<<
>>

Европейский «больной» и младотурки

Во время второго алжирского кризиса (1838) лорд Пальмерстон организовал совместные действия европейских держав по предотвращению распада Османской империи. Попытки отсрочить падение Порты, чтобы избежать усиления российского влияния на континенте, будут с этого момента одним из центральных направлений дипломатии Пальмерстона.
Что касается самих русских, то в 1853 году царь Николай I в разговоре с британским адмиралом сэром Гамильтоном Сеймуром мог позволить себе отозваться о Порте как о «больном», который находится «на руках» у Европы (Rodinson 1987: 59). Примечательно, что хотя метафора европейского «больного» была русского происхождения, в целом русские образы Турции (по причинам, о которых будет рассказано в следующей главе) подчеркивали ее неевропейский характер. Лишь впоследствии к «больному» в царском высказывании было прибавлено определение «европейский», усугубившее неопределенность положения «Турка», которому, в принципе, предлагалось место среди «здоровых» европейцев, при условии, что он сможет излечить себя самого. Хотя восприятие Турции как европейского «больного» и стало доминирующим, оно не смогло полностью вытеснить другие образы. Яркий пример тому — христианский легитимизм Александра I на Венском конгрессе. Предложенный Александром план посгна- полеоновского мира предполагал создание братского союза государей, основанного на принципах христианской религии. Его «Священный союз» должен был быть посвящен «Единой и Неделимой Троице» и подписан всеми европейскими нациями, «объединившимися во Христе». Хотя прочие державы, в общем и целом, сочли царские предложения анахронизмом, несколько исправленный текст договора был подписан всеми участниками конгресса, кроме Великобритании, Ватикана и, понятное дело, Османской империи (Palmer 1974, гл. 18). Этот эпизод указывает на пропасть, разделявшую Александра и западные державы, и показывает, что Россия считала необходимым подчеркивать свою принадлежность к Европе за счет еще более восточного «Другого». В 1836 году английский политический деятель Ричард Кобден все еще сомневался в «приемлемости» вхождения «Турка» в Концерт европейских наций. В частности, Кобден протестовал против включения Турции в европейский баланс сил и против исключения из него Соединенных Штатов. Последние, доказывал он, обладали уровнем экономического развития и политико-куль- турной традицией, позволявшими им быть партнером Великобритании. Но когда речь заходила о Константинополе, он вопрошал: «На основании какого принципа является Турция частью европейской системы? В конце концов, никто не согласится допустить турок к участию в этом „союзе"» (цит. по: Gulick [1955] 1967:16). Хотя большинство историков считают, что с заключением Парижского мира 1856 года Блистательная Порта официально стала членом европейского международного сообщества, членство это не означало признания равенства с «Турком». На самом деле, как показывает Хедли Булл, в течение XIX века «на смену представлению о всемирном и всеобъемлющем характере международного сообщества и в теории, и на практике приходит идея, что это сообщество является привилегированным содружеством христианских, европейских или цивилизованных стран» (Bull 1990:82). Правоведы-позитивисты в XIX веке поддерживали этот дуализм, настаивая, что международное право было неприменимо к неевропейским территориям.
Как писал У. Халл: Едва ли нужно доказывать, что международное право является продуктом особенной цивилизации современной Европы и образует в высшей степени искусственную систему, понимания или признания принципов которой нельзя ожидать от стран, относящихся к иной цивилизации. Подобные государства могут выступать лишь в качестве ее воспреемников. Правоведы, как кажется, полагали также, что прежде чем подобные территории смогут считаться членом европейского «клуба», должен произойти символический акт их принятия. Государства, находящиеся «вне европейской цивилизации», продолжал Халл, должны формально войти в круг государств, чье поведение определяется правом. Они должны совершить некий шаг, с согласия последних, или некоторых из них, который равнялся бы принятию этого права во всей его целостности и исключал бы любую возможность недопонимания (цит. по: Wight 1977:115). По мнению Геррита Гонга, в XIX веке юристы постепенно вырабатывали формальный европейский «стандарт цивилизованности» для разграничения тех государств, «которые были полноправными членами „цивилизованного" международного сообщества, и тех, которые были лишь членами европейской международной системы» (Gong 1984:10-42). Гонг полагает, что сама по себе кодификация такого стандарта — ставшая необходимой по мере увеличения контактов Европы с неевропейским миром — помогла более четкому определению норм европейского международного сообщества, которые до того оставались негласными и принимались его членами как нечто само собой разумеющееся: «Черты, объединявшие страны цивилизованного мира, стали очевидными лишь в противопоставлении его „варварским" и „диким" мирам». Стандарты эти, таким образом, включали в себя принципы, основанные на укоренившейся европейской практике, такие как защита основных прав личности (права на жизнь, на защиту достоинства, свободы передвижения, торговли и вероисповедания), наличие организованной и эффективной государственной бюрократии, относительно свободная от дискриминации судебная и правовая система, следование нормам международного права и поддержание каналов дипломатического обмена, соблюдение общепринятых норм цивилизованного международного сообщества и запрещение таких практик, как рабовладение и многоженство. Лучше всего этот дух исключительности отразил, пожалуй, теоретик естественного права Джеймс Лоример. Опираясь на расовые идеи Жозефа Гобино, он проводил четкое различие между цивилизованной и варварской частями человечества, каждой из которых отводилась различная степень юридического признания. Полного политического признания удостаивались все современные европейские государства, колонии, где имелись европейские поселенцы, и бывшие европейские колонии. Но Турции (а также Персии, Китаю, Сиаму и Японии) даровалось лишь частичное политическое признание — а значит, только ограниченное членство в «семье наций». «В случае турок, — указывал Лоример, — мы имеем горький опыт последствий предоставления прав цивилизации варварам, которые показали неспособность исполнять свои обязанности и которые, быть может, не относятся даже к передовым расам человечества» (цит. по: Wight 1977:122). Таким образом, с точки зрения Лоримера, даже частичное признание Османской империи в 1856 году было преждевременным. В его представлении, «Турок» не достиг еще «стандартов цивилизации», которые позволили бы ему правильно поддерживать международные отношения. Для Лоримера Османская Турция оставалась прежде всего «больным», европейскость которого была весьма сомнительной. Изменения в османской дипломатической практике сопровождались переменами внутри самой империи. Поражения, которые «Турок» потерпел от рук превосходивших его в военном и экономическом отношении европейцев, вынудили мусульманских правителей и интеллектуалов включиться в поиск причин собственной слабости. Унизительность военных поражений лишь усиливалась из-за понимания замедленности собственного культурного развития. Европа более не могла считаться неполноценным политическим образованием, ожидающим обращения в истинную веру; вместо этого она теперь воспринималась как военный, экономический и политический колосс, пример для подражания. Соответственно, с помощью европейцев были начаты реформы в области образования, технологии, связи, путей сообщения, политических и судебных институтов, призванные придать Порте некое сходство с секулярными государствами европейского типа. Важнее всего то, что сами европейские державы неизменно требовали от Османской империи углубления и расширения реформ, призванных приблизить Порту к европейским стандартам. Другими словами, для того чтобы стать участником европейского Концерта, «Турок» должен был выучить новые мелодии. Проведение реформ в Османской империи совпадало с поворотными пунктами в европейской дипломатии. К примеру, в 1839 году, в разгар алжирского кризиса, Порта приняла ряд законов, защищающих безопасность жизни и собственности, а также ввела новый уголовный кодекс. В1856 году, за несколько месяцев до заключения Парижского мира, был издан эдикт, не только подтвердивший права и привилегии немусульманских общин, но и закрепивший принцип религиозного равенства всех подданных империи. Настороженное отношение Порты к российским требованиям формальных гарантий прав православных христиан в границах Османской империи было важным элементом русско-турецких отношений со времен Кючук-Кайна- рджи. Наконец, первая османская конституция была принята в 1876 году, во время очередного балканского кризиса, который грозил втянуть Порту в войну с Россией. Таким образом, очевидно, что формирование союзов определялось не только политическими реалиями, но и культурной логикой. Если Порта претендовала на помощь со стороны европейских держав, она должна была приблизить свои внутриполитические реалии к стандартам европейской цивилизации. Нельзя также не отметить, что реформы, проведения которых требовали европейские государства, отвечали либо их собственным экономическим интересам, либо интересам немусульманских общин. Эти интересы часто противоречили целям Османской элиты (Berkers 1964:147-154). Как мы увидим, отношение возмущенного изумления, с которым Константинополь встречал европейские культурные требования, во многом сохранилось до наших дней. К тому времени, когда Османская империя окончательно вошла в европейскую международную систему, большинство мусульманских обществ за ее пределами уже стали жертвами европейской колониальной экспансии. Но было бы неверно заключить, что слияние европейского и мусульманского обществ был полным: «Скорее имела место интеграция систем, материальных и технологических оболочек современных обществ. Ценности, мировоззрения, нормы поведения и верования остались культурно своеобразными» (Naff 1985: 169). Так, к примеру, на Второй Гаагской конференции 1907 года постоянные уступки стали поводом предоставить Османской империи статус второразрядной державы и не позволить ей номинировать постоянного представителя в создаваемые органы международного арбитража. Хотя «Турок» и был частью системы межгосударственных отношений, логика культуры отрицала его равенство с другими членами европейского сообщества. Что касается России, то тема христианского единства, направленного против османского порабощения единоверных народов, оставалась неотъемлемой частью историографического и политического обсуждения «восточного вопроса». К примеру, С. М. Соловьев писал в 1877 году, что «„восточный вопрос" проявился в истории с того самого момента, когда европейцы увидели различия между Европой и Азией, между европейским и азиатским духом» (Киняпина 1963: 17). Ссылался на представления Европы о «Другом» и один из лидеров российского либерализма Павел Милюков, доказывавший в 1916 году, что Россия гораздо лучше, чем Порта, подходит для управления проливами и Константинополем. Цитируя современного британского автора, он утверждал, что присутствие «Турка» в Европе случайно: по истечении пяти столетий они остаются такими же чужаками, какими были сначала, им чужды европейские идеалы и такие понятия, как «народ», «правительство», «право», «государь», «подданный» (Riha 1969:257; ср.: Weisensel 1990). В данном случае мы имеем дело с отличным примером, демонстрирующим, что образ «Турка» как «Другого» использовался для доказательства европейского статуса самой России, который, как будет показано в следующей главе, вызывал сомнения и в самой России, и в Западной Европе. С изменением образа Турции, из «варвара» превратившейся в европейского «больного», уменьшилось и ее значение как «Другого» для европейской идентичности. Одной причиной этому был колониализм; другой — растущая обеспокоенность усилением России. Ссылки на «восточный вопрос» показывают, что Турция по- прежнему оставалась главным представителем Востока сточки зрения Европы — но уже не единственным. Когда на смену Османской империи пришло турецкое национальное государство, граница между «Турком» и европейской идентичностью стала до некоторой степени стираться. Это, однако, ни в коем случае не означает, что Турция теперь воспринимается как обычная страна. Отголоски прошлых репрезентаций слышны до сих пор.
<< | >>
Источник: Нойманн И.. Использование «Другого»: Образы Востока в формировании европейских идентичностей. 2004 {original}

Еще по теме Европейский «больной» и младотурки:

  1. Соматически больной
  2. НЕОКАЗАНИЕ ПОМОЩИ БОЛЬНОМУ (ст. 124 УК РФ).
  3. Уход за больными
  4. §8. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ СОЦИАЛЬНОТРУДОВОЙ РЕАБИЛИТАЦИИ БОЛЬНЫХ И ИНВАЛИДОВ
  5. Больной и усталый
  6. 3.8. Конвенция о выдаче европейского патента (Европейская патентная конвенция)
  7. Глава 3. Восстановление неречевых ВПФ у больных с афазией
  8. В. Москаленко. Созависимость при алкоголизме и наркомании (пособие для врачей, психологов и родственников больных).—М.: “Анахарсис”. С. 112., 2002
  9. 2. «ЕВРОПЕЙСКАЯ КРИТИКА
  10. 1. Европейский союз
  11. Европейская политика