<<
>>

ФРЕЙМЫ ПОВСЕДНЕВНОГО ЖЕСТА


Выше мы пытались показать, как, рассыпаясь на дискретные события и будучи ретроспективно осмысленной в той или иной системе фреймов, повседневность становится проблемой исследования. Далее мы покажем, каким образом мельчайшее из подобного рода повседневных событий — событие обыденного жеста — может быть вычленено из потока социальной интеракции и подвергнуто фрейм- аналитическому исследованию.

Рассмотрим ситуацию речного круиза. Прогулочный катер плывет по реке в центре города. На его палубе пассажиры «убивают время», общаясь, осматривая окрестности, употребляя прохладительные и горячительные напитки. В непосредственной близости от движущегося катера, на набережных, мостах или встречных катерах, также располагаются люди — прохожие, отдыхающие, убивающие время. Отстраненный наблюдатель может заметить, как у одного из пассажиров катера вскидывается в приветственном жесте рука. Приветствие, очевидно, адресовано незнакомым людям на мосту, набережной или другом катере. В некоторых случаях на него отвечают, в некоторых — оно остается без ответа. Однако для целей нашего анализа это несущественно. Интересующее нас событие — не обмен жестами, а собственно сам взмах руки пассажира катера.
Жест этот привлекает внимание своей двойственностью. С одной стороны, он принадлежит миру повседневности — если только совершающий его не находится в состоянии сна, опьянения или не воображает себя в данный момент Робинзоном Крузо, пытающимся привлечь внимание команды удаляющегося корабля (это критерий «повседневности события» по Шюцу). Машущий рукой с катера незнакомым людям вовсе не обязательно переживает «шок»
или «скачок» по завершении движения руки. Да и сами границы этого скоротечного события обыденного жеста гораздо более очевидны наблюдателю, чем действующему. С другой стороны, в описанном жесте угадывается некая двусмысленность, игра, «намек на иное», смешение повседневных и неповседневных порядков существования (которые, по мысли представителей «онтологистской программы» в социологии повседневности, всегда жестко разграничены).
Выделим значимые физические условия совершения события. Во-первых, значима пространственная дистанция, разделяющая действующего и тех, к кому обращен его жест. Приветствовать взмахом руки незнакомых людей, стоящих там же, на палубе, в зоне потенциальной доступности, — абсурдно. Подобное проявление дружелюбия следовало бы анализировать в ином контексте (скажем, именно как проявление дружелюбия, а не как имперсональный, никому конкретно не адресованный жест). Следовательно, для данного класса событий значимым оказывается наличие нередуцируемой дистанции — пассажир, машущий рукой, полагает, что адресаты вряд ли бросятся с моста на катер отвечать на его приветствие. Иными словами, существенной оказывается такая дистанция, которая делает возможным взаимное восприятие друг друга, но исключает телесное соприсутствие в близком пространстве — «зоне возможных манипуляций».
Жест, подобный описанному, мы можем наблюдать у человека, стоящего рядом с железнодорожным полотном и «провожающего» проносящийся мимо поезд — здесь также значима дистанция, исключающая переход кого-либо из адресатов в «манипулятивную зону» адресанта, также имеет место перемещение, из-за которого «перцептивные зоны» адресанта и адресатов пересекаются[47].
Жест человека, провожающего поезд, так же имперсонален и ни к кому конкретно не обращен, как и жест пассажира катера. Общность физических условий двух этих событий (к пространственным характеристикам здесь следовало бы добавить временные — скоротечность
пересечения перцептивных зон, обусловленная перемещением адресанта относительно адресатов, и, соответственно, скоротечность самого жеста) связана с общностью содержательных характеристик — имперсональностью, безадресностью действия.
Как именно связана? Об этом чуть позже. Пока зафиксируем: определение значения «мест», «зон», «моментов», «дистанций» и «перемещений» оказывается существенным для понимания специфики события, поскольку само событие есть пространственно- временной элемент социальной жизни.
Вернемся к вопросу о двойственности. Чтобы понять игровую природу жеста приветствия незнакомых людей, случайно оказавшихся в зоне восприятия, но абсолютно недоступных для зоны манипуляции, необходимо знать о другом, неигровом жесте. То есть, у наблюдаемого нами жеста есть «прототип», на который «намекает» приветствие случайных встречных, и этот прототип, очевидно, принадлежит метаконтексту обыденных рутинных операций. Именно тот факт, что данное действие, столь уместное при встрече друзей, оказывается выхваченным из своего контекста и воспроизведенным в иной ситуации, мешает нам однозначно отнести наблюдаемое событие к разряду повседневных. В жесте пассажира катера есть элемент игры, пародии, превращения повседневной реальности в ее изображение — элемент описанного Гофманом транспонирования.
Если бы у выделенного нами жеста не было прототипа в мире повседневности (т. е. если бы отсутствовала связь между данным «игровым» событием и событием «обычным» — ничем не примечательным приветствием двух знакомых), нам пришлось бы признать, что это действие порождено «здесь и сейчас» и является выражением некоего ситуативного импульса, неважно, внутреннего или внешнего. Тогда пришлось бы признать и случайность этого проявления, в дальнейшем рассуждении всячески воздерживаясь от аналогии между зафиксированным нами поведением пассажира и конвенциональными жестами приветствия/прощания. Напротив, признание связи описанного действия с действием «непревращенным», «обыденным», с «естественным жестом» приветствия требует расширить рамки анализа, включив в них весь тот кластер событий, который находит отражение в данном конкретном жесте.
Два приведенных выше способа рассуждения о событии предлагают различные логики его анализа. В первом случае оно встраивается в ряд изоморфных ему (т. е. сходных по форме, но не свя
занных непосредственно) событий. Жест пассажира катера оказывается в одном ряду с жестом человека, «салютующего» проходящему поезду. Во втором случае анализируемое событие описывается через его связь с иными событиями, которые выполняют по отношению к данному функцию «прототипа» или, напротив, являются его «копией». Тогда жест человека на палубе сопоставляется с ритуалами приветствия хорошо знакомых людей. Следовательно, наблюдение этого жеста именно как дискретного события становится возможным только благодаря изначальному знанию других — коррелятивных данному — жестов. Именно это и подразумевается под констатацией: «событие коррелятивно фрейму его идентификации».
Для этой, второй логики анализа пространственно-временные характеристики не имеют принципиального значения — рассматриваемое событие интересует исследователя лишь как знак, заместитель, символическая репрезентация другого события. В ней выявляется «потенциал сигнификации», которым данное событие обладает (т. е. совокупность всех тех ненаблюдаемых «здесь и сейчас» событий, знаком которых оно является и знание которых предполагает его идентификация). Напротив, когда речь идет о «местах», «моментах» и «перемещениях», событие видится как происходящее «здесь и сейчас», несомненное в своей данности, конкретности, наблюдаемости. Соответственно, обыденное событие рассматривается либо в качестве знака, либо в качестве пространственно- временного элемента социальной жизни, а его контекст — либо в качестве схемы интерпретации, либо в качестве материального, физического контекста.
Всякий раз, когда мы говорим, что событие Хестъ знак события Y, мы начинаем рассуждать в логике означания, сигнификации. Описанный нами жест пассажира катера двусмыслен, поскольку содержит в себе знаковые, фигуративные компоненты. Событие этого жеста является репрезентацией других событий — обычных каждодневных приветствий. Однако здесь приветствие обыгрывается, приобретая дополнительные коннотации. Ирвинг Гофман замечает: «Игривый настрой приветствуется, когда действие физически невозможно выполнить всерьез; например, когда из окон проезжающих мимо поездов незнакомые люди машут друг другу, а Софи Лорен, по прилете в международный аэропорт Кеннеди, послала воздушный поцелуй служащему аэропорта через иллюминатор в ответ на его
приветствие» [Гофман 2003а: 110]. Приведенные Гофманом примеры по своим знаковым характеристикам совпадают с нашим: событие не интерпретируется буквально, а отсылает к иному событию из области повседневных взаимодействий. В действиях Софи Лорен без труда угадывается акт переключения фреймов. Физическая невозможность «серьезного» выполнения действия лишь усиливает его «игровую» природу, акцентирует знаковые компоненты события. Гофман подчеркивает, что само перенесение жеста из одного контекста в другой трансформирует его содержание, превращая событие в знак, репрезентацию иного события, первоначально интерпретированного в другой системе фреймов. Здесь мы наблюдаем классическую гофмановскую «трансформацию».
Выше мы уже проследовали за Гофманом в его описании процессов трансформации, благодаря которым драка становится боксом, погоня — бегом, война — учениями, политические дебаты — инсценировками дебатов по заготовленным сценариям, а полет самолета — демонстрацией полета самолета. Однако что происходит с событиями, коррелятивными этим фреймам? Как переключение фреймов отражается на связи событий, контекстами которых данные фреймы являются? Такие события связываются отношениями сиг- нификации.
Например, событие «передислокация войск» может произойти в двух разных контекстах (фреймах): «военные действия» или «учения». Во втором случае оно будет рассматриваться как результат переключения фреймов, т. е. как знак, заместитель настоящей передислокации. Учения и передислокация войск связаны отношениями сигнификации. Событие «Отелло убивает Дездемону» может быть частью «спектакля» или «репетиции». Второй контекст регламентирует происходящее менее жестко, не требуя от актера той самоотдачи, которая потребуется от него на премьере, потому что репетиция — это макет спектакля, а «репетиция убийства» представляет собой репрезентацию, призванную замещать событие «убийства Дездемоны» до премьеры. (В обнаружении такого рода сигнификативных связей прослеживается семиотическая подоплека фрейм- аналитической логики исследования, впрочем, неоднократно отмечавшаяся как критиками Гофмана [Denzin, Keller 2000], так и его сторонниками [Jameson 2000]).
Однако в какой мере означаемое событие само лишено знаковых компонентов? Можно ли с уверенностью сказать, что за ним уже
не скрывается никакое другое, «более подлинное» событие? Например, контекст «спектакль», очевидно, не является конечным. Событие, изображенное на сцене, может быть рассмотрено как знак изображаемого события, взятого из «непридуманной жизни», или — в терминологии Гофмана — «осмысленного в первичной системе фреймов». Иными словами, событие ^является знаком события К, которое, в свою очередь, оказывается знаком события Z. Это хорошо заметно на приведенном примере с жестом приветствия, адресованным незнакомому человеку.
Анализируемое нами событие жеста — своего рода знак повседневного приветствия, также содержащего в себе знаковые, фигуративные компоненты. «Например, — пишет Гофман — в ритуал приветствия входят вопросы о здоровье, которые никто не воспринимает буквально. Во время приветствий иногда целуются — этот жест, заимствованный из сексуальной формы проявления радости, почти лишен телесности. Мужчины, приветствуя друг друга, иногда обмениваются ударами по плечу, но, очевидно, никто не воспринимает их как настоящее нападение. Приобретя некоторый опыт наблюдения за подобными церемониями, мы научимся безошибочно опознавать приветствия. Любой самый простодушный поступок может иметь фигуративные компоненты, которые останутся незамеченными, если исходить из предположения, что поступок совершенно простодушен» [Гофман 2003а: 108]. При внимательном наблюдении даже в самом обыденном приветствии обнаруживаются фигуративные компоненты, отсылающие к другим повседневным или неповседневным контекстам. Эти компоненты связаны с проявлениями заботы, сексуального общения или спортивной агрессии так же, как, например, традиционный для нашей культуры ритуал мужского рукопожатия несет в себе непреднамеренное сообщение: «в моей руке нет оружия».
Логично предположить, что и за «событием Z» обнаружится ряд других событий, которые оно означает. (В соответствии с утверждением Гофмана, «любое из изображений может быть в свою очередь создано путем копирования чего-то такого, что само является макетом, и это наводит нас на мысль, что суверенным бытием обладает отношение, а отнюдь не субстанция» [Гофман 2003а: 677].) Сеть отношений означания опутывает события повседневной жизни, связывая их с иными, неповседневными порядками реальности. Таково фундаментальное допущение той логики рассужде
ния, которую мы назвали логикой сигнификации и которая имплицируется фрейм-анализом.
Однако из приведенного утверждения следует, что ни одно событие, содержащее в себе фигуративные компоненты, не происходит лишь «здесь и сейчас», в мире рутинных рабочих операций — ни одно из них не имманентно ситуации. Обычное приветствие двух друзей оказывается означаемым событием для взмаха руки пассажира катера и, одновременно, означающим событием для некоего первобытного ритуала демонстрации мирных намерений.
Но такое допущение размывает само понятие повседневного события! Как следствие, ни один повседневный ритуал (приветствие, прощание, тост, пожелание приятного аппетита или спокойной ночи) не принадлежит целиком обыденной реальности лишь на том основании, что «повторяется ежедневно» или «совершается при естественной установке сознания», а занимает пограничное положение между повседневностью, ролевой игрой, религиозным переживанием и т. д. Если «все связано со всем», невозможно определить границы контекста интерпретации, содержание событий теряется в игре знаков и бесконечном лабиринте отражений. Тем не менее, в своих обыденных наблюдениях событий окружающей действительности наблюдатели, как правило, весьма точно определяют границы фреймовых систем. «Кажется неизбежным, — замечает И. Гофман, — что мы всегда сумеем отличить, скажем, взмах рукой таксисту от дружеского приветствия, а эти движения отличим от отгона мух или разгона кровообращения. Кажется, что способность к различению связана с тем, что каждое событие непременно является элементом целостного потока событий и каждый поток составной частью входит в особую систему фреймов» [Гофман 2003а: 98]. В этой способности к различению границ фрейма идентификации событий угадывается свойство, которое Г. Бейтсон, обсуждая проблему контекстов игры и фантазии, назвал «нетранзитивностью» [Бейтсон 2000: 213]. 
<< | >>
Источник: Вахштайн B.C.. Социология повседневности и теория фреймов. 2011

Еще по теме ФРЕЙМЫ ПОВСЕДНЕВНОГО ЖЕСТА:

  1. ТЕОРИЯ ФРЕЙМОВ ОБ ЭЛЕМЕНТАРНОМ СОСТАВЕ ПОВСЕДНЕВНОСТИ: «ПОЭТИКА СОЦИАЛЬНОГО»
  2. ФРЕЙМ-АНАЛИЗ КАК ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ «ПОВСЕДНЕВНОГО»
  3. ФРЕЙМЫ ПОВСЕДНЕВНОГО ОБИХОДА НАУКИ И ЗАМКНУТЫЕ МОДЕЛИ КЛАССИЧНОСТИ
  4. Глава четвертая ФРЕЙМЫ ПОВСЕДНЕВНОГО СОБЫТИЯ
  5. Вахштайн B.C.. Социология повседневности и теория фреймов, 2011
  6. Глава первая «ПРАКТИКА» VS. «ФРЕЙМ»: АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ПРОЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ПОВСЕДНЕВНОГО МИРА
  7. ЗАМЫСЕЛ, ПРОБЛЕМА И КАТЕГОРИАЛЬНЫЙ АППАРАТ АНАЛИЗА ФРЕЙМОВ
  8. ТЕОРИЯ ФРЕЙМОВ: КОНТЕКСТЫ И МЕТАКОНТЕКСТЫ ПРАКТИЧЕСКИХ ДЕЙСТВИЙ
  9. ПЛАН ФРЕЙМ-АНАЛИТИЧЕСКОГО ЭКСПЕРИМЕНТА
  10. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ВЫВОДЫ: ФРЕЙМ-АНАЛИТИЧЕСКАЯ РЕФЛЕКСИЯ
  11. ФРЕЙМ И РИТМ
  12. Глава вторая АНАЛИЗ ФРЕЙМОВ ТЕЛЕПРОСМОТРА: РЕЖИМЫ ВОВЛЕЧЕННОСТИ
  13. ТОНАЛЬНОСТЬ И ФРЕЙМЫ
  14. «РЕЛЯТИВИСТСКАЯ ПРОГРАММА» В СОЦИОЛОГИИ ПОВСЕДНЕВНОСТИ
  15. АНАЛИТИЧЕСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ ПОВСЕДНЕВНОСТИ
  16. Культура повседневности сквоттеров