<<
>>

12. КРИТЕРИЙ ХУДОЖЕСТВЕННОСТИ ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Теория литературно-художественного произведения тогда будет иметь сколько-нибудь обозначенные контуры, когда мы разберемся, как предложенная теория соотносится с проблемой художественности как аксиологически-нормативной категорией.

(До сих пор под художественностью имелось в виду родовое свойство литературы и искусства, не имеющее отношения к степени совершенства произведения.)

Вопрос о критериях художественности так же мало поддается регламентации, как и вопрос о традициях и влияниях. Вместе с тем, он точно так же достаточно жестко детерминирован. (Впрочем, то же самое - правда, в различной степени — можно сказать о любых рассматриваемых в этой работе категориях.) Познать закономерности этой детерминации — значит получить максимальную "литературоведческую свободу", без чего невозможно научное творчество.

Интересующие нас закономерности, с моей точки зрения, таковы.

В самой общей форме критерий художественности сформулирован давно. Вот его суть: глубокое и оригинальное художественное содержание, воплощенное в предельно яркой и максимально соответствующей ему художественной форме. Иначе говоря, под художественным совершенством понимается гармония смысла и чувственно воспринимаемой формы его существования.

Нет нужды пересматривать сам критерий, но есть потребность его комментировать, уточнять, конкретизировать в связи с меняющимися представлениями о природе художественности. И тогда общая и слишком неконкретная формула наполняется новым конкретным содержанием.

Итак, мера гармонии, адекватности, органического срастания полюсов произведения в качественно новое — целостное - образование и есть мера художественности. В качестве факторов художественности выступают как глубина и оригинальность содержания (здесь наша точка соприкосновения с герменевтически ориентированными исследователями), так и виртуозность формального воплощения (здесь мы соприкасаемся с формалистически, эстетски ориентированными литературоведами). Однако сама по себе философская, политическая и другая глубина постижения действительности еще не художественность, а потому она оценивается по философским, политическим и иным критериям, научным по своей сути. Точно так же далека от подлинной художественности самодовлеющая формальная виртуозность.

Художественность, действительно, возникает тогда, когда глубокое содержание воплощается в совершенной форме. В принципиальном плане это означает следующее. Сам критерий художественности актуален только тогда, когда виртуозность становится свойством глубины содержания, а глубина содержания может быть раскрыта только через формальную виртуозность. Поэтому содержание — даже "самое глубокое" — вне ясной, отточенной формы перестает быть художественным содержанием, точнее, так и не станет им никогда. Иначе говоря, глубины образного содержания не существует без совершенства формы. Сама постановка вопроса о " глубоком содержании", но неадекватной ему форме - бессмысленна с точки зрения художественности. Ведь наличие идей и наличие образов, иллюстрирующих эти идеи, — еще не художественность. Последняя возникает при образном мышлении, когда идеи неотделимы от образов, являются их ипостасью. Идти же от идей —

значит следовать не художественному, а научному критерию.

Философ - как бы ни парадоксально это звучало -может быть очень сомнительным комплиментом по отношению к писателю.

Поэтому, не избегая категоричности, можно сформулировать следующий литературоведческий "закон". Невозможно анализировать художественное содержание, абстрагируясь от формы. Анализировать художественное содержание и значит анализировать форму (и, соответственно, наоборот).

Здесь же, противореча себе, выскажу следующее утверждение: философ — высший мыслимый комплимент по отношению к художнику слова. Противоречие снимается следующим образом.

Безусловно, художественные идеи в принципе несводимы к научным, образы — к понятиям. Однако всегда идеям художественным можно дать относительный научный эквивалент (тот же философский) и затем оценить глубину и оригинальность этих идей. Идеи, выраженные в художественной форме, не перестают быть идеями. Философский, мировоззренческий уровень осмысления проблем человека, т. е. высшая интеллектуальная деятельность, совершаемая в форме образной, — вот, очевидно, идеал и предел писателя.

Если высшая интеллектуальная деятельность — это философская упорядоченность, выявление связей "всего со всем", придание всем частным проблемам мировоззренческого подтекста, попытка выстроить целостную картину мира, то неясно, почему этот же критерий нельзя применить к литературе — все-таки феномену идей?

У литературы в смысле "тяготения" к идеям уникальный статус в ряду искусств. Ведь слово — "инструмент мысли". Мыслить — научно мыслить — значит оформлять идеи в словесную плоть. У нас изначально высок авторитет слова, связанного в нашем представлении с мышлением. Членораздельная речь вообще — своеобразный "родовой" признак человека. Поэтому слово бросает "интеллектуальную тень" на те сферы, где оно активно используется, особенно — на литературу. Литература освящена интеллектуальным авторитетом слова, у нее колоссальные интеллектуальные возможности постижения мира.

Вместе с тем в слове кроются и иные возможности, благодаря которым оно стало средством создания образа в литературе. Слово может выступать способом передачи не только мыслей, но одновременно и чувств — антипода мыслей, душевного хаоса, смутности, неотчетливости.

Получается, с одной стороны, литература культивирует мысль, идеи, укрощение хаоса, познание жизни; с другой - мы констатируем наличие культа чувственности, хаоса, регистрацию "душевной смуты". Внутренняя противоречивость художественного слова если и не компрометирует его интеллектуальные возможности, то делает их весьма специфичными. Художественная литература — это парадоксальное сосуществование слова, передающего мысль, и слова, мысль уничтожающего. Словесные образы, воплощающие этот парадокс, способны передать мысль, чувственно воспринимаемую. И чем глубже мысль, чем отчетливее она проступает, тем совершеннее образ. Интеллектуальные достоинства находятся в прямой зависимости от отточенности формы: редкие состояния гармонии и есть художественное совершенство. Художественное слово - принципиально амбивалентно.

Отсюда ясно, что культ формы в литературе - это культ "чувственного", метафорического слова, аллергия на "почему", актуализация наиболее рационально незначимых компонентов стиля (ритм, ассонанс, аллитерация и др.). И наоборот: культ идей - это губительное для художественного качества игнорирование перечисленных свойств "чувственного" слова.

Остается добавить, что культ мысли и культ формы в истинно художественном произведении сочетаются с культом здорового нравственного начала.

Как видим, эстетическое сознание, будучи одной из форм общественного сознания, не может "само из себя" постичь свою специфику, "из себя" вывести критерии художественности. Решение собственно эстетических проблем лежит на путях философского осмысления их как проблем частных, вписанных в иной - философский - контекст. Убежден, что только с помощью философской эстетики можно решить фундаментальные проблемы, стоящие перед теорией художественности.

Таким образом, разобраться в эстетических критериях - означает, опять же, разобраться в ценностной ориентации человека, в иерархии ценностей.

Сказанное в этой главе можно выразить и в иных терминах, которые по-новому осветят потенциал, заложенный в искусстве. Философичность искусства - это установка на поиск истины (И). Чувственное восприятие И — это красота (К). И и К оказываются составляющими образа, воплощая, соответственно, полюс рациональный и эмоциональнопсихологический. Добро (Д), нравственный критерий, выражает направленность И. Достойна поэтизации (К) лишь И, устремленная к Д. И и К — единство интеллектуального и психологического начал — утверждают позитивную нравственную программу - Д.

Формула художественной ценности может быть представ-

лена в следующем виде: "*? ' . Без преувеличения

можно сказать, что это также формула идеала гармонически развитой личности. "Чистая" эстетика как таковая, будучи частью формулы или одним из аспектов художественности, не может быть универсальным, всеобъемлющим критерием художественной ценности. Человек - "мера всех вещей" - есть также мера художественности. Понятие художественной ценности, являясь философским понятием (уж никак не узко литературоведческим), включает в себя понятия ценности жизни, высшие интеллектуальные ценности и, наконец, ценности собственно эстетические.

Высказанная концепция требует более глубокого обоснования. Если взять на себя смелость быть внятным и определенным, то начать следует с основного вопроса философии. Если мир материален, то человек — продукт эволюции. В таком случае, именно человек — точка отсчета и мера всех ценностей. Развитие человека становится смыслом и, так сказать, целью мировой истории.

Залог объективности созданных человеком норм и ценностей видится в том, что они выводятся из природы, они заданы природой. Их невозможно отменить без риска для самой жизни.

Следовательно, нет выше ценностей, чем жизнеутверждающие ценности, чем ценности гуманистические. Разумное в этом контексте означает жизнеутверждающее. Родовой признак человека — его сознание — оказывается источником и критерием всего созданного человеком, в том числе и искусства. А высшая интеллектуальная деятельность - это философия, всеохватные мировоззренческие системы. К литературе - все-таки феномену идей -нельзя не применять критериев высшей интеллектуальной деятельности, если уж быть до конца последовательным и логичным. Познайте истину, и истина сделает вас свободными — этот лозунг вполне может относиться и к литературе.

Но познать И — это также лозунг науки. Получается, как ни парадоксально это звучит, один из критериев художественного совершенства -научный критерий. Научный принцип — принцип прогрессирующей дифференциации и возрастающей сложности, доходящей до диалектически понятой системности - оказывается вполне применим к И, добываемой искусством. И — одна на всех, хотя способы ее постижения могут быть разными.

В таком же ключе следует отнестись и к нравственному началу, включенному в эстетическое. (Речь идет в данном случае не о конструктивной функции этического начала, а именно об аксиологической.) Если следовать научно вырабатываемым критериям, то самый "верхний" — философский — уровень мышления утверждает нравственное начало в человеке. Все разговоры о том, является ли добро имманентным свойством искусства или можно "развести" Д и К - это спекуляция на непроясненности структуры сознания, хитроумное отрицание иерархии ценностей. В очередной раз подчеркну, что стремление к Д выступает как необходимое, но недостаточное условие художественности. Сам факт существования "иммора- листической тенденции" в литературе свидетельствует лишь о том, что эстетическое и этическое относительно автономны, независимы. Эта тенденция, возможно, будет всегда (в той или иной форме), но никогда она не достигнет высшего уровня обобщения, уровня, на котором вырабатываются заслуживающие внимания мировоззрения и теории. Ибо этот уровень и есть приговор "имморализму". Эта тенденция лишена перспективы. Культивировать саморазрушение, энтропию, эстетизировать зло можно либо по недомыслию, либо будучи "не в своем уме". Цель человека - завоевание максимальной свободы (в самом широком смысле) с сохранением ценности жизни - просто несовместима с идеологией имморализма.

Эстетическое (К) - это свойство специфически организованного материала, но не сам материал. Убрать материал и оставить К - невозможно. Нет какого-то особенного эстетического содержания. Содержанием может быть вся человеческая проблематика, все формы общественного сознания. Хотя, конечно, эстетически организованный материал становится как бы иным: он воспринимается в свете определенной идейно-эмоциональной оценки. Организовать - значит оценить, значит сделать выбор, значит отнестись не нейтрально. Во всяком случае, скромное желание быть просто художником вне связи с человеческой состоятельностью и без претензии на постижение мира -это, в конечном счете, заявка на иную систему ценностей, чем та, которая отстаивается в данной работе.

Может возникнуть вопрос: почему именно названные компоненты составляют триаду в формуле художественной ценности и почему их именно три?

Дело в том, что опорную схему работы (см. с. 17) можно максимально редуцировать именно до этих "трех китов". Дальнейшая редукция невозможна, так как будет разрушена глобальная целостность. КДИ — это ген самой одухотворенной жизни, это квинтэссенция всех форм общественного сознания, их синкретическое состояние. Само собой разумеется, что КДИ является критерием для любой формы общественного сознания. Однако только в искусстве "формула жизни" находит свое адекватное воплощение.

Чтобы эта формула стала диалектической, мало осознания синтезированного характера существования триады.

Не менее важно понять, что потенциал художественности разных художников может быть разным. И само соотношение компонентов КДИ в каждой триаде тоже различно. Какой-то компонент может преобладать, но вне трех вершин высшей художественной ценности нет.

Можно быть гениальным в собственно художественном смысле. Но по большому счету этого недостаточно. Нужны еще и интеллектуальная, и душевная гениальность! Интеллектуальная гениальность в сочетании с эстетической может привести к изощренной эстетизации зла. Вне собственно эстетической одаренности все человеческие качества так и не станут предпосылкой для создания произведения искусства. Гармония КДИ - не золотая середина, а точка золотого сечения.

Вывод напрашивается такой: бессмысленно сравнивать стили, методы или жанры сами по себе. Достаточно условно можно сопоставлять потенциалы художественности, которые можно анализировать с помощью формулы художественности .

Реализм XIX века (особенно - русский) оказался вершиной литературного развития человечества далеко не случайно. Диалектически ориентированные поиски гениально одаренных классиков этого века, одухотворенные высшими гуманистическими ценностями, позволили создать ряд выдающихся шедевров. Пожалуй, все (или потенциально — все) ценное, накопленное человеческой культурой, было аккумулировано литературой этого века. Во всяком случае, отстаиваемая здесь концепция позволяет сделать такие выводы. Для иных выводов — нужна иная концепция. XX

век со своим специфическим абсурдистским, апокалипсическим мироощущением, потерей жизнеутверждающей перспективы породил особую литературу. Не пытаясь объяснить абсурдность мира, литература лишь фиксировала ее. В XX веке из литературы ушел пафос причинно-следственного объяснения мира. На смену пришел принцип функциональности. Функциональность не интересуют начала и концы, ее интересуют механизмы функционирования как таковые, не "почему" и "зачем" — а "как". Литература стала (в своей определяющей тенденции) бесконечно имитировать, моделировать катастрофическое, антирациональное, принципиально "не объясняющее" мировосприятие. "Большие Идеи" перестали интересовать литературу.

"Отключение" разума привело к погружению в хаос, к воспеванию разрушительных тенденций, к тотальной иронии — в конечном счете, к культу формы. Поэтический язык искусства XX века приспособлен под фиксацию именно неконтролируемых, неуправляемых, вырвавшихся на волю эмоций. Такое начало, действительно присущее человеку, явно смутило литературу XX века. Однако никакие формальные ухищрения, никакая техника добывания самых невероятных образов из психологических глубин не могут компенсировать отторжение интеллектуального начала. Эталонной, с моей точки зрения, является именно Литература Больших Идей. Литература XX века очень редко возвышалась до уровня философского осмысления стоящих перед человеком проблем. Это по- своему великая, но "ущербная" литература. Едва ли XX век является "золотым" веком в литературной истории человечества, но несомненно, что по части оригинальности, обновления средств поэтического языка ему, пожалуй, мало равных в истории литературы.

Прорыв в литературе оказался возможен ценой колоссальных издержек, ценой отказа от Больших Идей. Сознательное (или бессознательное) отдаление от мыслительного полюса и приближение к полюсу психологическому (и, соответственно, превращение художника из интеллектуала преимущественно в мастера пластики, мастера изображения и выражения) — снизило интеллектуальный потенциал литературы и вместе с ним потенциал художественности. Это следует сказать со всей определенностью.

Если согласиться со сказанным в этой главе, следует прямо поставить вопрос о типологии литературы.

Названия художественной литературы как вида искусства, как формы общественного сознания заслуживают прежде всего такие творения, в которых в той или иной степени просматриваются выделенные уровни. Такая литература - способ духовного производства, духовной деятельности, даже, если угодно, способ духовной компенсации. Это именно Литература Больших Идей, решающая кардинальные духовные проблемы человека. Феномен идей и феномен языка в такой литературе неразделимы. Я имею в виду классическую мировую литературу и литературу, условно говоря, второго, третьего ряда, идущую в русле классической.

У истинной литературы есть один безошибочный признак: она всегда результат жизнетворчества. Все мировые шедевры "пахнут кровью" их создателей. Это не игра, не безделки. Это - напряженный путь исканий И. Жизнетворчество выше литературы, так же как жизнь выше искусства. Жизнетворчество совсем не обязательно отражается в литературной форме. Только счастливое совпадение редчайших человеческих талантов и дает истинных поэтов и писателей. Критерием такой литературы всегда является и личность творца, и собственно художественные качества (КДИ).

Когда литературное творчество является следствием жизнетворчества, то явленный нам человеческий феномен не может рассматриваться только со стороны художественной продуктивности. Перед нами гиганты духа. Такие личности должны рассматриваться целостно: как явление человеческой культуры определенного этапа и культуры вообще.

Литература, сознательно противопоставляющая себя классической, считающая оскорбительным для себя иметь дело с Большими Идеями, ставящая во главу угла абсолютное эстетическое совершенство, - словом, литература, сознательно противопоставляющая себя жизнетворчеству, — такая литература при ближайшем рассмотрении может все же, вопреки декларациям, оказаться "идейной". Во всяком случае, такой литературе не удавалось стать бездуховной в своих выдающихся образцах. Если же она действительно "безыдейна", бессодержательна, то такая литература недостойна занимать " золотую" полку. Принято думать, что она является феноменом стиля. В одном из романов Р. Гари ("Леди Л.") сказано: "В жизни, как и в искусстве, стиль - единственное спасение для тех, кому больше нечего предложить". В отношении жизни, это, пожалуй, верно, да и то с некоторыми оговорками. Но в искусстве именно те, кому "есть что предложить", обладают ярко выраженным стилем. Поэтому стиль, за которым ничего не стоит, в искусстве оказывается либо не стилем, либо за ним все же "что-то есть".

И все же отдадим должное реалиям: собственно эстетическая одаренность далеко не всегда сопутствует одаренности душевной и интеллектуальной. Необходимо признать, что существует множество талантливых произведений, созданных писателями, которые "умеют писать", но которым "нечего сказать". В конце концов, главная фигура в литературе - писатель, т. е. человек, "умеющий писать".

В литературе детективной, приключенческой, фантастической и т. п. уже не становятся доминантой ни серьезные духовные проблемы, ни самодовлеющие красоты стиля. Занимательность — второстепенное качество литературы - становится здесь преобладающим. Высший уровень сознания - философский - редуцируется. Он присутствует лишь в виде расхожих сентенций, банальных нравоучительных доктрин, общих мест. В лучшем случае, это периферийная литература, если вообще литература. Недаром ее иногда называют литературой "для детей и юношества", имея в виду ее развлекательный и вместе с тем примитивно-нравоучительный характер. Законы жанра такой словесности отторгают серьезную духовную работу.

Наконец, существует массовая литература, паралитература, коммерческая литература и т. д. (названий у нее много). Все это однозначно находится за чертой искусства. Мелодрама, насилие, секс, ужасы и кошмары - вот круг "интересов" такой эрзацлитературы. Коммерческая озабоченность, игра на "базовых инстинктах", попросту щекотание нервов, подыгрывание массовым предрассудкам и стереотипам — вот цель и смысл этого малопочтенного рода деятельности. Характеристика подобной продукции возможна уже не в категориях искусства. Комбинации клишированных приемов имеют только внешнее подобие искусства. Это именно имитация искусства, но не само искусство.

И все же, как это ни парадоксально, непроходимой пропасти между перечисленными видами художественной (и вовсе уже нехудожественной) деятельности нет. Что роднит эти разные сферы?

Эрзацлитература паразитирует на литературе художественной. Приемы, стилистические находки серьезной литературы растаскиваются паралитературой, превращаясь в штампы, клише. Иначе говоря, литературные поделки, халтура существуют лишь благодаря художественной литературе. Последняя постоянно подпитывает первую. Вероятно, можно говорить и об обратной связи. Литература "человековедческая" может отталкиваться от массовой литературы, может осознавать себя как заслон бездуховности. "Преступление и наказание" можно прочитать как пародию на детектив.

Литература и паралитература - это два крайних полюса. Между ними - спектр из бесконечных вариантов, в разной степени ориентирующихся на духовное или бездуховное начало.

Итак, объективные критерии художественности лежат в плоскости осмысления художественной литературы как формы общественного сознания. Для выработки критериев необходимо опираться на концепцию сознания и, далее, на концепцию личности. Только в таком подходе — гарантия объективности. В противном случае неизбежно смещение в сторону "вкусовщины", беспредельной субъективности. Все разговоры о качестве художественных произведений теряют научный смысл.

Выдвинутые критерии художественности, конечно, схематичны, умозрительны. Реальная творческая и исследовательская практика рождает разные типы творцов и ученых, в разной степени тяготеющих к одному из полюсов. Относительный формализм или относительная "идейная перегруженность" встречается в творчестве писателей очень часто. Художественные произведения вообще располагаются в спектре между этими полюсами.

Это может вызвать огорчение только у пуритан от науки, ставящих схемы и модели выше жизни. На самом деле жизнь великолепно справляется со схематическим противоречием. Никому и в голову не придет отлучать, например, литературных супервиртуозов-стилистов от литературного процесса как "ошибку" или "казус". Некоторые из них вырастают до выдающихся явлений, обогащая уникальными красками художественную палитру. И кто решится утверждать, что появление художественных гигантов обходится без освоения ими того литературного полигона, где импровизировали "кудесники" и "трюкачи"?

С другой стороны, подчеркну, что глубина постижения действительности - необходимая составляющая собственно художественного критерия. Высшей художественной гармонией отмечены, как правило, вершины художественных "систем". А великие художественные "системы" человечества — античность, эпоха Возрождения, эпоха Просвещения, классицизм, романтизм, реализм, модернизм - это не случайные явления. В них, как мы уже говорили, эстетически воплощены особые типы освоения жизни, проявившиеся также во всех иных формах общественного сознания.

Следовательно, помимо гениальной одаренности творца, для создания шедевра необходимы и объективные предпосылки, а именно: колоссальные эпохальные сдвиги в представлении о мире и человеке. Только в этом случае актуализируется субъективный фактор: способность художника эти сдвиги уловить, осмыслить и зафиксировать в образной форме. Счастливое совпадение всех необходимых условий может привести к появлению гигантской творческой фигуры.

<< | >>
Источник: А. Н. АНДРЕЕВ. Целостный анализ литературного произведения: Учеб. пособие для студентов вузов. - Мн.: НМЦентр. - 144 с.. 1995

Еще по теме 12. КРИТЕРИЙ ХУДОЖЕСТВЕННОСТИ ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ:

  1. 9. ГЕНЕЗИС ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ
  2. § 1. Литературное произведение как художественное целое
  3. Л.В. Чернец ЛИТЕРАТУРНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ КАК ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ЕДИНСТВО
  4. 10. ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ КАК ОБЪЕКТ И СУБЪЕКТ ВОЗДЕЙСТВИЯ ЛИТЕРАТУРНЫХ ТРАДИЦИЙ
  5. ТЕОРИЯ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ
  6. § 2. Содержание и форма литературного произведения
  7. § 4. Договоры о переделке литературного или драматического произведения в киносценарий
  8. Глава III. ЛИТЕРАТУРНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ
  9. 9. ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ В ИСТОРИКОФУНКЦИОНАЛЬНОМ АСПЕКТЕ
  10. § 3. Образ и знак в художественном произведении
  11. 3. МНОГОУРОВНЕВАЯ СТРУКТУРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ
  12. Л. В. Чернец. Литературоведение. Литературное произведение: основные понятия и термины., 2003
  13. 13. МЕТОДОЛОГИЯ ЦЕЛОСТНОГО ЭСТЕТИЧЕСКОГО АНАЛИЗА ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ
  14. Художественно-промышленные произведения и орнаментика. Заключение
  15. E. М. АЗОВ, С. А. ШАЦИЛЛО. АВТОРСКОЕ ПРАВО НА ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. СБОРНИК ОФИЦИАЛЬНЫХ МАТЕРИАЛОВ, 1953
  16. Обладатели исключительных авторских прав. Заказные произведения. Произведения, созданные в порядке выполнения служебного задания (служебные произведения). Произведения, созданные в соавторстве. Составные и коллективные произведения
  17. А. Н. АНДРЕЕВ. Целостный анализ литературного произведения: Учеб. пособие для студентов вузов. - Мн.: НМЦентр. - 144 с., 1995
  18. Гендерная дифференциация при восприятии и оценке художественного произведения
  19. Произведения, охраняемые авторским правом. Объекты смежных прав. Принципы предоставления охраны (фиксация, оригинальность). Особые виды произведений: компьютерные разработки (программы для ЭВМ, базы данных), мультимедиа-произведения