Задать вопрос юристу

МАРКСИЗМ XX ВЕКА

Не всегда самое трудное — решить проблемы. Иногда бывает труднее всего их поставить. В последнюю треть XX века настолько возросли темпы развития человеческих отношений, знаний и могущества человека, что прежние «данные» наших проблем коренным образом изменились.
Мыслить категориями Апокалипсиса не так уж трудно. Как писал в 1944 году пастор Дитрих Бенхоффер, необходимо «отваживаться высказывать спорные вещи, лишь бы при этом поднимались жизненно важные вопросы». Эта основополагающая идея особенно необходима для марксистов именно потому, что марксизм — это не рядовая философия; а осознание глубинных процессов нашей истории, прометеевское начинание, состоящее в том, чтобы взять в свои руки настоящее и сознательно строить будущее. Поскольку в марксизме заключен смысл нашего века, это накладывает на каждого марксиста личную ответственность. Марксизм доказал свою плодотворность и созидательную действенность во многих областях практики. Он преобразовал социально-экономическую жизнь огромных стран, открыл миллионам испокон веков порабощенных людей доступ к культуре и дал им возможность наконец-то завоевать человеческие условия жизни. Как же марксистская философия могла, словно Спящая красавица, дремать в течение 25 лет в обстановке нашего бурного XX века? Эта философия первоначально развивалась семимильными шагами. Маркс и Энгельс дали человеку ясное сознание своих творческих возможностей, рабочему классу — программу построения общества, обеспечивающего расцвет человеческой личности, они дали ему метод, являющийся как методом борьбы, так и научным методом построения этого общества. После того как это учение стало организовывать во всем мире классовую борьбу пролетариата и внушать абсолютную веру в победу рабочего движения, это новаторское течение мысли и действия начиная с 1890 года, в период относительно мирного развития капиталистического мира, впервые стало закосневать и превращаться в оппортунистический догматизм, зараженный царившими тогда позитивизмом и сциентизмом. Лейин вновь вернул марксизму его революционную жизнь как благодаря возврату к его сути путем выделения главного в марксизме — его мировоззрения, обосновавшего методологию . исторической инициативы, так и благодаря научному анализу реальной действительности своего времени, именно научному, так как он стремился толковать события не так, будто они являются просто осуществлением написанного за полвека до этого сценария, а, напротив, улавливать их новизну. В борьбе со всевозможными формами догматизма, ведущего к историческому фатализму, экономизму, стихийности, Ленин вновь открыл основное вдохновение и живой дух марксистской мысли. «Главное в учении Маркса, это — выяснение всемирно-исторической роли пролетариата как созидателя социалистического общества», — писал Ленин в своей работе «Исторические судьбы учения Карла Маркса» . Всем толкованиям марксизма, которые под предлогом объективности смешивают «научную» историю с той историей, где будущее начертано заранее и где человек отсутствует, Ленин противопоставлял подлинно марксистское понимание исторической инициативы. В написанном им в феврале 1907 года предисловии к русскому переводу писем Маркса к Кугельману Ленин, упомянув об иллюзиях Маркса в отношении революции 1848 года, бичевал педантов марксизма, которые «думают: это все этическая болтовня, романтика, отсутствие реализма! Нет, господа, — писал Ленин, — это — соединение революционной теории с революционной политикой», без которого можно впасть вместе с Плехановыми и Каутскими в «объективизм», являющийся теоретическим оправданием оппортунизма.
«И тот не марксист, кто теорию, трезво констатирующую объективное положение, извращает в оправдание существующего...» Позиции Плеханова, который после революции в России в декабре 1905 года заявил: «Не нужно было браться за оружие», Ленин противопоставляет позицию Маркса в отношении Парижской коммуны. В сентябре 1870 года, более чем за полгода до Коммуны, в известном адресе Интернационала Маркс предостерегал французских рабочих от националистических иллюзий насчет возможности повторения 1792 года и доказывал, что восстание было бы безнадежным. Но когда в марте 1871 года восстание вспыхнуло, Маркс, говорит Ленин, не стал ущемлять «своих врагов, прудонистов и бланкистов, руководивших Коммуной» •. Он не стал брюзжать: «Я говорил... Не надо было браться за оружие». «Нет, 12-го апреля 1871 года Маркс пишет восторженное письмо Кугельману — письмо, которое мы повесили бы охотно на стенке у каждого русского социал-демократа, у каждого русского грамотного рабочего». Он восхищается героическими парижскими рабочими, руководимыми прудонистами и бланкистами: «...Какая историческая инициатива, какая способность самопожертвования у этих парижан!» Ленин добавляет: «Историческую инициативу масс Маркс ценит выше всего... О, как насмехались бы тоща над Марксом наши нынешние «реальные» мудрецы из марксистов, разносящие в России 1906 —1907 гг. революционную романтику! Как издевались бы люди над материалистом, экономистом, врагом утопий^ который преклоняется перед «попыткой» штурмовать небо!» А ведь Маркс внимательно изучал методы революции. В отличие от догматика Плеханова, который твердил: «Не нужно было браться за оружие!», Маркс советует перейти в наступление: «Надо было сейчас же идти на Версаль...» И несколькими днями позже: Центральный Комитет Коммуны, говорит он, «Iслишком рано сложил свои полномочия...» Когда Кугельман излагает ему свои сомнения, указывает на безнадежность дела, противопоставляет реализм романтизму, Маркс немедленно отвечает ему 17 апреля 1871 года: «Творить мировую историю было бы, конечно, очень удобно, если бы борьба предпринималась только под условием непогрешимо-благоприятных шансов». Это острое осознание сути марксизма и новых моментов исторического развития позволило Ленину подготовить и осуществить Октябрьскую революцию, которая является не только началом надежд для угнетенных всего мира, но и самым крупным событием духовной жизни на заре XX века для всех, кто устремлен в будущее. Дело Ленина настолько плодотворно сказалось на культуре, что было отмечено появлением ярких произведений. В 20-е годы расцвела поэзия Блока и Маяковского, живопись Кандинского и Малевича, появились романы Горького и Алексея Толстого, фильмы Эйзенштейна. Те, кто достиг зрелости в период между двумя мировыми войнами и умел внимательно следить за всем нарождавшимся, жили в облаке воодушевления: борьбы с интервенцией четырнадцати государств, победы большевиков, эпопеи пятилеток, за несколько лет превративших экономически и технически отсталую страну в одну из ведущих держав мира, а затем видели, как перед лицом нацистского нашествия, когда вся Европа была покорена, героический советский народ выстоял в одиночку и спас под Сталинградом мир от возврата к вековому варварству. Затем последовало восстановление тысяч разрушенных городов и первые подвиги человека, прорвавшегося в космическое пространство. Таковы гранитные вехи, которые поддерживают и сдерживают наше критическое суждение. Добавим к этому надежды, порожденные этой новой жизнью: война з Испании, сделавшая испанский народ предшественником всех патриотических движений Сопротивления гитлеровскому фашизму, и выдающаяся роль, которую сыграли в освободительной борьбе против нацизма коммунистические партии, Великий поход и Китайская революция, восторжествовавшая в середине века, а на другом конце земли — Куба, чей революционный романтизм пошел навстречу марксизму-ленинизму. Перед лицом всего нарождавшегося и развивавшегося другой мир начал агонизировать: еще война 1914—1918 годов поставила под сомнение многие из ценностей; Версальский договор породил новые очаги войны; зверства колониализма достигли апогея в период между войнами; кризис 1929 года развеял последние иллюзии в отношении экономической системы, дающей возможность законам джунглей царить в жестоком мире. Этот тотальный кризис в конечном итоге был преодолен только посредством «тотальной войны», концепция которой была выкована Людендорфом, а гитлеризм был лишь ее самым завершенным, но не единственным выражением; окончательный отказ от всякого разделения между гражданским и военным начался Герникой и утвердился Хиросимой. Капиталистическая система в ее самом типическом, самом богатом и мощном выражении — в лице Соединенных Штатов Америки — не сумела доказать свою способность обеспечить процветание хотя бы одного народа, не прибегая к политике вооружения и войн, не эксплуатируя целые континенты, как, например, Латинскую Америку. Маккартистская инквизиция и расистские погромы в Лос-Анжелесе, Гватемала и Вьетнам свидетельствуют о том, что она не сумела доказать свою способность создать демократию. Мы боролись с абсолютным злом. Как же не верить, что наше дело было делом защиты абсолютного добра? Мы утвердились в этом манихейском взгляде на мир: с одной стороны, все зло и во имя глобальной концепции упадка отрицание любой возможности появления в действительно загнивающем мире хотя бы малейшей человеческой ценности, даже художественной; с другой — все добро, без оттенков и теней, и во имя партийности отказ от всякого критического различения. В результате мы с энтузиазмом, без всякого навязывания, приняли сталинский догматизм. Система обобщалась на двадцати поразительных страницах, якобы содержащих всю философскую мудрость. Так, после учебников «латинского без рыдании» и «греческого без слез» философия стала доступной всем в три приема. Онтология: три принципа материализма. Логика: четыре закона диалектики. Философия истории: пять этапов классовой борьбы. Пока царит эта концепция, существует не марксистская философия, а нечто вроде схоластики, претендующей на то, чтобы давать ответ на все вопросы, не зная их природы, начиная с биологии и кончая эстетикой, включая сельское хозяйство и химию. Успехи были достигнуты не благодаря этой - теологии, а вопреки ей: в физике, где заставили замолчать «философов» и дали возможность работать ученым, в технике, где, к счастью, практические требования были настолько властными, что можно было пренебречь проклятиями этой схоластики, например в адрес кибернетики, которая вначале расценивалась как «буржуазная наука». Эта концепция диалектики и философии вообще не только не служила руководством для исследований, а, наоборот, была для них тормозом. Тем не менее строительство социализма продолжалось по начертанному Лениным генеральному плану, и политическая жизнь была нарушена из-за этого ошибочного теоретизирования лишь частично, главным образом потому, что практические требования классовой борьбы и национальные традиции пролетариата европейских стран привели к героической сознательной борьбе, фактически требующей разрыва с догматической схемой по основным пунктам. Ленин, например, учил, что сама деятельность членов партии не имела бы никакого смысла и никакого оправдания, если бы приход социализма был уже гарантирован внешней необходимостью; в борьбе против теорий «экономизма» и «стихийности» он подчеркивал значение «субъективного момента», то есть сознательности в революционной ^борьбе. Во Французской коммунистической партии борьба против фаталистского догматизма была постоянной чертой деятельности Мориса Тореза, который в 1934 году писал: «Разгром капитализма не неизбежен» . В 1950 году: «Нет, война не является неизбежной» . В 1956 году: «Нищета не неизбежна» (в своей работе об обнищании, где он восставал против «концепции железного закона, фатализма, давящего на рабочий класс») . Это-то и позволило ему выступить с вескими историческими начинаниями, такими, как Народный фронт и политика «протянутой руки» верующим, Французский фронт, правильность которого подтвердилась в Сопротивлении, Освобождении и Возрождении Франции. И все же если наше движение и смогло в основном продолжать развиваться по своему пути, то только ценой ужасных человеческих потерь: забвение в течение четверти века основного критического и практического, то есть научного устремления марксизма в угоду концепции мира и сознания, ставшей догматической и теологической, стоило очень дорого. Миллионов жизней. Инквизиция — дочь догматизма. Как только совершается отход от научной и гуманистической позиции и на вооружение берется миф абсолютной истины, трансцендентной людям, которые ею живут4 и повседневно творят ее своей историей, так неизбежно рождаются авторитарные и губительные методы в силу необходимости навязывать эту истину сверху. Нарушения демократии в партии и государстве неизбежно вытекают из этой теологической концепции мира, исторического развития и человеческого мышления. Историческая обстановка на многие годы задержала осознание этой основной ошибки. Советский Союз был укрепленным лагерем. Режимы джунглей и наживы, ответственные за бойню первой мировой войны и за колониальное угнетение народов и цивилизаций трех континентов, вели против него смертельную войну — военную, экономическую и идеологическую. У нас не было выбора: не защищать со всей страстью надежду, порожденную Октябрьской революцией, значило, хотели того или нет, стать пособниками всех разрушительных сил, направленных против человека. Миллионы людей с радостью и мужеством отдали свою жизнь или свободу в этой борьбе. Ни один из них не может об этом жалеть. «Если бы пришлось начинать заново, я бы вновь проделал тот же путь», — говорил Пери. Думаю, что каждый из нас может повторить эти слова: тот, кто уцелел после партизанского движения, после тюрем и концлагерей, был бы готов, даже совершенно ясно сознавая те условия, в которых строился социализм, вновь занять ту же позицию перед лицом того же врага, с прежней силой отрицая за ним право осуждать в социализме насилие, находящееся в противоречие с принципами социализма и являющееся законом внутреннего развития борющегося с ним капитализма. Что же касается тех, кто оправдывает свой антикоммунизм духовными побуждениями, им следовало бы поразмыслить над действительным смыслом однобокой духовности, замалчивающей кровавые расправы Батисты и кричащей о преследованиях при Фиделе Кастро, стремящейся поднять верующих на бунт против «церквей молчания», но благословляющей террор и пытки, осуществляемые весьма «христианскими» режимами Салазара и Франко, или замалчивающей их. Мы сознавали все это и должны были этому противостоять. Неумолимая логика борьбы в конце концов привела к отождествлению необходимой международной солидарности с безоговорочным, огульным принятием того, что исходило из нашего лагеря. В результате мы пришли к тому, что не могли уже отличить необходимое насилие в ответ на насилие врага от слепого насилия над нашими собственными людьми и нашими собственными идеями. Та же неумолимая логика привела нас к сведению необходимого классового духа и партийности всего лишь к одной составляющей: дисциплинированности, становящейся абстракцией, как только она отрывается от инициативы и критики. Наука стала делом дисциплины вместо того, чтобы дисциплина стала делом науки. Ну а как обстоят дела теперь? XX съезд Коммунистической партии Советского Союза положил начало трагическому, но живительному осмысливанию создавшегося положения. Подведя итоги достигнутому и завоеванному, обсудив открывающиеся перспективы, а также раскрыв, в каких условиях это было достигнуто, съезд дал возможность вновь двинуться вперед. Каковы бы ни были ошибки,* допущенные впоследствии Н.С.Хрущевым, и даже его тенденция возвращаться к ошибкам, источник и пагубные последствия которых он сам же, впрочем, вскрыл, его беспримерной заслугой было то, что однажды перед лицом всего мира были подвергнуты основательному пересмотру ксАцепция и методы, приведшие социалистический строй к тому, что он сам лишил себя единственного в своем роде богатства — личной исторической инициативы миллионов граждан и членов партии, к тому, что пролилась их кровь в нарушение принципов демократии в партии и государстве, и даже к тому, что превращенная в догму теория стала применяться в качестве идеологического обоснования этого преступления против социализма. В свете этих разоблачений и ни на миг не забывая об открывавшихся в то же время перспективах на будущее, мне довелось перечитать, словно послание, обращенное лично ко мне, мрачные страницы «Феменологии духа»: «А именно это сознание испытывало страх не по тому или иному поводу, не в тот или иной момент, а за все свое существо, ибо оно ощущало страх смерти, абсолютного господина. Оно внутренне растворилось в этом страхе, оно все затрепетала внутри себя самого, и все незыблемое в нем содрогнулось» . Для человеческой души страх смерти — это страх утраты смысла жизни и борьбы. Почему же не признаться, что сразу же после XX съезда мы на мгновение почувствовали то, что можно назвать жизненным помутнением разума? Мы никогда не испытывали подобного ни в тюрьмах, ни в концлагерях. Перешагнув через это «крушение мечтаний», мы отправились на новое завоевание наших убеждений, но не скептиками или разочарованными, решившими ни во что не верить, а полные решимости верить только с открытыми глазами. Как говорил Пушкин, «...тяжкий млат, дробя стекло, кует булат». Это испытание XX съездом не только не разрушило наших надежд и нашей веры, а, наоборот, открыло для марксистской философии возможность расцвести в третий раз. Но это новое продвижение вперед станет невозможным, если слишком быстро перевернуть страницу и тем самым не обнажить все корни зла, избежав также справедливого распределения ответственности и не потребовав проведения глубокого анализа причин предшествовавшего ослепления. Что касается меня, то вот уже в течение десяти лет я испытываю непреодолимую потребность строго измерить свою ответственность, не только теоретическую, но и практическую. Поэтому на всем протяжении данной работы я говорю не от имени Политбюро ЦК Французской коммунистической партии, а от своего собственного имени, я беру на себя всю ответственность, хотя пишу этот очерк, остро осознавая свой долг философа перед моей партией и ее Политбюро, членом которого я имею честь и ответственность состоять. Ведь некритичное принятие концепций Сталина в области философии (как я это сделал, например, в диссертации о «Материалистической теории познания») со всеми вытекающими из этого последствиями для науки — от генетики до химии, для искусства — от, музыки до живописи являлось не только теоретическим заблуждением: одобрение выносимых во имя официальных догм приговоров облегчало задачу тех, кто, прикрываясь международной порукой, мешал тому или иному человеку писать, рисовать или даже жить. . Чтобы это не могло более повториться, нам необходимо предпринять коллективное и тем самым публичное усилие, чтобы без всяких Недомолвок выявить корни ошибки и вновь обрести на новом историческом этапе основное вдохновение марксизма. Достижению этой цели и призваны способствовать в теоретическом плане эти страницы.
<< | >>
Источник: РОЖЕ ГАРОДИ. МАРКСИЗМ XX ВЕКА. 1994

Еще по теме МАРКСИЗМ XX ВЕКА:

  1. РОЖЕ ГАРОДИ. МАРКСИЗМ XX ВЕКА, 1994
  2. 2. Марксизм, марксизмы и социология Маркса
  3. 4. Полемика с марксизмом
  4. 8.10. Почему марксизм прижился в России?
  5. МАРКСИЗМ И МОРАЛЬ
  6. МАРКСИЗМ И ИСКУССТВО
  7. МАРКСИЗМ И РЕЛИГИЯ
  8. Идеологические диверсии против марксизма-ленинизма
  9. 2. Первобытная история в трудах классиков марксизма-ленинизма
  10. Инволюция отечественной психологии, ориентировавшейся на марксизм
  11. Как ориентироваться в изданиях трудов классиков марксизма-ленинизма