофируются масштабы демографического роста, абсолютизируется «половая страсть» и ее воздействие на индивидуальное поведение, предается забвению роль стереотипов массового поведения и т. д. и т. п. Однако но найдя удовлетворительного решения проблемы, именно Т. Мальтус сумел ее остро поставить и притом как раз тогда, когда она приобрела особую актуальностьНеудивительно, что имя этого ученого оказывается на авансцене исторической науки всякий раз, как на ее очередном витке возникает необходимость углубить понимание взаимосвязи демографического и социального развития. Такая необходимость возникла, в частности, в 50-е годы нашего столетия, когда развернулись поиски истоков демографических кризисов XVII—XVIII вв. С тех пор вопрос об исторической обусловленности демографических кризисов при Старом порядке и общих закономерностях демографической динамики не сходит со страниц специальных исследований. Остановимся на этом подробнее.
Выдвинутый в конце 40-х годов Ж. Мевре тезис о непосредственной зависимости демографических кризисов XVII в. от периодически повторявшихся неурожаев ныне мало кто разделяет. В нем видят реминисценции самого примитивного варианта маль- тузиапской трактовки, когда единственным фактором демографической регуляции признавалось повышение смертности 2\ Опираясь иа многочисленные исследования последних десятилетий, авторы «Истории французского населения» предлагают ныне совершенно иную и несравненно более глубокую концепцию.
Один из главных ее создателей Ж. Дюпакье считает неудовлетворительной точку зрения ряда исследователей (разделявшую
ся в частности Ф. Броделем, а в прошлом и самим Ж. Дюпакье), согласно которой стагнация сельскохозяйственного производства в XVI—XVIII вв. непосредственно предопределяла стагнацию численности населения 2\ Вытекающий отсюда вывод о том, что любое повышение достигнутой численности населения (или любой недород) влекли повышение смертности, Ж. Дюпакье называет «искусственным» и «механистичным». По его мысли, рост населения в XVI—XVIII вв. мог вызывать рост смертности не столько из-за прямой нехватки продуктов, сколько из-за неизбежного усиления скученности населения (в первую очередь в городах) . Такое усилепие скученности в условиях антисанитарии создавало предпосылки эпидемий. Распространению эпидемий благоприятствовало и усиление миграций ремесленников, виноградарей и людей иных профессий, нуждавшихся в покупке продуктов питания и потому особенно страдавших от повышения цеп в период роста населения. Ослабленные недоеданием эти слои становились и первыми жертвами эпидемий, и пх разносчиками. Что касается самого повышения смертности, то его последствия были, по мнению Ж. Дюпакье, особенно губительны потому, что «вымывались» возрастные классы, способные к деторождению. Сокращение рождаемости обусловливалось также распадом многих семей или же менопаузой, наступавшей у замужних женщин в период недоедания и психологической напряженности, вызванной обстановкой кризиса. Параллельно становились более редкими браки, так как мало кто решался на создание семьи в условиях голода и эпидемий.
Подтверждение этой концепции мояшо найти в ряде конкретных исследований (JI. Дейона, Г. Фреша, Ж. Морисо, Ф. Лебрена и др.), выявивших наиболее тесную связь недородов и повышения цеп с падением уровней брачности и рождаемости (а ие с ростом смертности). Корреляционная зависимость между уровнем сельскохозяйственных цен, с одной стороны, и уровнем брачности и рождаемости, с другой, была вдвое-втрое сильнее, чем между уровнем цеп и смертностью 2в. Видимо, повышение цен и вообще ухудшение социально-экономической конъюнктуры наиболее непосредственно влияло не па смертность, но на брачное и прокреатпвное поведение. Все это побуждает считать главпым звеном демографической регуляции в период спадов не смертность, но брачное и прокреативное поведение.
Они же определяли, по мнению сторонников этой концепции, модель выхода из демографического кризиса при Старом порядке: после прекращения недоедания и ослабления эпидемий спадает психологическая напряженность; замужние женщины вновь обретают способность к зачатию; оставшиеся вне семьи мужчины п женщины вступают в повторные браки, число которых на
растает лавинообразно; многие из новых брачных пар включают более молодых партнеров из среды холостяков; брачный возраст временно понижается; омоложение браков увеличивает рождаемость и помогает быстрее компенсировать понесенные потери27. Таким образом, в механизме демографического гомеостазиса при Старом порядке решающую роль играл институт брака.
Этот институт, подчеркивает Ж. Дюпакье, объединял в себе демографические, религиозные и социальные функции с экономическими. По мысли Ж. Дюпакье, брачная ячейка возникала лишь тогда и постольку, когда и поскольку было возможно создание новой хозяйственной ячейки. «Число семей — функция числа хозяйств, рабочих мест и жилищ, а не наоборот» 28. Между тем, подчеркивает автор, число вновь возникавших жилищ и рабочих мест определялось во Франции сложившимся соотношением крупной и мелкой собственности. Это соотношение контролировалось и консервировалось правящими классами. Поддерживаемые ими аграрные структуры и производственные отношения еще в большей мере, чем консерватизм агрикультуры и сельского хозяйства, сдерживали возникновение новых рабочих мест, а вместе с тем и возникновение новых семей. «Демографический гомеостазис осуществлялся через регулирование числа самостоятельных хозяйств...» 29
Оригинальность и широта копцепции, разработанной Ж. Дюпакье и его коллегами, не может не привлекать. В то же время, па наш взгляд, не все ее элементы равно доказаны. Наименее убедительными представляются нам соображениям Ж. Дюпакье, касающиеся полной зависимости числа брачных пар от числа вновь возникавших рабочих мест. Для подтверждения :угого тезиса необходимо сопоставление обоих этих чисел, которое пока что не предпринималось. Между тем некоторые конкретные исследования свидетельствуют о том, что даже в более ранний период и даже в деревне новые брачные пары возникали и прн отсутствии повых хозяйственных мест30. Тем более трудно исключить подобный процесс в условиях протоиндустриализации XVIII вв., когда новые семьи могли найти средства к жизни па мануфактурах или фермах, без того чтобы обрести самостоятельное хозяйство или жилище. Наконец, заметим, что тезис Ж. Дюпакье о решающей роли в демографической регуляции аграрных структур и производственных отношений плохо согласуется с его же (или его соавторов) заключениями, согласно которым с конца XVII — начала XVIII в. демографический рост предшествует экономической перестройке, аграрной революции и экономическому подъему 31.
Все это не значит, что объем экономических ресурсов и возможности создания новых хозяйств не влияли на демографиче
ский тренд. Важно лншь не абсолютизировать их значения. Что же касается роли брака, который, по выражению Ж. Дюпакье, выступал в качестве «главного приводного ремня» в механизме демографической регуляции, то этот тезис представляется нам надежно доказанным. Как видим, представления о браке, модель брака и определяющийся ими уровень брачности оказывали на демографические процессы XVI—XVIII вв. почти столь же большое влияние, что и в предшествующие столетия.
Систематически повторявшиеся в XVI—XVIII вв. демографические кризисы обусловливали заметные колебания в численности французского населения. Его динамика, по образному выражению Э. Леруа-Ладюри, может быть уподоблена движению маятника. Согласно принятым авторами «Истории французского населения» оценкам, население Франции (в современных границах) составляло в середине XVI в. 19—20 млн человек. В конце XVI в. его численность нгсколько сократилась. В начале и середине в. она вновь увеличилась — до 20—21 млн человек. В пача- ле 90-х годов XVII в. паступило новое сокращепие (примерно на 1‘gt;-15%). К 1700 г. французское население вновь возросло, достигнув 22 мли человек. В дальнейшем в течение всего XVHI в.—этот рост почти не прерывался: в 1720 г.—22,6 млн человек, в 1740 г.—24,6 млн, в 1790 г.—28,1 млн, в 1815 — 30 м in человек 3\
Как видим, «маятниковая» динамика XVI—XVII вв. сменяется в XVIII в. стабильным ростом. Эта особенность XVIII в. тем более заслуживает внимания, что как р^з в этом столетии особ-чшо заметно увеличивается принятый возраст первого брака. Очевидно, в новых условиях — при заметном сокращении детской и общей смертности — демографическая регуляция с помощью повышения возраста первого брака утрачивает эффективность. Возникает объективная необходимость выработки иных форм поддержания демографического гомеостазиса. На сегодня остается не вполне ясным, каким образом эта объективная потребность была осознана французами. Вполне вероятно, что известную роль могли здесь сыграть те ограничения в формировании новых семей, о которых говорил по отношению к XVII в. Ж. Дюпакье. Однако только ли в этом было дело? Какие иные социальные и политические обстоятельства имели здесь значение? Насколько сказался растущий разрыв с традиционными родственными структурами? Как повлияло изменение идеологического и психологического климата, обострение психологической напряженности и неуверенности в будущем?
Пока что можно лишь констатировать, что во Франции XVIII в. (особенно после 1760 г.) распространяется новая форма демографической регуляции — внутрисемейное планирование
рождаемости. О масштабах и значении этого феномена уже говорилось. Здесь стоит лишь добавить, что по своему социальному и демографическому резонансу это был глубочайший поворот в системе воспроизводства населения. Со времен А. Ландрн его принято именовать «демографической революцией» или более скромно — «демографическим переходом»33. В любом случае именно с этого времени (и только с этого времени) оправданно говорить о смене так называемого традиционного типа воспроизводства населения современным.
Особенности социального и демографического развития во Франции XVI—XVIII вв. побуждают вновь вернуться к вопросу о достаточности понятия «традиционный ТВН» для типологнзации историко-демографического процесса в доиндустриальной Европе. Как мы видели, режим воспроизводства населения и его социальная обусловленность отличались в XVI—XVIII вв. существенным своеобразием. Причисление этого периода ко времени господства традиционного ТВН не раскрывает специфику данного этапа, а для Франции XVIII в. такое причисление в принципе неоправданно, поскольку игнорирует становление в этом столетии современного ТВН.
Соответственно в демографической истории Франции трех предреволюционных столетии следовало бы разграничивать две разные фазы. Первая из них охватывает XVI—XVII вв., когда увеличение численности населения купировалось резким повышением возраста первого брака и столь же резким увеличением доли холостых людей при относительно медленном снижении смертности. Для этой фазы были также характерны медленный и неравномерный экономический рост, базировавшийся па распространении мануфактуры и фермерства и господстве абсолютизма.
Вторая фаза охватывает XVIII в.; наиболее четко ее своеобразие выступает во второй половине столетия. Это было время заметного демографического подъема, сдержать который не могли ни дальнейшее увеличение возраста брака, ни возрастание доли холостых, ни даже некоторое сокращение рождаемости. Экономический подъем, укрепление капиталистического уклада, упадок абсолютизма благоприятствовали тогда дроблению земельной собственности, экспроприации крестьянства, возникновению новых хозяйственных форм, так же как социокультурному прогрессу и развитию человеческой личности. Именно теперь оказывается возможным внутрисемейное планирование рождаемости, символизировавшее переход к современному ТВН. Есть, следовательно, достаточно оснований говорить о различии видов воспроизводства населения, характерных для Франции XVI—XVII вв., и отдельно — XVIII в.
Именно ;пи параметры демографического развития были в центре внимания Э. Леруа-Ладюри, когда он выдвинул получившую широкую известность концепцию «неподвижно;! истории» франции в XIV-XVII вв. (0. Леруа-Ладюри имел в первую очередь в виду относительную тождественность этих параметров в начале и конце четырехсотлетие™ периода). Н дальнейшем он стал предпочитать термин «маятниковая» история. См.: Le Roy Ladurie Е. L’histoire immobile // Annales E. S. C. 1074. N 3: ср.: Idem. Postface: Demographie et histoire ruraie en perspective // Histoire de la population fran$a:se. P.. 1088. T. 1. P. 515-516. Lehrtm F. Amour et mariage// Histoire de la population... T. 2. P. 305. Фр. Лебрэн полагает, что определить, является ли это повышение возраста первого Гфака гововведенисм или же «возвратом к обычаям XIII в.» (?!) не представляется возможным. См.: Lebrun F. Op c:t. Р. 305. Цит. по: Geremek В. Truands et miserabl.es. P., 1980. P. 147. Hairy L„ Iloudaile J. Celibat et age au mariage aux XVIIIе el XIXе siecle en Fi ance // Populaiion. P., 1978. P. 43-84; Dupamp;quier J. La population franyaise aux ХУП*1 et XVIIIе siecles. P., 1979. P. 25; Hajnal J. European marriage patterns in perspective//Glass D„ Eversley D. Population in history. L., 1965. P. 101-143. Dupamp;quier J. La population... P. 25.
7 Предупреждение беременности осуществлялось тогда за счет coitus interrupts. специальных тампонов, использования вневлагалшцных видов соития. См.: Chaunu P. Postface // Histoire de la population... T. 2. P. 557. Lebrun F. P. Op. cit. P. 294, 300-306, 311-312.
® Так, например в 1692 г. королевским эдиктом была введена так называемая формула Ламуаньона, согласно которой брак считался действительным лишь в том случае, когда местный, приходский кюре произно- cim:«Ego vos in matrimonium conjungo». См.: Glasson E. Histoire du droit et des institutions de la France. P.. 1903. T. 8. P. 440-443. См. также: Gaudemet J. Le mariage en Occident: Les moeurs et le droit. P., 1987. P. 286-311. He этим ли отчасти объясняется то, что после смерти одного из супругов новый брак заключался обычно в течение нескольких, иногда лишь двух-трех, месяцев? См.: Baulant М. La famille en iniettes // Annales E. S. C. P. 959-968; Mariage et remariage dans les populations du passe. L., 1981. Flandrin J.-L. Families: Parente, maison, scxualite dans l’ancienne societe. P.. 197G; Dupamp;quier J. L’autoregulation de la population frangaise // Histoire de la population... T. 2. P. 430-432. Bideau A., Bardet J.-P. La fecondite// Histoire de la population... T. 2. P. 367-378. Bideau A.. Duj-aquier J., Gutierrez H. La mort quantifiee//Histoire de la population... T. 2. P. 224. Biraben J. N„ Gutton J-Р., Lebrun F. L’homme devant la maladie et la mort // Ibid. P. 286; Bideau A., Bardet J. P. La Fecondite // Ibid. P. 391—396. Bideau A., Dupamp;quier J., Gutierrez H. Op. cit. P. 234.
*e О методах определения способов внутрисемейного планирования рождаемости см.: Моисеенко Т. Л. Методы изучения внутрисемейного контроля над рождаемостью: Обзор//Демография западноевропейского средневековья в современной зарубежной историографии. М., 1984. С. 73-83.
” Bideau A., Bardet J. P. Op. cit. Р. 322-393.
1в См. выше: гл. 2, § 4; см. также: Ле Гофф Ж. С небес на землю: Перемены в системе ценностных ориентаций в Западной Европе XII—XIII вв. // Одиссей. 1991.

** Bideau A., Dupamp;quier J., Gutter reж H. Op. cit. P. 237. Так в XVII в. средняя продолжительность жизни женщин из буржуазных семей была на 17 лет больше, чем у женщин из семей рабочих. См.: Pcrrenoud A. Femmes // ADH. 1981. P. 89. Flondaille J. La mortalite de la noblesse de robe a Paris aux XVIIе et XVIIIе siecles//Population. P., 1970. P. 637—641; Idem. Mortalite dans divers groupes de notables du XVII* au XIXе silcle // Ibid. P. 966-96?. Необходимо однако иметь в виду, что сокращение смертности в XVI— вв. не было плавным процессом. Так, судя но ряду данных (Ие- baudo D. Le mouvement annuel de la population frangais gt; rurale do 1670 a 1740//Population. P., 1979. P. 589-606* Lebrun F. Los crises demographi- quos en France aux XVIIе et XVIIIе sidcles// Annales: E. S. C. P. 205-234), общая смертпость во второй половине XVII в. (до 1690 г.) была во Франции (как и в ряде других стран) несколько выше, чем в предшествующие и последующие десятилетия. Объясняя этот факт, А. Перну выдвинул недавно гипотезу о благотворной влиянии на снижение смертности длительного похолодания климата, при котором уменьшается активность возбудителей инфекционных заболеваний. С этой точки зрения периоды длительного потепления, наоборот, оказывались менее благоприятными для сокращения смертности, несмотря на то, что они способствовали росту урожайности. См.: Perrenoud A. Attenuation des crises et declin de la mortalite//ADH. 1989. P. 13-29. Cm.: Malthus hirr ot aujourd’hui/Ed. par A. Fauve-Chamonx. P., 1984; Du - aqnier J. L’autoregulation. P. 414 etc.; Бессмертный Ю. Л. Историческая демография западноевропейского средневековья и начала нового времени: Характерные тенденции развития // Современная зарубежная немарксистская историография. М., 1989. С. 269-288. См. подробнее: Бессмертный Ю. Л. Историко-демографические процессы в Западной Европе XVI—XVIII вв. в современной науке//Историческая демография: Проблемы, суждения, задачи. М., 1989. С. 133-149. Dupaquier J. L’autoregulation. P. 418 et s.
28 См., например: Deyon P. Amiens, capitale provinciale, Etude sur la socic'te urbainc au XVIIе sifccle. P., 1967. Dnf-aqnier J. L’autoregulation... P. 426 et s. Ibid. P. 431. Ibid. P. 432. Raz: Z. Life, marriage and death in a medieval parish. Economy, society and demography in Halesoven, 1270-1400. Cambridge (Mass.), 1980.
¦1l Dupaquier J. Introduction // Histoire de la population... T. 1. P. 5; Idem. Li- peuplement // Ibid. P. 62; Grenier J.-Y. Croissance et destabilisation// Ibid. T. 2. P. 457-459. Абсолютные цифры населения для XVI—XVIII вв. намного более надежны, чем для предшествующих столетий. Для нас, однако, общее их соотношение важнее каждой из них. См. подробнее: Вишневский А. Г. Демографическая революция. М., 1976.

<< | >>
Источник: Ю. Л. Бессмертный. Жизнь и смерть в средние века. 1991 {original}

Еще по теме Демографические процессы в XVI—XVIII вв.:

  1. § 20. Культурная жизнь Ирана в XVI—XVIII вв.
  2. ТЕМА 8. ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ. ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА. ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ ОПТИМУМ
  3. Критерий оптимальности демографических процессов
  4. Демографические процессы и их этнический аспект
  5. Семья и демографические процессы
  6. Глава 3 Под властью Габсбургов и в борьбе с османами. XVI—XVIII века
  7. Демографические процессы в глобальном мире
  8. Глава 1. ВКЛАД ТАТАР НИЖЕГОРОДСКОГО КРАЯ В ИСТОРИЮ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО С ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕТВЕРТИ XVI ПО XVIII ВЕКА
  9. ЭВОЛЮЦИЯ ФЕОДАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ НА ЛЕВОБЕРЕЖНОЙ УКРАИНЕ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVI! - ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII в.
  10. Демографическая обстановка
  11. Демографическая политика