<<
>>

АВТОРИТАРНЫЕ РЕЖИМЫ

  Исторически недемократические режимы принимали самые разные формы. Те, что демократизировались в первую волну, были, как правило, абсолютными монархиями, сохранившимися с давних пор режимами правления феодальной аристократии и государствами- преемниками континентальных империй.
Во вторую волну демократизировались фашистские государства, колонии и личные военные диктатуры, зачастую имевшие в прошлом демократический опыт. Режимы, которые перешли или начали движение к демократии в третью волну, распадались на три группы: однопартийные системы, военные режимы и личные диктатуры.
Однопартийные системы возникли в результате революции либо были навязаны Советами, к ним относились коммунистические страны, а также Тайвань и Мексика (Турция до своей демократизации во вторую волну — в 1940-е гг. — также соответствовала этой модели). В таких системах партия полностью монополизировала власть, доступ к власти существовал лишь через партийную организацию, и свое правление партия легитимировала с помощью идеологии. Эти системы часто достигали сравнительно высокого уровня политической институционализации.
Военные режимы были созданы государственными переворотами, сместившими демократические или гражданские правительства. Там на том или ином институциональном базисе власть осуществляли военные, причем либо военные лидеры управляли коллегиально — как хунта, — либо пост главы правительства переходил от одного представителя высшего генералитета к другому. Такие режимы в большом количестве существовали в Латинской Америке (где некоторые из них приблизились к бюрократически-авторитарной модели), а также в Греции, Турции, Пакистане, Нигерии и Южной Корее.
Личные диктатуры представляли собой третью, наиболее пеструю группу недемократических систем. Отличительная черта личной диктатуры заключается в

том, что источником власти является конкретный лидер и власть обусловлена доступом, близостью к этому лидеру, подчинением ему и поддержкой с его" стороны. К этой категории относились Португалия при Салазаре и Каэтану, Испания при Франко, Филиппины при Маркосе, Индия при Индире Ганди и Румыния при Николае Чаушеску. Истоки у личных диктатур были разные. На Филиппинах и в Индии они стали результатом переворотов в правительстве. В Португалии и Испании начало им положили военные перевороты (второй из которых вылился в гражданскую войну), но впоследствии диктаторы создали для своей власти фундамент, независимый от военных. В Румынии личная диктатура развилась из однопартийной системы. Чили при Пиночете сначала представляла собой военный режим, но стала по сути личной диктатурой благодаря длительному пребыванию Пиночета у власти, его разногласиям с лидерами военных служб и победе над ними.
Некоторые личные диктатуры, например Маркоса и Чаушеску, подобно режимам Сомосы, Дювалье, Мобугу и шаха, олицетворяли собой веберовскую модель султанских режимов, для которой характерны патронаж, непотизм, круговая порука и коррупция.
И однопартийные системы, и военные режимы, и личные диктатуры не допускали ни соревновательности, ни участия. Южноафриканская система отличалась от них тем, что являлась в основе своей расовой олигархией, исключавшей из политики более 70% населения, но допускавшей довольно интенсивную политическую состязательность внутри правящего белого сообщества. Исторический опыт свидетельствует, что демократизация протекает легче, если состязательность развивается раньше, чем участие2. Если это так, то в Южной Африке перспектив для успешной демократизации было больше, чем в авторитарных системах других типов. Там этот процесс должен был напоминать демократизацию XIX в. в Европе, главной отличительной чертой которой являлось распространение всеобщего избирательного права и создание более включающей политии. Однако тогда исключение базировалось на экономических, а не расовых причинах. Иерархические же общинные системы исторически отличало весьма сильное сопротивление мирным переменам3.
Таким образом, наличие состязательности внутри олигархии благоприятствовало успешной демократизации Южной Африки; однако расовый принцип создания этой олигархии представлял проблему.
Отдельные режимы не всегда точно укладывались в ту или иную категорию. Так, например, в Польше начала 1980-х гг. сочетались элементы угасающей однопартийной системы и опирающегося на армию режима военного положения, возглавляемого военным, одновременно являющимся генеральным секретарем компартии. Коммунистическая система в Румынии (как и ее аналог в Северной Корее) начинала как однопартийная система, но к 1980-м гг. трансформировалась в личную диктатуру султанского типа. Чилийский режим в 1973—1989 гг. был отчасти военным режимом, но, в отличие от других южноамериканских военных режимов, на протяжении всего периода своего существования имел лишь одного лидера, находившего иные источники власти. В результате он во многом носил характер личной диктатуры. С другой стороны, диктатура Норьеги в Панаме была чрезвычайно персонал изо вана, но при этом почти полностью зависела от военной власти. Отсюда следует, что классификацию, данную в таблице 3.1, нужно рассматривать как приблизительную. Режим, сочетавший в себе элементы двух типов, отнесен в ней к тому типу, который доминировал на момент начала перехода к демократии.
Таблица 3.1
Авторитарные режимы и процессы либерализации/демократизации, 1974—1990



Режимы


Процессы

Однопар
тийные

Личные

Военные

Расовые
олигархии

Трансфер-

(Тайвань)3

Испания

Турция


мация

Венгрия
(Мексика)
(СССР)
Болгария

Индия
Чили

Бразилия
Перу
Эквадор
Гватемала
Нигерия*
Пакистан
Судан*


16

5

3

8




Процессы

Режимы

Однопар
тийные

Личные

Военные

Расовые
олигархии

Замеще-

Польша

(Непал)

Уругвай

(Южная

ние

Чехосло-


Боливия

Африка)


вакия


Гондурас



Никарагуа


Сальвадор



Монголия


Южная





Корея


и

4

1

5

1

Замена

Восточная

Португалия

Греция



Германия

Филиппины

Аргентина




Румыния



6

1

3

2


Интервен-

Гренада


(Панама)


ция





2

1


1


Всего





35

и

7

16

1

Примечание: Главным критерием демократизации служит принцип формирования правительства путем открытых, соревновательных, честно проводимых выборов с участием всего населения.
а В скобках указаны страны, которые значительно либерализовались, но не демократизировались к 1990 г.
* Звездочкой отмечены страны, вернувшиеся к авторитаризму.

Во вторую волну демократизация по большей части происходила в результате иностранного влияния и деколонизации. В третью волну, как мы видели, оба этих процесса имели меньшее значение, ограничиваясь до 1990 г. Гренадой, Панамой и несколькими сравнительно мелкими бывшими британскими колониями, также в основном расположенными в Кариб- ском бассейне. Хотя внешние влияния зачастую являлись существенной причиной демократизации третьей волны, сами процессы ее в подавляющем большинстве носили внутренний характер. Эти процессы можно расположить по одной шкале в зависимости от роли правящих и оппозиционных группировок как источников демократизации. В аналитических целях полезно разбить все случаи на три общих типа процессов.

Трансформация (или, по Линцу, «реформа» — refoima) имеет место, когда правящая элита берет на себя инициативу установления демократии. Замена (у Линца «руптура» — ruptura) означает, что бразды правления взяли в свои руки оппозиционные группировки, а авторитарный режим развалился или был свергнут. Наконец, замещением или «руптформой» (ruptforma) можно назвать случай, когда демократизация по большей части является результатом совместных действий правительственных и оппозиционных группировок*. Практически во всех случаях своя роль была и у тех групп, что стояли у власти, и у тех, что были вне ее, и вышеназванные категории просто фиксируют соотношение значения правительства и оппозиции.
Как типы режимов, так и исторические случаи их смены не обязательно точно соответствуют теоретическим категориям. Транзит почти всегда (не только при замещении) включал определенные переговоры — прямые или косвенные, открытые или тайные — между правительством и оппозиционными группами. Иногда вначале он шел по одному типу, а затем принимал иной характер. В начале 1980-х гг., к примеру, П.В.Бота как будто инициировал процесс трансформации в южноафриканской политической системе, но остановился, так и не демократизировав ее. Столкнувшись с иной политической обстановкой, его преемник Ф.В. де Клерк перешел к процессу замещения, завязав
По причинам, без сомнения коренящимся в глубинах человеческой натуры, ученые для выражения одних и тех же идей часто используют разные слова. Мое трехчастное деление процессов транзита совпадает с классификацией, предложенной Дональдом Шером и Скоттом Мейнуэрингом, но процессы при этом мы называем каждый по-своему:
Линц              Шер/Мейнуэринг
реформа = урегулирование руптура = слом/крушение —              =              выход из кризиса
См.: Linz J.J. Crisis, Breakdown, and Reequilibration // The Breakdown of Democratic Regimes / Ed. by J.J.Linz, A.Stepan. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1978. P. 35; Share D., Main- waring S. Transitions Through Transaction: Democratization in Brazil and Spain // Political Liberalization in Brazil: Dynamics, Dilemmas, and Luture Prospects / Ed. by WA.Selcher. Boulder, Colo.: Westview Press, 1986. P. 177-179.

переговоры с основной оппозиционной группировкой. Ученые также утверждают, что бразильское правительство инициировало процесс транзита и контролирова-' ло его многие годы. Одни говорят, что оно потеряло контроль над данным процессом в результате народной мобилизации и забастовок 1979—1980 гг.; другие указывают на успешное сопротивление правительства в середине 1980-х гг. настойчивым требованиям оппозиции провести прямые президентские выборы. Каждый исторический случай сочетал в себе элементы двух или более процессов транзита. Однако при этом каждый случай был явно ближе к какому-то одному типу процесса, чем к другим.
Как характер авторитарного режима был связан с характером процесса транзита? Таблица 3.1 показывает, что прямой взаимосвязи здесь не существовало. Однако первый все же отражался на втором. Все переходы к демократии от военных режимов, с тремя исключениями, в основном представляли собой трансформацию или замещение. Три исключения — Аргентина, Греция и Панама, их режимы потерпели военные поражения и рухнуди в результате. В других местах военные правители брали в свои руки, иногда в ответ на требования оппозиции и народа, инициативу по осуществлению смены режима. Военным правителям было удобнее прекращать существование собственных режимов, чем лидерам других систем. Военные лидеры практически никогда не объявляли себя постоянными правителями своей страны. Они поддерживали убеждение, что, как только будет исправлено зло, которое заставило их захватить власть, они уйдут от власти и вернутся к своим нормальным военным функциям. У военных была своя постоянная институциональная роль помимо политики и управления государством. В результате в какой-то момент военные лидеры (кроме аргентинских, греческих и панамских) решали, что пора инициировать возврат к гражданскому демократическому правлению либо вступить с оппозиционными группами в переговоры о своей отставке. Почти всегда это случалось после того, как происходила по крайней мере одна замена на высшем руководящем посту4.

Почти неизменно военные лидеры выговаривали себе два условия («выходные гарантии») своей отставки. Во-первых, не должно быть никаких преследований, наказаний или иных акций возмездия в отношении военных офицеров за какие бы то ни было деяния, которые они могли совершить, находясь у власти. Во-вторых, должны уважаться институциональные роли и автономия военного истэблишмента, включая его общую ответственность за национальную безопасность, руководство правительственными министерствами, ведающими вопросами безопасности, а зачастую и контроль над производством вооружений и другими экономическими отраслями, традиционно находящимися под эгидой военных. Способность уходящих в отставку военных добиться согласия гражданских политических лидеров на эти условия зависела от баланса сил. В Бразилии, Перу и других местах, где шла трансформация, военные лидеры руководили процессом, а гражданским политическим лидерам оставалось лишь смириться с их требованиями. Там, где баланс сил был более равным, как в Уругвае, переговоры приводили к некоторым изменениям в требованиях военных. Греческие и аргентинские военные лидеры просили тех же гарантий, что и их коллеги в других странах. Однако гражданские лидеры им в этой просьбе отказали сразу же, и военным пришлось согласиться на практически безоговорочную капитуляцию5.
Таким образом, военным правителям было сравнительно легко уйти от власти и возвратиться к профессиональным военным ролям. Однако оборотная сторона медали заключалась в том, что так же сравнительно легко им было вернуться к власти, если требовали обстоятельства и их собственные интересы. Один успешный военный переворот в стране заставляет политических и военных лидеров не забывать о возможности второго. Демократии третьей волны, наследовавшие военным режимам, вступали в жизнь омраченные этой тенью.
Трансформация и замещение были также характерны для переходов от однопартийной системы к демократии, совершавшихся в течение всего 1989 г., если не считать Восточную Германию и Гренаду. Однопартийные режимы обладали институциональной структу-
5 Третья волна.
Демократизация в конце XX века

рои и идеологической легитимностью, что отличало их как от демократических, так и от военных режимов. Они также отличались от военных режимов тем, что' претендовали на перманентность. Характерной чертой однопартийных систем было тесное переплетение партии и государства. Эго создавало при переходе к демократии проблемы двух видов — институциональные и идеологические.
Наиболее тяжелые институциональные проблемы возникали в ленинистских партийных государствах. На Тайване, как и в коммунистических странах, «отделение партии от государства» было «величайшим вызовом партии ленинского типа» в процессе демократизации6. В Венгрии, Чехословакии, Польше и Восточной Германии приходилось отменять статьи конституции о «руководящей роли» коммунистической партии. На Тайване также отказались от сходных по смыслу «временных положений», внесенных в конституцию в 1950 г. Во всех ленинистских партийных системах главную проблему представлял вопрос о владении материальными и финансовыми средствами: кому они принадлежали — партии или государству? Соответственно вставал вопрос и о том, как этими средствами распорядиться — сохранит ли их партия, национализирует ли государство, либо партия должна их продать тому, кто больше заплатит, либо их нужно как-то по справедливости распределить между социальными и политическими группами? В Никарагуа, к примеру, сандинистское правительство, проиграв в феврале 1990 г. на выборах, явно принялось быстро «препровождать правительственную собственность в больших объемах в руки сандинистов». «Они продают самим себе дома, продают самим себе машины», — заявлял один бизне- смен-антисандинист7. Точно такие же обвинения по поводу присвоения коммунистической партией правительственной собственности звучали, когда «Солидарность» готовилась взять бразды правления Польшей в свои руки. (Можно провести параллель и с Чили, где правительство Пиночета, расставаясь с властью, передало военному истэблишменту имущество и архивы, принадлежавшие другим правительственным органам.)
В некоторых странах приходилось распускать или ставить под контроль правительства партийную мили-

цию, и почти во всех однопартийных государствах необходимо было деполитизировать регулярные вооруженные силы. Так, например, в Польше, как и в большинстве коммунистических стран, все армейские офицеры были обязаны бьнь членами компартии; однако в 1989 г. польское офицерство лоббировало в парламенте решение запретить офицерскому составу состоять в какой-либо политической партии8. В Никарагуа сандинистская Народная армия была армией движения, затем стала также армией государства, и впоследствии потребовалось превратить ее исключительно в последнюю. Вопрос о том, должны ли продолжать свою деятельность партийные ячейки на предприятиях, также вызывал сильнейшую полемику. И наконец, там, где единая партия оставалась у власти, существовал еще вопрос об отношениях ее лидеров, входящих в правительство, и высших партийных органов, таких как Политбюро и ЦК. В ленинистском государстве последние диктовали политику первым. Однако подобные взаимоотношения вряд ли были совместимы с верховной властью выборных парламентских органов и ответственными кабинетами в демократическом государстве.
Второй пакет проблем носил идеологический характер. В однопартийных системах идеология партии определяла идентичность государства. Поэтому оппозиция партии приравнивалась к государственной измене. Чтобы легитимировать оппозицию партии, необходимо было придать государству какую-то иную идентичность. Эта проблема заявляла о себе в трех контекстах. Во-первых, Польше, Венгрии, Чехословакии, Румынии и Болгарии коммунистическую идеологию и образ правления навязал Советский Союз. Идеология не играла существенной роли в определении идентичности страны. На деле по меньшей мере в трех из этих стран коммунизму противостоял национализм. Когда компартии там отказались от претензий на безоговорочную власть, базирующуюся на идеологии, данные страны переименовали себя из «народных республик» в «республики» и сделали базисом государства национализм вместо идеологии. Оттого все эти перемены прошли сравнительно легко.

Во-вторых, некоторые однопартийные системы, где демократизация встала на повестку дня, были созданы , в результате национальных революций. В этих случаях (Китай, Мексика, Никарагуа и Турция) характер и задачи государства определялись идеологией партии. В Китае режим стойко придерживался своей идеологии, отождествляя демократическую оппозицию коммунизму с государственной изменой. В Турции правительство проводило неопределенную, двусмысленную политику в отношении исламских группировок, критиковавших светский базис кемалистского государства. В Мексике руководство Партидо революсьонарио инсти- тусьональ (ПРИ) придерживалось примерно такого же взгляда на либеральный вызов революционному, социалистическому, корпоративистскому характеру государства ПРИ со стороны оппозиционной Партидо ак- сьон насьональ (ПАН). В Никарагуа сандинистская идеология являлась базисом не только программы партии, но и легитимности государства, созданного никарагуанской революцией.
В-третьих, в иных местах идеология единой партии определяла не только характер государства, но и его территорию. В Югославии и СССР коммунистическая идеология придавала идеологическую легитимность многонациональным государствам. При отказе от идеологии исчезал базис государства и каждая национальность могла законно претендовать на то, чтобы создать собственное. В Восточной Германии коммунизм обеспечивал идеологический базис разделения Германии; если отказаться от идеологии, исчезала логическая причина существования восточногерманского государства. Идеология Гоминьдана называла правительство Тайваня правительством Китая, и потому режим рассматривал оппозиционные элементы, выступавшие за независимость Тайваня, как подрывные. Здесь проблема была не такой серьезной, как в трех других случаях, поскольку идеология легитимировала скорее желаемое, чем действительное. В действительности гоминьдановское правительство весьма успешно функционировало как правительство Тайваня, хотя в его собственных глазах его легитимность опиралась на миф о том, что оно является законным правительством всего Китая.

Военные, уступая контроль над правительством, не уступают при этом контроля над инструментами насилия, с помощью которых могут вернуть себе и контроль над правительством. Демократизация же однопартийной системы означает, что партия-монополист подвергает риску свой контроль над правительством, становясь одной из партий, соперничающих в рамках многопартийной системы. В этом смысле ее отделение от власти не такое полное, как у военных, уходящих в отставку. Партия остается политическим актором. Потерпев поражение на выборах 1990 г., сандинисты могли надеяться «сразиться в другой день» и вернуться к власти выборным путем9. В Болгарии и Румынии бывшие компартии победили на выборах; в других восточноевропейских странах они питали менее оптимистические надежды участвовать в коалиционном правительстве когда-нибудь в будущем.
После демократизации бывшая партия-монополист способна восстановить авторитарную систему не более, чем любая другая политическая группа. Партия отказывается от монополии на власть, но не от возможности бороться за власть демократическими методами. Военные, вернувшись в свои казармы, отказываются и от того и от другого, но сохраняют способность вновь обрести власть с помощью недемократических методов. В итоге переход к демократии от однопартийной системы чаще всего более труден, чем от военного режима, но и дает более долговечный результат10. Трудность преобразования однопартийной системы, по-видимому, отражает тот факт, что к 1990 г. лидеры таких режимов на Тайване, в Мексике и Советском Союзе начали либерализацию, но крайне медленно двигались к полной демократизации.
Лидеры личных диктатур меньше, чем лидеры военных и однопартийных режимов, были способны добровольно отказаться от власти. Диктаторы и в тех странах, которые перешли к демократии, и в тех, которые не перешли, обычно старались остаться в своем кресле как можно дольше. Эго часто создавало напряжение между политической системой, имеющей весьма узкий базис, и все более сложными, современными экономикой и обществом11. Эго также приводило в

отдельных случаях к насильственному свержению диктатора, как произошло на Кубе, в Никарагуа, на Гаити и в Иране, и к замене диктатора другим авторитарным ' режимом. В третью волну демократизации личные диктатуры точно так же были свергнуты в результате восстаний в Португалии, на Филиппинах и в Румынии. В Испании диктатор умер, а его преемники продемонстрировали классический пример проведения демократической трансформации сверху. В Индии и Чили находящиеся у власти лидеры пошли на выборы в очевидном, но ошибочном убеждении, что избиратели утвердят их на их постах. Когда этого не случилось, они, в отличие от Маркоса и Норьеги, смирились с вердиктом электората. При режимах султанского типа переход к демократии осложнялся из-за слабости политических партий и других институтов. Таким образом, переход к демократии от личной диктатуры совершался, когда основавший ее диктатор умирал, а его преемники решались на демократизацию, когда диктатора свергали либо когда он (или она) ошибочно рассчитывал на поддержку избирателей.
<< | >>
Источник: Хантингтон С.. Третья волна. Демократизация в конце XX века. 2003 {original}

Еще по теме АВТОРИТАРНЫЕ РЕЖИМЫ:

  1. АВТОРИТАРНЫЙ РЕЖИМ З.А. БХУТТО (1971-1977)
  2. 5. ПРИРОДА АВТОРИТАРНОЙ ЛИЧНОСТИ
  3. Тема 4.2. Общее и особенное в организации тоталитарных и авторитарных систем власти
  4. Тема 8ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕЖИМЫ
  5. 7. Политикоправовой режим
  6. ПОЛИТИЧЕСКИЙ РЕЖИМ
  7. 2. Режим рабочего времени
  8. 3.4. Правовой режим земель
  9. 6. Типология политических режимов
  10. Государственный (политический) режим.
  11. § 4. Форма политического и государственного режима
  12. § 4. Специальные административно-правовые режимы
  13. 1 ВИДЫ ПРАВОВОГО РЕЖИМА ТЕРРИТОРИЙ
  14. ВОПРОС 50 Режим рабочего времени
  15. РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ: РЕЖИМЫ ВОВЛЕЧЕННОСТИ
  16. Теория смены режима
  17. Модернизация и смена режимов
  18. § 3. Режим и учет рабочего времени
  19. 4. ПРАВОВОЙ РЕЖИМ МЕЖДУНАРОДНЫХ РЕК
  20. 9. Изменения режима голосования