Задать вопрос юристу

МИФОЛОГИЧЕСКИЙ И ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ АНАЛИЗА


Одна из черт историко-этнографической мифологизации современных чеченцев состоит в приписывании им традиции заложниче- ства и торговли людьми как одной из культурных характеристик. Этой чертой, как и традицией военных набегов, характеризуется целый народ как воображаемое “воинственное общество организованной анархии”, если использовать определение Анатоля Ливена7.
В данном случае симпатизирующая этнография исходит из того, что традиция набегов и заложничества где-то дремлет в крови или в памяти чеченцев и в определенной ситуации сразу же проявляется, как и произошло в ходе конфликта. Это типичная ошибка патерналистской и по сути неоколониальной этнографии, которую совершают некоторые отечественные и зарубежные специалисты.
Все мои попытки обнаружить достоверные сведения, подтверждающие присутствие традиции заложничества в XX в., а тем более среди ныне живущих чеченцев, не дали результатов. Абсолютно точно, что в советской Чечено-Ингушетии заложничества и торговли людьми не было и быть не могло, учитывая правовую жесткость советской системы и степень модернизации чечено-ингушского общества. Предположить существование этой традиции в спящем состоянии также было бы некорректно: тогда слишком многое из происходящего в мире и связанного с насилием пришлось бы объяснять традициями самурайства или “бандитизма как формы социального протеста” (определение английского историка Эрика Хобсбоума), которые еще в XIX в. наблюдались повсеместно, начиная от американского фронтира, Ирландии и южной Италии до Японии и Китая. В данном случае история и этнография выступают всего лишь как мобилизационный ресурс и оправдательный аргумент для похище
ния людей и торговли ими. В современных условиях полумифическая память и аргументация прошлым придают таким действиям недостающую легитимность.
Что касается психотравматического эффекта и эмоционального фона данного явления, то оно было заметно как в ситуации массового заложничества, которое применялось чеченцами в ходе террористических актов, так и в случаях отдельного или группового похищения людей. Еще в период первой войны я обратил внимание на один важный момент - как освобожденные жертвы трактуют то, что с ними произошло, особенно при первых контактах с прессой. Побывавшие в чеченском плену российские военнослужащие, как правило, на обязательный вопрос журналистов, как с вами там обращались, отвечали одно и то же: “Нормально, кормили тем же, что и сами едят, не били”. Именно таких слов обычно и ожидали журналисты, создавая историю благородных чеченцев, рассказанную и показанную в первые дни грозненского штурма, когда чеченские боевики перед телекамерами передавали пленных федеральных солдат в руки их матерей.
Первым заметным исключением стала реакция известной журналистки Елены Масюк, униженной не только омерзительным содержанием в подвальной яме, но и неблагодарностью чеченцев, несмотря на симпатизирующую позицию телекоманды НТВ. Но даже после этого освобожденные журналист “Известий” и высокопоставленный федеральный политик продолжали говорить, что “вполне понимают чеченцев” и “не имеют зла на тех, кто их держал в плену”. Пожалуй, только иностранные граждане, а именно супружеская пара из Великобритании выразила неприятия произошедшего - насильственное лишение свободы и подвергание смертельному риску ни в чем не повинных людей, а также насилование женщины.
“Нормально кормили, сильно не били” - это была реакция людей на уровне советской ментальности, которые не особенно привыкли рассматривать личные свободу и безопасность как главные жизненные ценности.
Мною замечен один психологический момент в восприятии и последующем объяснении акта захвата и пребывания в заложниках или в плену. Перед лицом явной опасности для жизни жертвы выбирали разные стратегии: от прямого вызова похитителям (что почти всегда означало смерть) или рискованного побега (итог - чаще всего поимка или гибель, как в случае с генералом Г. Шпигуном) до стратегии смиренного поведения и установления человечных отношений с ними. Заложники по-разному аргументировали свои поступки, о которых далеко не каждый из них позднее рассказывал. Были случаи полного подчинения и перехода на сторону воюющих чеченцев, вплоть до участия в убийствах других пленных и в активных боевых действиях. Но это чаще касалось молодых военнослужащих и обычно обретало демонстративную форму перехода в ислам.

Я проанализировал наиболее распространенный и рациональный с точки зрения человеческого поведения вариант, который называю “смиренным”. Он также требует огромных эмоциональных и физических усилий, развитого интеллекта и волевых качеств, не говоря о здоровье. Чеченский плен - жестокое испытание, и мне были вполне понятны слова Е.Л. Гельмана: “О Чечне с Вами поговорю с удовольствием, но только не о самом себе”. Именно поэтому я благодарен откровенному рассказу Дмитрия Бальбурова, Беседа с ним состоялась вечером 20 июля 2000 г. в моем кабинете за чашкой чая. Дмитрий оказался мягким и даже застенчивым человеком, проницательным и эмоциональным, а самое главное с удивительной само- рефлексией, т.е. способностью анализировать не только внешнюю ситуацию, но и внутреннее состояние.
В его рассказе я отметил несколько эмоционально-психологических моментов, которые отчасти нашли отражение также и в опубликованных им “Записках чеченского пленника”. Они явно доминировали над более рутинными, бытовыми сюжетами чеченского плена. Однако если бы я только прочитал его записки, то не узнал бы многого, что интересовало меня как исследователя. По словам Дмитрия, он испытал “горький осадок на душе - попался как кур в ощип”, “панический ужас, боль и постоянное напряжение”, “ненависть, сразу возникшую после освобождения”; “этими заметками я хотел бы закрыть самую мрачную страницу своей жизни и постараться не возвращаться к ней больше ни в мыслях, ни на словах, ни в поступках”8.
Я признателен Дмитрию, что он вопреки своему решению более двух часов говорил о пережитом, хотя по его голосу и глазам было видно, как ему тяжело. Мне даже показалось, что, полгода спустя после травмы, этот молодой мужчина нуждался в квалифицированной помощи, ибо кроме 2-недельного санатория после освобождения никакого другого лечения не принимал. Приведу отрывок из интервью. На мой вопрос, сказалось ли как-то это потрясение на здоровье, Дмитрий ответил:
«После того, как я вернулся, меня отправили в санаторий в Каширский район, где я пробыл с матерью. У меня после того случая сильно болела спина между лопатками. Там провели курс лечения. А к психиатру или к психологу я не ходил. Как-то сам вылечился, хотя месяца два-три после всего я был сам не свой. Все было так странно, дико и страшно. Постоянно по ночам кошмары снились: как там у Лермонтова - “спасите братцы, тащат в горы...” Все это было постоянно. До сих пор кошмары мучают по ночам. Я это как-то обсудил с Ильясом Богатыревым (еще один журналист-заложник. - В.Т.). Мы с ним учились вместе, с одного жур- фака, только он на один курс был старше. И жили в одном общежитии. Я в шутку говорю иногда: он мой друг по жизни и товарищ по несчастью. Он мне сказал: “Чего же ты хочешь. Я только спустя полгода пришел в себя, а стал нормальным человеком только через год”. Хотя, если честно, мне кажется он сейчас не такой, каким я его раньше знал. Он сидел два
с небольшим месяца. Первое ощущение после всего этого - это страшная обида. Ну, Господи, как и почему все это случилось? Это очень- очень обидно. Я даже скажу по-честному: где-то спустя месяц у меня пошли глюки.
Как то раз во время выходного дня я вышел на улицу продуктов купить. Там у нас в Чертаново есть небольшой базарчик. Весенний теплый день. Иду, посмотрел вокруг и вдруг вижу - за мной машина едет. Ничего себе! Вижу, за мною машина едет медленно и у нее номера региона 06 и та же самая белая “шестерка” или “семерка”. Я оглянулся и на заднем сиденье вижу мать этого иуды Могушкова, которая смотрит на меня с хитрой улыбочкой. Я бросился в глубь толпы на рынке. Затем говорю себе: подожди!, стоп!, стоп! Не может быть здесь этот 06 номер, а Могушкова сидит в следственном изоляторе. Не может ее быть. Подожди, успокойся, успокойся. Нет, думаю, вроде своими глазами видел. Днем. Трезвый. Вот до такого доходили глюки. Потом у меня еще глюк был, когда я подумал: все равно они, ингуши, Могушковы пригрозили мне отомстить. Я уж сделаю как Гаджи-бек Дагестанский, когда его взяли в плен и какому- то пророссийски настроенному дагестанцу предложили его повесить. Тогда он, Гаджи-бек, чтобы не доставить ему такого удовольствия, сам прыгнул с табурета и покончил с собой. Вот и я думаю, чем доставлять им такое удовольствие, лучше я... И я написал посмертную записку. Это где-то было месяца через два или три после возвращения. Написал, извинился перед всеми и стал думать, как это сделать. О! Я же на 16-м этаже. Если броситься, то смерть будет очень быстрой. И в этот момент, как, наверное, часто бывает, остановила какая-то ерунда. Вспомнил: у нас же дом ЖСК от “Московских новостей” и “Известий”. Тут все живут - журналисты, вокруг лужайки такие красивые. Зачем все это портить? Ведь понаедут сюда пресса и другие. Перед соседями тоже неудобно. И это остановило. Сейчас кажется все смешным, но тогда серьезно было.
Пытался загрузить себя работой, пытался писать, но ничего не шло, для этого тоже психологический настрой нужен. Если бы я дворником работал, тогда, может быть, было бы легче. Но в газете старались помочь и постепенно стали загружать работой.
Я и у Ильяса спрашивал, и он сказал, что делать ничего не мог долго.
Так что работа пошла только сейчас. Я еще очень боялся, что на работе будут на меня как на бедненького и убогенького смотреть с жалостью. Но, к счастью, этого не было, и никто об этом не напоминает.
Мне особенно жалко свою мать, которая приехала и слышала по ночам мои крики. Вот ей действительно пришлось пережить больше всех».
Возвращаясь к стратегии смирения и осторожного выстраивания отношений с теми, кто захватил в плен и постоянно охранял, приведу несколько удивительных деталей из рассказа Дмитрия Бальбурова. Первым и самым неожиданным преимуществом оказалась его бурятская этническая принадлежность, а точнее неславянская внешность, что и было им использовано:
«Мне мой охранник потом рассказывал, что я вытащил счастливый билет. Когда им сообщили, что сейчас привезут российского заложника- журналиста, они были очень обозлены тогда: уже после Дагестана нача
лись вовсю бомбежки Чечни и были жертвы. “Один из наших сказал: сейчас мы его прессанем по полной программе”. Это означало пытки или даже убийство. А когда, говорит, тебя привезли, вытащили из машины и сняли веревки, а с головы этот мешок и увидели твою калмыцкую морду, то у нас сразу и желание все пропало. “Эй, да он не русский! Ты что - калмык?”
“Да”, - говорю, я - калмык.
Так вы же калмыки, как и мы, такие же депортированные. Тогда почему вы не воюете, восстание не поднимаете против России?
Он мне признался, что если бы я был русский, то у них была установка отнестись жестко. А потом, когда увозили уже назад, он опять мне сказал: “Ты молись своему Будде, потому что в их группе два раза принималось решение отрезать тебе голову”. Первый раз - это когда федеральные войска начали бомбить Чечню, и они хотели в качестве устрашения бросить голову, как это было с англичанами. А второй раз, где-то спустя месяц, это когда в дом одного из бандитов попала ракета или бомба и многие родственники погибли. Он в качестве мести хотел, чтобы мне отрезали голову, но как-то это не случилось, видимо, успокоили его. Этот охранник мне и сказал, что я два раза был на волоске».
Второй интересный момент - это игра в карты.
“У них были карты и раз в день-два садились играть. Игра была одна - в тысячу. Других они не признавали. Моя задача была их не обозлить и незаметно проигрывать. Я делал вид, что без очков (очки потерялись в день, когда захватывали), плохо вижу, какие у меня на руках карты: положу карту и... ох! Что я там отдал? Туза что ли? “Пу, ты и лопух”, - слышу от них. Это их как то успокаивало”.
Осторожность в поведении проявилась даже в такой детали, как разговоры на “женские темы” с теми двумя охранниками, с которыми он прожил вместе в одной землянке больше месяца.
“Тот, кто помоложе, все время готов был разговаривать на эту тему, По я пытался как-то уходить или отвлечь незаметно на другие темы. Все-таки трое мужчин вместе так долго в полной изоляции, и я у них в полном подчинении. Все могли придумать”.
Я уверен, что подобных и гораздо более страшных моментов Дмитрию пришлось пережить много. Моральные и физические муки испытали и другие заложники. В конечном итоге важен вопрос, почему жертвы чеченского плена и российское общество в целом не демонстрировали открытого возмущения, что неминуемо привело к ослаблению мотивов для более решительных действий со стороны государства по спасению похищенных и по борьбе с заложничест- вом и торговлей людьми? Как это и печально признавать, но главное - это отсталость гражданско-правового сознания населения и недостаток личностного достоинства.
Следует также иметь иметь в виду психологическое давление и физическое воздействие на заложников. Последние становятся средством торга (политического или денежного), и это косвенно извест
но пленникам, но совсем не придает им уверенности, что торг завершится их освобождением. Поэтому они бывают вынуждены занимать позиции террористов или, как их называют на Западе, “берущих заложников” (hostage takers), избегая тем самым более точной дефиниции. В такой ситуации захваченным кажется, что они должны разделять вину за происходящее в Чечне.
Среди тех, кто призван предотвращать эти виды преступлений и бороться с ними, также не было должных профессиональной подготовки и гражданско-правовой ответственности. Здесь часто царили импровизация и эмоции. Командовавшие операцией в Буденновске легко пошли на сдачу в заложники большой группы журналистов, которые решили сопровождать Басаева и его людей назад в Чечню. Хотя планировалось их уничтожение после освобождения заложников. Федеральные военнослужащие из желания наказать крайне за- ангажированного журналиста “Радио Свобода” Андрея Бабицкого сами организовали сдачу этого российского гражданина в заложники вооруженным чеченцам. Низкая цена человеческой жизни и правовой нигилизм, заниженные самооценки личной свободы и безопасности стали общим культурным фоном для столь быстрого распространения феномена заложничества и торговли людьми в ситуации чеченского конфликта.
<< | >>
Источник: Тишков В.А.. Общество в вооруженном конфликте (этнография чеченской войны). - М.: Наука.. 2001

Еще по теме МИФОЛОГИЧЕСКИЙ И ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ АНАЛИЗА:

  1. 12 . 7. PR и пропаганда — психологические аспекты
  2. Психологический аспект
  3. Психологические аспекты воспитательных технологий
  4. 2 . 7. Психологические аспекты Рк-работы с целевой аудиторией
  5. 1.4.1. Социально-психологические аспекты развития туризма
  6. Психологические аспекты компьютеризации образования
  7. Глава 22 ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ИНДИВИДУАЛЬНОЙ КАРЬЕРЫ
  8. 2 . 5 . Психологические аспекты работы с лидерами мнений в Рк
  9. Глава VI СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ АНТИКОММУНИЗМА
  10. Коллективное сознание — языковые и психологические аспекты
  11. §8. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ СОЦИАЛЬНОТРУДОВОЙ РЕАБИЛИТАЦИИ БОЛЬНЫХ И ИНВАЛИДОВ
  12. СЛОЖНОСТИ АНАЛИЗА: ПОЛИТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
  13. Глава 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ АНАЛИЗА РЕГИОНАЛЬНЫХ АСПЕКТОВ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ
  14. Раздел I ОБЩИЕ ПОДХОДЫ К АНАЛИЗУ РЕГИОНАЛЬНЫХ АСПЕКТОВ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ
  15. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ВНЕКЛАССНОЙ ВОСПИТАТЕЛЬНОЙ РАБОТЫ
  16. ПЛАН ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА УРОКА
  17. Психологический анализ сказок
  18. ЧАСТЬ 3 Психологические аспекты продвижения и Рк-коммуникаций Деловое PR-общение в PR и продвижении