<<
>>

ТЕОРИЯ ФРЕЙМОВ ОБ ЭЛЕМЕНТАРНОМ СОСТАВЕ ПОВСЕДНЕВНОСТИ: «ПОЭТИКА СОЦИАЛЬНОГО»


Способы рассуждения, названные нами «логикой материального» и «логикой сигнификации», на разных уровнях, но сходным образом ставят одну и ту же проблему, центральную для теории фреймов, — проблему элементарного состава повседневного мира.
Жест пассажира прогулочного катера — пример такого элемента повседневности. О какой элементарности идет речь?
В случае анализа материальных оснований повседневных событий в фокусе оказывается дискретность пространственно- временных элементов социальной жизни, отделенных друг от друга многочисленными «скобками» — звонками, перерывами на обед, ритуальными действиями приветствия и прощания, а также стенами, этажами и тонированными стеклами автомобилей. Скачки релевантности физического контекста и разрывы рутины составляют материальную основу такой элементарности. Жест пассажира катера в данной логике рассмотрения предстает элементарным событием в силу того, что представляет собой акт переключения режима релевантности физического контекста и прерывания рутины.

На уровне анализа отношений сигнификации речь заходит о принципиально ином типе элементарности — об элементарности смысловых единств. И здесь мы вновь возвращаемся к дискретности самого «словаря повседневности». Жест пассажира катера оказывается элементарным событием, потому что в соответствие ему приводится другое элементарное событие — жест приветствия двух знакомых.
В логике материального повседневный мир предстает онтологически дискретным, в логике сигнификации — дискретизированным актами наблюдения и помещения зафиксированного наблюдателем события в тот или иной фрейм. Событие, как элемент повседневного мира, оказывается производным от двух типов дискретности — дискретности «материала» и дискретности «словаря».
Проблема здесь частично кроется в исходной дуальности фрейма (о которой шла речь во второй главе). Гофман — пытаясь дистанцироваться от «психологической» дефиниции Бейтсона — определяет фрейм и как некий физический контекст реально свершающегося события, и как схему его интерпретации. Отношения между двумя этими типами контекстуализации он называет отношениями изоморфизма. Однако двойственность в определении фрейма транслируется и на определение события, которое теперь трактуется одновременно как «смысловое единство» и как «свершение в пространстве и времени».
Как именно соотносятся между собой материальный и знаковый аспекты повседневного события, его материальные и фигуративные компоненты? Такая постановка вопроса приводит нас к спору о соотношении материальных и символических порядков, разгоревшемуся в современной социальной теории[51]. Эта задача имеет весьма ограниченный набор решений.
Можно вслед за И. Гофманом жестко разделить мир социальных смыслов, воплощенный в символических репрезентациях, и мир «материальных фигурок». Тогда последние будут относиться к природной системе фреймов (определяющей события как «ненаправленные, бесцельные, неодушевленные, неуправляемые» [Гофман 2003а: 82]), а первые — к социальной системе фреймов (обеспечивающей «...фоновое понимание событий, в которых участвует воля,/>целеполагание и разумность» [Там же]). Такое решение в конечном итоге приводит к странному дуализму, признающему относительную автономию и параллельность существования символических и материальных порядков событийности.
Кроме того, «материальное» в этом случае оказывается вообще вне сферы рассмотрения исследователя, а «социальное» практически отождествляется со «знаковым», и уже — с «символическим».
Два других решения связаны с редукцией либо материальных, либо сигнификативных оснований повседневных событий. Редукция материальных оснований превращает событие в чистый знак — элемент нарратива. (Подобное решение прослеживается в герменевтике социальных событий П. Рикера [Рикер 2004].) Редукция символических оснований приводит к завышенной оценке значения материальных объектов как конституэнтов социальной жизни. (Такое решение свойственно представителям «поворота к материальному» в социальных науках — Б. Латуру, Дж. Ло, К. Кнорр-Цетине.)
Очевидно, должно существовать решение, не сводящее материальное к фигуративному (и наоборот), но и не признающее их тотальной взаимной автономии. Это решение ориентирует исследователя на поиск гомологии материального и сигнификативного контекстов, их со-образности.
Так, гомологичны понятия «вовлеченности», как определяет его И. Гофман, и «телесной вовлеченности», как оно используется в описании материальных оснований событийности. Наблюдатель социальной жизни погружен в наблюдаемые события, захвачен ими, но, будучи телесным индивидом, он также и «укоренен» («anchored») в них, разделяет с ними общность физического контекста.
Гомологичны понятие «границы фрейма», заимствованное у И. Гофмана, и понятие «рамки», как употребляет его Р. Пирсиг в описании режимов релевантности физического контекста. Поэтому событие может разрушить не только материальную «рамку», определяющую зону релевантности физического контекста, но и фрейм, в котором оно воспринимается наблюдателем. Фразу «Самолеты, направленные террористами во Всемирный торговый центр, разрушили картину мира средних американцев» не следует понимать исключительно метафорически. В этой метафоре тоже обнаруживается гомология материального и смыслового контекстов события. Происшествие, как особый тип события, связанного с разрывом рутины и резким переключением режима релевантности физического
контекста, выламывается также и из контекста интерпретативного, заставляя пересматривать «границы рутинного мира». Взрыв в метро — тем более шокирующее происшествие, чем рутиннее обычные поездки этим видом транспорта.
Наконец, гомологичны понятия смыслового и материального контекста. Первое выполняет по отношению к значению события ту же функцию, что второе — по отношению к его пространственно- временному свершению. Слова «сцена», «экран», «улица», «дорога» указывают одновременно на некоторые «места», где разворачиваются те или иные события, и на «фреймы», в которых эти события конвенционально интерпретируются.
Обнаружение гомологий открывает такую область анализа архитектоники контекстов повседневного мира, в которой семиотическая логика и логика материального переплетаются. Повседневность оказывается «миром собранных форм», где материальное и нематериальное образуют весьма причудливые комбинации. Здесь социальная реальность приобретает сходство с поэтическим сообщением.
Отличительная черта поэтического сообщения — небезраз- личие материальных компонентов знаков к их значению. Рифма, например, укрепляет созвучием взаимоотношения двух связанных значениями слов. Поль Валери в своем «Курсе поэтики» отмечает: «Устроение поэзии загадочно lt;...gt; Странно, что дискурс должен одновременно подчиняться двум несовместимым условиям — условиям, предполагающим длительную и повторяющуюся связь между ритмом и синтаксисом, между звуком и смыслом... »[52]. В поэзии, — вторит ему У. Эко, — «...весь физический состав означающих, облеченный в определенные последовательности и отношения, претворяется в ритм, далеко не безразличный к значениям: когда я, описывая какое-то шествие, прибегаю к анафоре, и говорю: “Идут всадники, идут пешие воины, идут знаменосцы”, идеи и означающие, образуя параллельные ряды, складываются в гомологическую структуру, соответствующую порядку прохождения участников шествия» [Эко 1998:81].
Сходным образом Р. Якобсон [Якобсон 1975], анализируя лозунг предвыборной кампании генерала Эйзенхауэра — «I like Ike», —

показывает, как ритм фразы, относящийся, на первый взгляд, к области чисто материальных свойств, оказывается смыслопорождающим аспектом сообщения. Г омологичность материальных и знаковых компонентов поэтического сообщения обусловлена двойной сегментацией — на синтаксическое членение накладывается членение ритмическое, организованное при помощи «регуляризации просодических единиц». Таким образом, поэтическое сообщение являет собой впечатляющий пример единства знакового и незнакового.
То же можно сказать и об элементарном событии повседневного мира — событии обыденного жеста. Оно «поэтично» именно потому, что гомологичным образом сочетает в себе знаковое и незнаковое — компоненты, связанные транспонированием события из одной системы фреймов в другую, и материальные характеристики его свершения в пространстве-времени. Отсюда возможность говорить о «ритме» события и его специфической «интонации».
Утверждение гомологичности знакового и незнакового в повседневном событии и контекстах его свершения/интерпретации никак не следует из анализа самих событий. Напротив, это утверждение априорно, оно составляет аксиоматику предложенной в данной главе морфологии события и аналитики его контекста. Именно поэтому мы начали анализ события обыденного жеста с вопроса «как физические условия его совершения (скоротечность пересечения манипулятивной и перцептивной зон, наличие нередуцируемой дистанции) связаны с содержательными характеристиками (безадрес- ностью, имперсональностью жеста)?». Однако анализ повседневных событий может быть организован принципиально иначе.
Например, последовательный семиотический подход редуцировал бы материальную основу событийности, представив все наблюдаемое в повседневности по аналогии с событиями, разыгрываемыми на театральной сцене. Театральная метафора (предложенная в ранней, социально-драматургической работе И. Гофмана [Гофман 2000]) — это, пожалуй, наиболее ощутимый симптом дематериализации повседневного мира в социальной теории.
Другой яркий пример того же типа анализа — шахматная метафора. Соблазн уподобить события «ходам», встроенным в «комбинации», реализующиеся на том или ином участке «доски», оказывается исключительно сильным при построении теоретического описания контекстуализованной событийности. Действительно, трудно не поддаться заманчивой идее формализации наблюдаемых
событий и их контекстов (а 1а «теория игр»). Но если для событий неповседневных (например, политических, а в особенности — геополитических) ограниченность подобного рассмотрения не столь очевидна, то попытки обнаружения формального кода повседневного мира напоминают патологическую «дереализацию повседневности», подобную той, которую переживает герой В. Набокова, шахматист Лужин, наблюдающий события своей жизни по аналогии с ходами шахматной партии.
Выбранная нами метафора «поэтики социального» противостоит семиотической установке театральной и шахматной метафорики. «Поэтическая» аналогия опирается на интуицию повседневного мира как мира собранного, сконструированного, наполненного предметами и потому неизбежно материального — материальность пронизывает повседневные взаимодействия, способствует их событийному оформлению, препятствуя их растворению в «чистых» знаковых универсумах.
Эта интуиция обнаруживается сегодня как в работах социологов, стремящихся переописать предмет социального исследования, включив в него игнорируемую ранее объектность (см. цитируемые здесь работы Б. Латура), так и в трудах ведущих семиологов. Последнее кажется довольно странным — материальность повседневного мира, совокупность его незнаковых элементов традиционно относятся к экстрасемиологическим факторам, не «схватываемым» семиотической аналитикой или остающимся на периферии ее исследовательского интереса. Тем не менее, интерес к «...конкретным обстоятельствам коммуникации, нарушающим жизнь знаков и выпадающим в нерастворимый осадок семиотического исследования» не ослабевает. Вот что замечает по этому поводу У. Эко: «Непреложная реальность конкретных коммуникативных обстоятельств решающим образом влияет на семиотический универсум культурных конвенций, она укореняет в повседневной жизни сугубо теоретический мир абстрактных кодов и сообщений, подпитывая холодную отстраненность и самодостаточность семиотических смыслов жизненными соками природы, общества, истории...» [Эко 1998: 71—72]. По мнению Эко, не произвол наблюдателя и не самореферентный процесс означивания событий, а «...реальное положение вещей заставляет предпочесть тот или иной код» в интерпретации повседневности (причем «положение вещей» здесь также не стоит понимать только метафорически).

Предложенный в данной главе морфологический анализ повседневного события, по сути, ограничивается рассмотрением его логической конструкции. Нас больше интересовало фреймирование событий, организация их материальных и знаковых контекстов, нежели то, как события сцепляются между собой в фигурации, «растягиваются» в пространстве и времени, теряя непосредственную наблюдаемость. Этот переход — от морфологии контекста к аналитике событийности — необходим, но он требует отдельного пристального исследования. Исследования, которое неизбежно уведет нас не только от фрейм-анализа, но и от социологии повседневности как области его применения.
<< | >>
Источник: Вахштайн B.C.. Социология повседневности и теория фреймов. 2011

Еще по теме ТЕОРИЯ ФРЕЙМОВ ОБ ЭЛЕМЕНТАРНОМ СОСТАВЕ ПОВСЕДНЕВНОСТИ: «ПОЭТИКА СОЦИАЛЬНОГО»:

  1. ФРЕЙМ-АНАЛИЗ КАК ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ «ПОВСЕДНЕВНОГО»
  2. Вахштайн B.C.. Социология повседневности и теория фреймов, 2011
  3. ФРЕЙМЫ ПОВСЕДНЕВНОГО ЖЕСТА
  4. ФРЕЙМЫ ПОВСЕДНЕВНОГО ОБИХОДА НАУКИ И ЗАМКНУТЫЕ МОДЕЛИ КЛАССИЧНОСТИ
  5. Глава четвертая ФРЕЙМЫ ПОВСЕДНЕВНОГО СОБЫТИЯ
  6. Элементарная теория: роль репутации в повторяющихся сделках
  7. Глава первая «ПРАКТИКА» VS. «ФРЕЙМ»: АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ПРОЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ПОВСЕДНЕВНОГО МИРА
  8. ТЕОРИЯ ФРЕЙМОВ: КОНТЕКСТЫ И МЕТАКОНТЕКСТЫ ПРАКТИЧЕСКИХ ДЕЙСТВИЙ
  9. Глава вторая ТЕОРИЯ ФРЕЙМ-АНАЛИЗА ИРВИНГА ГОФМАНА
  10. 1. Социально-экономическое развитие и повседневная жизнь
  11. 1. Социально-экономическое развитие и повседневная жизнь в ФРГ
  12. 8. Теория социального развития. Социальная революция