***

  В 1990 г. приблизительно две трети стран в мире не имели демократических режимов. Эти страны в целом можно разделить на четыре геокутьтурные категории: доморощенные марксистско-ленинистские режимы, в том числе Советский Союз, где в 1980-е гг.
произошла либерализация и во многих республиках существовали демократические движения, но консервативные силы оставались сильны; страны Экваториальной Африки, где, за немногими исключениями, остались личные диктатуры, военные режимы, однопартийные системы или разные сочетания трех вышеназванных типов режима; исламские страны, простирающиеся от Марокко до Индонезии, где, за исключением Турции и, может быть (но не наверняка), Пакистана, были недемократические режимы (хотя в 1990 г. некоторые из них, по всей видимости, начали либерализоваться); страны Восточной Азии, начиная от Бирмы, включая Юго-Восточную Азию и до Китая и Северной Кореи, среди которых были коммунистические системы, военные режимы, личные дикатуры и две полуде- мократии (Таиланд и Малайзия).
Существующие в этих странах препятствия для демократизации и силы, способствующие ей, можно подразделить на три широкие категории: политические, культурные и экономические.

Политика
Одним из потенциально значительных политических препятствий для дальнейшей демократизации было практически полное отсутствие опыта демократии у большинства стран, остававшихся авторитарными в 1990-е гг. Двадцать три из двадцати девяти стран, демократизировавшихся с 1974 по 1990 г., имели некоторый демократический опыт в прошлом, и лишь малое число стран, которые не были демократическими в 1990 г., могли претендовать на подобный опыт. К ним относились несколько государств, отступившихся от демократии в период третьей волны (Судан, Нигерия, Суринам и, возможно, Пакистан), четыре таких же отступника эпохи второй волны, которые не демократизировались снова в третью волну (Ливан, Шри- Ланка, Бирма, Фиджи), и три государства, которые демократизировались еще в первую волну и которым советская оккупация не дала редемократизироваться в конце Второй мировой войны (Эстония, Латвия, Литва). Практически у всех 90 или более других недемократических стран в 1990 г. отсутствовал сколько-нибудь значительный опыт демократического правления. Разумеется, это не является непреодолимым препятствием для демократизации, иначе ни одна страна не стала бы демократической. Однако, если не считать бывшие колонии, почти все страны, демократизировавшиеся после 1940 г., имели определенный опыт демократии в прошлом. Смогут ли страны, не имеющие такого опыта, демократизироваться в будущем?
Одна из помех демократизации в некоторых странах в 1990-е гг.
могла исчезнуть. Как указывалось в главе 3, лидеры, создающие авторитарные режимы или долго пребывающие у власти при таких режимах, обычно становятся упорными консерваторами и противятся демократизации. Движению к демократии должна предшествовать, в той или иной форме, смена руководства в авторитарной системе. В 1990-е гг. в некоторых авторитарных режимах такую смену может обеспечить естественная человеческая смертность. Давно стоящим у кормила власти лидерам Китая, Берега Слоновой Кости и Малави в 1990 г. было за восемьдесят; правителям Бирмы, Индонезии, Северной
Кореи, Лесото и Вьетнама — за семьдесят; Кубы, Марокко, Сингапура, Сомали, Сирии, Танзании, Заира и Замбии — шестьдесят или за шестьдесят. Смерть или уход в отставку этих лидеров устранили бы одно из препятствий для демократизации в их странах, но не сделали бы последнюю обязательной.
С 1974 по 1990 г. демократизация прошла в странах с личными диктатурами, военными режимами и однопартийными системами. Однако в коммунистических однопартийных государствах, возникших в результате внутренней революции в данной стране, полномасштабной демократизации не произошло. В Советском Союзе развернулся процесс либерализации, и, весьма возможно, это приведет к полномасштабной демократизации в России. В Югославии движение к демократии началось в Словении и Хорватии. Правда, югославская коммунистическая революция была главным образом сербской революцией, а в Сербии перспективы у демократии, мягко говоря, сомнительные. В Камбодже необычайно жестокий революционный коммунистический режим был заменен менее жестоким коммунистическим режимом, установленным внешней силой. Албания в 1990 г., кажется, начала становиться более открытой страной, но в Китае, Вьетнаме, Лаосе, на Кубе и в Эфиопии марксистско-ленинистские режимы, рожденные революциями, по-видимому, твердо решили таковыми и остаться. Революции в этих странах были не только коммунистическими, но и национально-освободительными, поэтому коммунизм и национальная идентичность в них тесно связаны, чего, разумеется, не было в оккупированной Советами Восточной Европе. Что же являлось препятствием для либерализации названных стран — происхождение и характер режима, долгое (в некоторых случаях) пребывание у власти их лидеров или бедность и экономическая отсталость?
Серьезной помехой демократизации служило отсутствие подлинной приверженности или слабая приверженность демократическим ценностям среди лидеров Азии, Африки и Среднего Востока. У политических лидеров, не стоящих у власти, есть свои причины выступать за демократию. Испытание их демократических убеждений происходит, когда они получают власть. В Латинской Америке демократические режимы обычно свергались в результате военных переворотов. Конечно, такое бывало и в Азии, и на Среднем Востоке. Но в этих регионах, бывало, и выборные руководители несли ответственность за гибель демократии: Ли Сын Маи и Пак Чжон Хи в Южной Корее; Аднан Мендерес в Турции; Фердинанд Маркое на Филиппинах; Ли Куан Ю в Сингапуре; Индира Ганди в Индии; Сукарно в Индонезии. Эти лидеры завоевали власть с помощью избирательной системы и затем воспользовались своей властью, чтобы разрушить эту систему. Они были мало привержены демократическим ценностям и демократической практике.
Вообще говоря, лидеры Азии, Африки и Среднего Востока, даже если более или менее придерживались правил демократии, зачастую, казалось, делали это с величайшей неохотой. Во второй половине XX в. многие европейские, североамериканские и латиноамериканские политические лидеры ревностно и недвусмысленно выступали за демократию и осуществляли демократическую практику, будучи у власти. Азиатские же и африканские страны произвели на свет немного глав правительств, которые были бы апостолами демократии. Если взять для сравнения восемь глав правительств из восьми разных стран Латинской Америки в эпоху после Второй мировой войны, то кого можно было бы назвать азиатскими, арабскими или африканскими Ромуло Бетанкуром, Альберто Льерасом Камар- го, Хосе Фигересом, Эдуардо Фреем, Фернандо Бела- унде Терри, Хуаном Бошем, Хосе Наполеоном Дуарте и Раулем Альфонсином? Были Джавахарлал Неру и Корасон Акино, возможно, были и другие, но очень мало. Ни один арабский лидер на ум не приходит, и вряд ли можно назвать какого-нибудь исламского лидера, который, находясь у власти, завоевал бы репутацию защитника и приверженца демократии. Почему так? Этот вопрос неизбежно заставляет нас обратиться к культуре и экономике.
Культура
Утверждают, что великие мировые культурно-исторические традиции значительно различаются между собой в зависимости от того, насколько свойственные

Глава 6. До какой степени.'
им воззрения, ценности, верования и соответствующие поведенческие образцы благоприятствуют развитию демократии. Глубоко антидемократическая культура препятствует распространению демократических норм в обществе, отрицает легитимность демократических институтов и тем самым способна сильно затруднить их построение и эффективное функционирование, а то и вовсе не допустить его. Культурный тезис выдвигается в двух формах. Его рестриктивная версия гласит, что только западная культура обеспечивает соответствующую базу для развития демократических институтов и, следовательно, для незападных обществ демократия в основном не подходит. В первые годы третьей волны этот аргумент был четко сформулирован Джорджем Кеннаном. Демократия, сказал он, это форма правления, «которая развилась в XVIII—XIX вв. в северо-западной Европе, преимущественно в странах по ту сторону Ла-Манша и Северного моря (получив, правда, известное распространение и в Центральной Европе), и которая затем была принесена в другие части света, в том числе в Северную Америку, где люди из этой северо-западной области Европы появились в качестве первопоселенцев и колонизаторов, установив господствующие образцы гражданского правления». В результате у демократии «сравнительно узкая база как во времени, так и в пространстве; и нужно еще посмотреть, является ли она естественной формой правления для народов, находящихся вне этого узкого периметра». Поэтому «нет причин полагать, будто попытки создания и применения демократических институтов — наилучший курс для многих из этих народов»8. Короче говоря, демократия годится только для стран северо-западной и, может быть, центральной Европы и колоний, созданных переселенцами оттуда.
Свидетельства в пользу тезиса о связи демократии с западной культурой тезиса внушительны, хотя и не абсолютно убедительны: Современная демократия родилась на Западе. С начала XIX в. большинство демократических стран были западными странами. За пределами североатлантического ареала демократия восторжествовала в основном в бывших бри-

танских колониях, странах, находящихся под сильным американским влиянием и, в более недавнее время, в бывших испанских колониях в Латинской Америке. Среди двадцати девяти стран, остававшихся демократическими на исходе второго отката в 1973 г., были двадцать западноевропейских, населенных выходцами из Европы и латиноамериканских стран, восемь бывших британских колоний и Япония. Среди пятидесяти восьми демократических стран в 1990 г. были тридцать семь западноевропейских, населенных выходцами из Европы и латиноамериканских стран, шесть восточноевропейских, девять бывших британских, американских и австралийских колоний и шесть других стран (Япония, Турция, Южная Корея, Монголия, Е1амибия и Сенегал). Из тридцати стран, демократизировавшихся в третью волну, двадцать были либо западными, либо находящимися под значительным влиянием Запада.
Тезис о связи демократии с западной культурой имеет непосредственное значение для демократизации на Балканах и в Советском Союзе. Исторически эти места входили в Российскую и Оттоманскую империи; господствующими религиями там были православие и ислам, а не западное христианство. Западная культура не проникла в эти районы в сколько-нибудь значительной мере: они не имели западного опьиа феодализма, Возрождения, Реформации, Просвещения, Французской революции и либерализма. По предположению Уильяма Уоллеса, конец холодной войны и падение железного занавеса, возможно, передвинули главную политическую разделительную линию восточнее, к пределу, до которого дошло западное христианство в 1500 г. Эта линия идет с севера на юг примерно вдоль российско-финской границы, по восточным границам Прибалтийских республик, через Белоруссию и Украину, отделяя католическую Западную Украину от православной Восточной, к югу и затем к западу в Румынии, отрезая Трансильванию от остальной части страны, и далее в Югославию примерно вдоль границы, отделяющей Словению и Хорватию от других республик9. Теперь эта линия, вероятно, отграничивает районы, где демократия укоренится, от тех, где этого не произойдет.
Менее рестриктивная версия тезиса о культурном препятствии, говорит не о том, что лишь одна кутьтура изначально благоприятна для демократии, а о том, что одна или несколько кутьтур изначально враждебны ей. Чаще всего называются конфуцианство и ислам. Чтобы определить, будут ли эти культуры ставить препятствия демократизации в конце XX в., нужно ответить на три вопроса. Во-первых, насколько традиционные конфуцианские и исламские ценности и верования враждебны демократии? Во-вторых, если враждебны, то насколько эти культуры действительно мешали прогрессу демократии? В-третьих, если мешали, то насколько будут способны продолжать мешать в будущем?
Конфуцианство. Между учеными почти нет разногласий по поводу того, что традиционное конфуцианство было либо недемократично, либо антидемократично. Единственный смягчающий этот факт элемент — что экзаменационная система в классической китайской политии в какой-то степени предоставляла возможность карьеры талантливым людям независимо от их социального происхождения. Е1о даже если и так, система продвижения по заслугам еще не означает демократии. Е1икто не назовет современную армию демократичной только потому, что офицеры, бывает, получают повышение в звании за свои умения и способности. Классическое китайское конфуцианство и его производные в Корее, Вьетнаме, Сингапуре, на Тайване и, в несколько выхолощенной форме, в Японии ставило группу выше индивида, авторитет выше свободы, ответственность выше прав. В конфуцианских обществах не было традиции прав, которые человек имеет вопреки государству; если права индивида там и существовали, то они создавались именно государством. Гармонии и сотрудничеству отдавалось предпочтение перед несогласием и конкуренцией. Главными ценностями были поддержание порядка и уважение к иерархии. Конфликт идей, групп и партий считался вещью опасной и незаконной. А главное — конфуцианство сливало воедино общество и государство и не придавало легитимности автономным социальным институтам, которые уравновешивали бы государство на общенациональном уровне. В «традицион-

ном Китае не было разделения на священное и мирское, духовное и светское. Политическая легитимность в конфуцианском Китае основывалась на Мандате Небес, что определяло политику в терминах морали». Не существовало законных оснований для ограничения власти, раз власть и мораль идентичны. «Мысль, что впасть может быть коррумпированной и нуждается в институциональном контроле и противовесе, заключает в себе очевидное противоречие»10.
На практике конфуцианские и находящиеся под конфуцианским влиянием общества не встречали демократию с распростертыми объятиями. В Восточной Азии только две страны — Япония и Филиппины — имели до 1990 г. длительный опыт демократического правления. В обоих случаях демократия была плодом американского присутствия. Кроме того, Филиппины — преимущественно католическая страна, и конфуцианства там практически нет. В Японии конфуцианские ценности были интерпретированы по-своему и слиты с автохтонной культурной традицией.
Материковый Китай не имел опыта демократического правления, и за демократию западного толка многие годы выступали лишь сравнительно маленькие группки диссидентов-радикалов. Критически настроенные демократы-«центристы» не порвали с ключевыми элементами конфуцианской традиции11. Модернизаторами Китая, по выражению Лусиана Пая, были конфуцианцы-ленинцы из националистической и коммунистической партий. В конце 1980-х гг., когда быстрый экономический рост породил в Китае новый ряд требований политической реформы и демократии со стороны студентов, интеллектуалов и групп городского среднего класса, коммунистическое руководство отреагировало двояко. Во-первых, оно обнародовало теорию «нового авторитаризма», базирующуюся на опыте Тайваня, Сингапура и Южной Кореи, приводя в свое оправдание довод, что в стране, находящейся на том уровне экономического развития, на каком находится Китай, авторитаризм необходим, чтобы добиться сбалансированного экономического роста и сдерживать деструктивные последствия развития. Во- вторых, летом 1989 г. оно силой подавило демократическое движение в Пекине и других местах.

Глава 6. До какой степени'.'
В Китае экономика усиливала культурную оппозицию демократии. В Сингапуре, Южной Корее и на Тайване впечатляющий экономический рост создал в конце 1980-х гг. экономический базис для демократии.
В этих странах политическое развитие определял конфликт экономики с культурой. В 1990 г. Сингапур был единственной не экспортирующей нефть страной «с высоким доходом» (по определению Всемирного банка), не установившей у себя демократическую политическую систему, а сингапурский лидер являлся стойким приверженцем конфуцианских ценностей, противопоставляя их ценностям западной демократии. Американцы, заявлял Ли Куан Ю, верят в «многопартийность, инакомыслие, дискуссию, здоровый дискурс, конфликт — из конфликта, дескать, рождается просвещение». В действительности же «рынок идей, вместо того чтобы порождать гармоничное просвещение, время от времени приводил к мятежам и кровопролитию». Политическая конкуренция — «не тот путь, которым должны идти японская, китайская или другие азиатские культуры. Он ведет к распрям и беспорядкам». Политика соперничества особенно не подходит для такого многорасового общества, как сингапурское, и потому в Сингапуре, сказал Ли, «никто не имеет права свергнуть меня». В 1980-е гг. Ли сделал изучение и пропаганду конфуцианских ценностей приоритетной задачей в своем городе-государстве12. Принимались также решительные меры для того, чтобы ограничить и подавить инакомыслие, не допускать критику правительства и его политики в средствах массовой информации. Таким образом, Сингапур представлял собой авторитарную конфуцианскую аномалию среди богатых стран мира. Останется ли он ею и после того, как Ли, создатель этого государства, уйдет с политической сцены?
В конце 1980-х гг. и Тайвань, и Южная Корея начали движение в демократическом направлении. Тайвань исторически всегда был периферийной частью Китая. Пятьдесят лет его оккупировали японцы, а в 1947 г. коренные жители Тайваня взбунтовались против китайской власти. К 1949 г. националистическое правительство потерпело сокрушительное поражение от коммунистов. Эго поражение лишило «болынинст-

во лидеров националистов» возможности «держаться с чувством собственного превосходства, как того требует традиционное конфуцианское понятие о власти». Быстрый экономический и социальный рост еще больше ослабил влияние традиционного конфуцианства. Возникновение довольно многочисленного класса предпринимателей, состоявшего поначалу в основном из коренных тайваньцев, обусловило, совершенно не в конфуцианском духе, существование источника власти и богатства, независимого от государства, которым вначале управляли выходцы с материка. Эго произвело на Тайване «фундаментальный переворот в китайской политической культуре, какого не произошло ни в самом Китае, ни в Корее или Вьетнаме — и никогда по-настоящему не было в Японии»13. Таким образом, на Тайване мощный экономический рост взял верх над сравнительно слабым конфуцианским наследием, и в конце 1980-х гг. Цзян Цзинго и Ли Дэнхуэй, реагируя на давление экономических и социальных перемен, начали делать политику в своем обществе более открытой.
В Корее классическая кутыура включала элементы мобильности и эгалитаризма. Но в ней содержались также конфуцианские компоненты, неблагоприятные для демократии, в том числе традиция авторитаризма и власти «твердой руки». Как сказал один корейский ученый: «люди не считали себя гражданами, которые имеют право делать что-то и отвечают за сделанное; чтобы выжить, они предпочитали ждать указаний и милостей сверху». В конфуцианской традиции было мало места терпимости к инакомыслию, и неортодоксальность равнялась предательству. «Корейская религиозная традиция, — заметил один южнокорейский религиозный лидер, — рассматривает переговоры и компромисс не как социальную норму, а как признак продажности. Ученые-конфуцианцы никогда не употребляли слова "компромисс". Они считали необходимым сохранить чистую совесть, и эта культурная черта никуда не делась. Как же мы сможем создать демократию, для которой компромисс — образ жизни?»1,4 В конце 1980-х гг. урбанизация, повышение уровня образования, возникновение достаточно большого среднего класса и значительное распространение христианства ослабили конфуцианство как препятствие лля демократии в Южной Корее. Тем не менее, осталось по- прежнему неясно, окончится ли борьба между старой кутыурой и новым процветанием победой последнего.
Взаимодействие экономического прогресса и азиатской культуры, очевидно, породило ряд демократических институтов, характерных именно для Восточной Азии. К 1990 г. ни в одной восточноазиатской стране (кроме Филиппин, которые во многих отошениях — скорее латиноамериканская страна, чем восточноазиатская) не происходило смены всенародно избранного правительства одной партии всенародно избранным правительством другой партии. Пример подавала Япония — государство бесспорно демократическое, но притом так и не прошедшее по-настоящему тест первой ротации, не говоря уже о второй. Японская модель демократии при господстве одной партии, как указывал Пай, проявляла тенденцию распространяться и на другие страны Восточной Азии. В 1990 г. две из трех южнокорейских оппозиционных партий слились с правящей партией, образуя политический блок, который способен эффективно воспрепятствовать оставшейся оппозиционной партии, возглавляемой Ким Дэ Джуном и опирающейся в основном на район Чолла, когда-нибудь прийти к власти в стране. Южнокорейский президент Ро Дэ У объяснял это слияние необходимостью «добиться политической стабильности» и предотвратить «взрыв долго подавлявшегося антагонизма между различными классами, поколениями и регионами». Мы должны покончить, сказал он, «с конфронтацией и расколом из-за узкопартийных интересов»15. Демократическое развитие Тайваня в конце 1980-х гг., кажется, шло в сторону создания такой избирательной системы, при которой Гоминьдан останется господствующей партией, а Демократическая прогрессивная партия, образованная в 1986 г., ограничится ролью перманентной оппозиции. В Малайзии коалиция трех ведущих партий, представляющих малайскую, китайскую и индийскую общины, сначала в виде Партии альянса, затем — Национального фронта, недосягаемая для всех соперников, сохраняла контроль над государственной властью с 1950-х вплоть до конца 1980-х гг. Помощник и преемник Ли Куан Ю высказался в пользу создания партийной системы такого же типа в Сингапуре:
«Стабильной системой я считаю такую, при которой одна главная политическая партия представляет широкие слои населения. При этом у вас может быть несколько других партий на периферии, очень серьезно настроенных партий. Они не способны к более широким взглядам, но, тем не менее, представляют групповые интересы. А избирается все время главная партия. Я думаю, это хорошо. И я бы не слишком огорчился, если бы в конце концов мы пришли к этому и в Сингапуре»16.
Первый критерий демократии — справедливое и открытое соревнование политических партий за голоса избирателей при отсутствии или минимальном уровне преследований и ограничений деятельности оппозиционных групп со стороны правительства. Япония, где уже десятки лет существовали свобода слова, печати, собраний и достаточно справедливые условия для электорального соревнования, явно прошла этот тест. В других азиатских системах с одной господствующей партией преимущество на игровом поле, и зачастую очень серьезное, принадлежало правительству. Однако в конце 1980-х гг. в некоторых странах условия стали более равными. В Южной Корее в 1989 г. партия правительства не смогла получить контроль над законодательным органом. Предположительно именно эта неудача сыграла главную роль в ее последующем слиянии с двумя из ее противников. На Тайване постепенно были отменены ограничения, наложенные на деятельность оппозиции. Может быть, и другие страны Восточной Азии смогут сравняться с Японией в умении создавать одинаковые условия на поле в той игре, которую всегда раньше выигрывало правительство. В 1990 г. восточноазиатские системы с одной господствующей партией представляли собой широкий спектр вариантов от демократии до авторитаризма, с Японией на одном конце, Индонезией на другом, Южной Кореей, Тайванем, Малайзией и Сингапуром (более или менее именно в таком порядке) между ними.
Подобная система может соответствовать формальным требованиям демократии, но при этом будет значительно отличаться от демократических систем, пре-

валируютцих на Западе. Последние предполагают, что политические партии и коалиции могут не только свободно и на равных бороться за власть, но и сменять друг друга у власти. Конечно, в некоторых западных обществах, например в Швеции, одна партия тоже оставалась у власти на протяжении многих электоральных циклов. Но это было исключением из правила. Системы с одной господствующей партией, возникающие в Восточной Азии, по-видимому, позволяют бороться за власть, но не чередоваться у власти и предусматривают участие в выборах для всех, но участие во власти только для тех, кто принадлежит к «главной» партии. Это демократия без ротации. Центральная проблема в такой системе — как провести границу между «суверенной территорией господствующей партии и пределами, до которых можно терпеть оппозицию»17. Такой тип политической системы представляет собой адаптацию западной демократической практики к азиатским или конфуцианским политическим ценностям. Демократические институты служат в ней утверждению не западных соревнования и изменения, а конфуцианских консенсуса и стабильности.
Западные демократические системы, как уже указывалось, меньше, чем авторитарные системы, зависят от функциональной легитимности, поскольку в неэффективности обвиняется руководитель, а не система, а отстранение и замена руководителей ведут к обновлению системы. Восточноазиатские общества, уже принявшие или, по всей видимости, принимающие на вооружение модель демократии с одной господствующей партией, с 1960-х по 1980-е гг. добились непревзойденных экономических успехов. Но что произойдет, если и когда не будет 8%-ного ежегодного роста ВНП, начнут стремительно возрастать безработица, инфляция и другие виды экономических неурядиц, обострятся социальные и экономические конфликты? В западном демократическом государстве сменилось бы руководство. Для демократии с одной господствующей партией это может означать революционные перемены в политической системе, основанной на том принципе, что одна партия всегда находится у власти, а другие всегда вне ее. Если же структура политического соревнования этого не позволит, недовольство неэф-

фективностью правительства может привести к демонстрациям, акциям протеста, беспорядкам и попьпкам мобилизовать народную поддержку для свержения правительства. Правительство в таком случае почувствует искушение силой подавить недовольство и установить авторитарный контроль. Вопрос, следовательно, стоит так: насколько восточноазиатская комбинация западных процедур и конфуцианских ценностей обусловлена длительным и значительным экономическим ростом? Может ли эта система выдержать продолжительный экономический спад или стагнацию?
Ислам. «Конфуцианская демократия» заключает в себе противоречие по определению. Неясно, относится ли это к «исламской демократии». Эгалитаризм и волюнтаризм являются центральными темами ислама. «Ислам в своей высшей культурной форме, — утверждал Эрнест Геллнер, — наделен рядом черт — унитаризмом, этикой власти, индивидуализмом, скриптура- лизмом, пуританством, эгалитарной антипатией к созерцательности и иерархичности, довольно небольшой магической составляющей, — которые, можно сказать, конгруэнтны требованиям модерна или модернизации»1* Они также в основном конгруэнтны требованиям демократии. Однако ислам при этом не признает никакого различия между религиозной общиной и политическим сообществом. Следовательно, нет отдельно Кесарева и Богова, и политическое участие связано с религиозной принадлежностью. Фундаменталистский ислам требует, чтобы в исламской стране политическими правителями были верующие мусульмане, основным законом — шариат, а улемам принадлежал «решающий голос при выработке или, по крайней мере, рассмотрении и ратификации всей правительственной политики». Обусловливая легитимность и политику правительства религиозной доктриной и религиозной экспертизой, исламские концепции политики тем самым отличаются от принципов демократической политики и противоречат им.
Таким образом, исламская доктрина содержит элементы, как благоприятные, так и неблагоприятные для демократии. На практике ни в одной исламской стране, за единственным исключением, полностью демократическая система не продержалась в течение сколь-

ко-нибудь долгого времени. Исключение составляет Турция, где Мустафа Кемаль Ататюрк прямо отверг исламские концепции общества и политики и упорно пьпался создать светское, современное нацию-государство западного типа. И турецкий опыт демократии нельзя назвать абсолютным успехом. Среди других стран исламского мира Пакистан пьпался установить демократию трижды, и каждый раз это получалось ненадолго. В Турции существование демократии несколько раз прерывалось военными путчами; в Пакистане бюрократическое и военное правление несколько раз прерывалось выборами. Единственной арабской страной, где значительный период времени существовала некая форма демократии, хотя и в ее консоциа- тивной разновидности, был Ливан. Но его демократия в действительности сводилась к консоциативной олигархии, и 40—50% его населения были христианами. Как только мусутьман в Ливане стало большинство и они начали отстаивать свои права, ливанская демократия рухнута. За 1981 — 1990 гг. лишь две из тридцати семи стран мира с преимущественно мусульманским населением назывались «свободными» в ежегодных обзорах Фридом-Хауза: Гамбия в течение двух лет и Турецкая Республика Северного Кипра в течение четырех лет. Как бы ни были ислам и демократия совместимы в теории, на практике они не уживались.
Оппозиционные авторитарным режимам движения в Южной и Восточной Европе, Латинской Америке и Восточной Азии почти всегда заявляли о своей приверженности западным демократическим ценностям и желании приобщить к демократическим процессам свои общества. Эго не значит, что они обязательно ввели бы демократические институты, если бы имели такую возможность. Но по крайней мере, они использовали демократическую риторику. И напротив, в авторитарных исламских обществах в 1980-е гг. движения, открыто боровшиеся за демократическую политику, были сравнительно слабыми, а самую мощную оппозицию обычно составляли исламские фундаменталисты.
В конце 1980-х гг. внутренние экономические проблемы в сочетании с эффектом «снежного кома», произведенным демократизацией в других местах, заставили правительства некоторых исламских стран осла-

бить узду на оппозиции и попытаться возродить свою легитимность с помощью выборов. Первыми выиграли от этого в основном группы исламских фундаменталистов. В Алжире Фронт исламского спасения одержал решительную победу на местных выборах в июне 1990 г. — первых свободных выборах с того момента, когда страна стала независимой в 1962 г., — набрав 65% голосов и получив контроль над столицей Алжиром, тридцатью двумя из сорока восьми провинций, а также 55% от 15 000 муниципальных постов. На выборах в Иордании в ноябре 1989 г. исламские фундаменталисты получили тридцать шесть из восьмидесяти мест в парламенте. В Египте в парламент прошло много кандидатов, связанных с «братьями-мусульма- нами». В некоторых странах исламские фундаменталисты, по слухам, готовили восстание против существующего режима”. Успех исламистов на выборах отчасти объяснялся отсутствием других оппозиционных партий, которые либо были задавлены правительством, либо бойкотировали выборы. Но, так или иначе, фундаментализм, по-видимому, стад набирать силу в странах Среднего Востока. Кажется, больше всего ему симпатизировали торговцы и молодежь. Эти тенденции настолько усилились, что светские главы правительств в Турции, Тунисе и других странах вынуждены были принять политический курс, который отстаивали фундаменталисты, и делать различные жесты, демонстрирующие их верность исламу.
Таким образом, либерализация в исламских странах увеличила силу важных социальных и политических движений, приверженность которых демократии вызывала большие сомнения. Положение фундаменталистских партий в исламских обществах в 1990 г. в некоторых отношениях напоминало положение коммунистических партий в западноевропейских странах в 1940-е и затем в 1970-е гг. И в связи с ними возникали такие же вопросы. Будут ли существующие правительства по-прежнему стремиться к открытой политике и проводить выборы, во время которых исламистские группы смогут участвовать в соревновании свободно и на равных? Получат ли исламисты большинство на таких выборах? Если они победят, позволит ли им армия, носящая во многих исламских обществах

(наир., в Алжире, Турции, Пакистане и Индонезии) решительно светский характер, сформировать правительство? А если они сформируют правительство, не будет ли оно проводить радикальную исламскую политику, которая повредит демократии и оттолкнет современные, имеющие прозападную ориентацию элементы общества?
Ограниченность культурных препятствий. Можно предположить, что исламская и конфуцианская культуры ставят демократическому развитию непреодолимые препятствия. Есть, однако, некоторые основания подвергнуть сомнению прочность этих препятствий.
Во-первых, похожие культурные аргументы, выдвигавшиеся в прошлом, не подтверждались. Как уже отмечалось, многие ученые когда-то утверждали, что католичество препятствует демократии. Другие, следуя традиции Вебера, заявляли, что в католических странах невозможно такое же экономическое развитие, как в протестантских. Тем не менее, в 1960-е и 1970-е гг. католические страны стали демократическими, и темпы экономического роста были в них в среднем выше, чем в протестантских странах. Точно так же когда-то Вебер и другие утверждали, что в странах с конфуцианскими культурами не произойдет успешного капиталистического развития. Однако в 1980-е гг. новое поколение ученых видело в конфуцианстве главную причину впечатляющего экономического роста в восточноазиатских обществах. Окажется ли в будущем тезис о том, что конфуцианство мешает демократическому развитию, жизнеспособнее, чем тезис о том, что оно мешает развитию экономическому? К заявлениям, что какие-то культуры являются перманентными препятствиями для развития в том или ином направлении, следует относиться с известной долей скепсиса.
Во-вторых, великие культурно-исторические традиции, такие как ислам и конфуцианство, представляют собой крайне сложные системы идей, верований, доктрин, представлений, текстов и поведенческих моделей. Любая великая культура, даже конфуцианство, несет в себе какие-то элементы, совместимые с демократией, так же как в протестантизме и католичестве есть откровенно недемократичные элементы20. Воз-

можно, выражение «конфуцианская демократия» и заключает в себе противоречие, но в демократии в конфуцианском обществе ничего противоречивого нет. Вопрос в том, какие элементы ислама и конфуцианства благоприятны для демократии, как и при каких обстоятельствах они могут вытеснить недемократические элементы в этих культурных традициях?
В-третьих, даже если культура той или иной страны в какой-то момент препятствует демократии, исторически культуры динамичны, а не пассивны. Доминирующие в обществе верования и убеждения меняются. Сохраняя элементы преемственности, господствующая в обществе культура может сильно отличаться от той, какой она была одно-два поколения назад. В 1950-е гг. испанскую культуру обычно характеризовали как традиционную, авторитарную, иерархичную, глубоко религиозную и ориентированную на честь и статус. В 1970—1980-е гг. этим словам практически не было места при характеристике убеждений и ценностей испанцев. Культуры эволюционируют, и важнейшей причиной перемен в культуре, вероятно, является, как в Испании, само экономическое развитие.
<< | >>
Источник: Хантингтон С.. Третья волна. Демократизация в конце XX века. 2003

Еще по теме ***:

  1. 5.4. Стоимость воспроизводства и плата за природные ресурсы
  2. 5.3. Сравнительная экономическая оценка природных ресурсов
  3. 5.2. Абсолютная и экономическая оценки
  4. 5. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ОЦЕНКА ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ
  5. 5.1. Содержание экономической оценки
  6. 4.3. Основные направления научно-технического прогресса и их влияние на охрану окружающей среды и рациональное природопользование
  7. 4.2. Оценка ущерба от загрязнения окружающей среды
  8. 4. ПРИРОДОПОЛЬЗОВАНИЕ И НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС
  9. 4.1. О критерии решения экологических проблем
  10. 3.5. Сочетание требования экологизации производственных процессов с требованиями экономического роста отраслей народного хозяйства
  11. 3.2. Возобновимые и невозобновимые ресурсы. Проблемы истощения. Основные пути предотвращения истощения природных ресурсов
  12. 3.3. Основные признаки естественных ресурсов, их классификация, как экономической категории
  13. 3.4. Основные виды и направления природопользования
  14. 3. ПЛАНИРОВАНИЕ ВОСПРОИЗВОДСТВА ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ
  15. 3.1. Понятие «природных ресурсов». Основные виды ресурсов
  16. 2.2. Всеобщие принципы природопользования
  17. 2.3. Проблемы природопользования в условиях расширенного воспроизводства
  18. 2.4. Частные принципы природопользования