<<
>>

География и трудоиспользование интернированных немцев в СССР


Примечательна и география размещения интернированных. Как видим, ГКО сдержал слово: большинство интернированных — более 3/4 — было направлено в Донбасс и смежные металлургические области южной Украины (см.
табл. 15 и рис. 8).
Еще около 11% было «трудоустроено» на Урале. Сравнительно небольшие контингенты были на Северном Кавказе, в Белоруссии, на Украине и в Московской области. Из областей с одним рабочим батальоном только две (Актюбинская и Кемеровская) расположены к востоку от Урала и три на севере Европейской части СССР (Карело-Финская АССР, Архангельская и Мурманская обл.). Интересно, что в Донбассе преобладали мужчины, а на Урале — женщины.
На фоне расселения советских спецпоселенцев того времени эта география выглядит привилегированной и «гуманной». В сущности, она совпадает с районами принудительного вселения советских репатриантов, значительную часть которых вербовали на восстановление шахт Донбасса. Заметим, что население Донбасса было особенно сильно затронуто немецкими акциями по угону советских граждан в Германию.
Еще 29 декабря 1944 года (то есть спустя 13 дней после выхода основополагающего постановления № 7161 cc) ГКО выпустил в его развитие Постановление «О трудовом использовании интернированных немцев» (за № 7252СС)[606]. В число заинтересованных ведомств, кроме Наркомугля и Наркомчермета, вошел и Наркомцветмет (нарком — т. Ломако[607]): из 140 тыс. запланированных пар рабочих рук на его предприятиях предполагалось использовать 20 тыс. — вдвое меньше, чем в Наркомчермете (40 тыс.) и вчетверо меньше, чем в Наркомугле (80 тыс.).

Таблица 15. География немецких интернированных в СССР, на 1.01.1946
lw™ пай              Интернированные              Доля мужчин
№№ Области и республики ^ орнаобв              рр              Д у
батальонов чел.              %              %

1.

Сталинская обл.

63

49 452

37,4

55,8

2.

Ворошиловградская

30

26 015

19,7

64,6

3.

Днепропетровская

27

18 556

14,0

61,2

4.

Челябинская

6

5 185

3,9

42,8

5.

Ростовская

5

4 314

3,3

50,9

6.

Свердловская

6

3 470

2,6

45,9

7.

Грузинская ССР

4

2 972

2,2

8
,
00

8.

Чкаловская

3

2 780

2,1

95,0

9.

Харьковская

4

2 409

1,8

69,6

10.

Молотовская

3

1 946

1,5

41,7

11.

Запорожская

2

1 608

1,2

77,1

12.

Минская

3

1 526

1,2

100,0

13.

Коми АССР

2

1 357

1,0

22,3
/>14.
Чувашская АССР

2

966

0,7

7,9

15.

Грозненская

2

927

0,7

35,0

16.

Московская

3

877

0,7

100,0

17.

Курганская

1

788

0,6

7,7

18.

Северо-Осетинская АССР

2

762

0,6

63,1

3.
3
1
9
1

Прочие

14

6 243

4,8



Всего

183

132 133

100,0

58,7

Источник: РГВА/ГУПВИ, ф. 1п, оп. 4а, д. 21, л. 3.





21В


Большинство интернированных предполагалось направить в Сталинскую (56 тыс.), Ворошиловградскую (28 тыс.) и Ростовскую (8,5 тыс.) обл.: здесь должны были преобладать угольщики, тогда как в Днепропетровской обл. (22,5 тыс.) «монополистом» был Наркомчермет. Подключение же Наркомцветмета означало резкое расширение намечаемой географии трудоиспользования: соответствующие предприятия находились на Урале (в одной только Свердловской обл. планировалось использовать 5 тыс. чел.), в Ленинградской обл., в Северной Осетии, а также в Казахстане, Узбекистане и Таджикистане.
Для решения всего комплекса вопросов в Сталинской, Ворошиловградской, Днепропетровской и Ростовской обл. создавались специальные комиссии в составе секретаря обкома (председатель), председателя облисполкома, начальника управления НКВД и представителей заинтересованных ведомств[608]. Комиссии были вправе использовать помещения не только заинтересованных, но и любых других ведомств, расположенных вблизи выбранных предприятий. Уже к 3 января 1945 года(!) им следовало доложиться в НКВД СССР о проведенных мероприятиях, в том числе и о степени готовности предприятий к приему, а также указать станции назначения для разгрузки эшелонов с интернированными. Мероприятия по подготовке и приспособлению помещений предписывалось закончить к 15 января, ведомства-потребители должны были командировать на соответствующие предприятия своих уполномоченных представителей. Считалось, что офицерские кадры рабочих батальонов, формируемых и оплачиваемых Наркоматами, состоят на действительной военной службе со всеми вытекающими отсюда правами, обязанностями и преимуществами.
21 февраля 1945 года вышло Постановление ГКО № 7565c «О распределении мобилизуемых на территории действующих фронтов немцев на работы в промышленности»[609]. В качестве «первых партий мобилизованных немцев» распределению — между 12 союзными и 2 республиканскими (БССР) наркоматами — подлежали 85 тыс. чел., из них 67 тыс. предназначались УССР и 18 тыс. — БССР. Крупнейшим заказчиком выступали Наркомуголь (25 тыс. чел.), Наркомстрой (11 тыс.), Наркомчермет (10 тыс.), Наркомлес, НКПС, а также Наркомтоппром БССР (по 5 тыс.).
Что касается статуса и положения самих интернированных, то они регулировались специально разработанным в НКВД «Положением о приеме, содержании и трудоис- пользовании мобилизованных и интернированных немцев» от 27 февраля 1945 года[610].

Согласно этому документу, интернированные и мобилизованные немцы из ЮгоВосточной Европы направлялись на восстановительные и строительные работы в шахты, в основные цеха или на подсобные предприятия перечисленных наркоматов, то есть фактически выводились из-под контроля Главного управления по делам военнопленных и интернированных МВД СССР (ГУПВИ). Это ставило их в значительно худшие условия, чем те, в которых находились немецкие военнопленные, поскольку перечисленные ведомства и их предприятия рассматривали их как бросовую рабочую силу и об их быте и хотя бы о поддержании физического состояния практически не заботились6.
Штатной организацией соответствующего Наркомата являлся рабочий батальон. Каждый батальон состоял из трех-пяти рот численностью до 1000 чел.; роты возглавлялись выделенным НКО офицерским составом7. В вопросах охраны, поддержания режима и учета интернированных батальоны оперативно подчинялись НКВД, осуществлявшему одновременно и более широкий контроль. Указания и требования органов НКВД исполнялись в первую очередь.
В остальном же интернированные находились в полном подчинении и на полном содержании «своего» наркомата. На наркоматы возлагалась ответственность за обеспечение интернированных всем необходимым — от питания до культурно-бытовых и санитарных мероприятий. Содержать их предписывалось казарменно, в помещениях барачного типа, огороженных — вместе со двором — колючей проволокой или забором и охраняемых вахтерской службой наркоматов (допускалось проживание мужчин и женщин в одной зоне, но в разных помещениях). В бараках устанавливался внутренний распорядок, аналогичный тому, что был принят в лагерях НКВД для военнопленных.
В случае нарушений взыскания накладывались в соответствии с Дисциплинарным уставом Красной Армии; за неоднократные или грубые нарушения дисциплины, побеги или отказ от работы можно было попасть в отдаленные и северные лагеря НКВД для интернированных с особым режимом (последние, таким образом, несли точно такую же функцию, что и концлагеря в Третьем Рейхе), а все прочие преступления влекли за собой уголовную ответственность перед Военным трибуналом.
Все интернированные были организованы в бригады и смены. Комплектование бригад и смен велось по производственному принципу, в соответствии с существующей структурой батальона (роты, взвода). Считалось, что при комплектовании бригад должны были учитываться квалификация и физическое состояние интернированных; на деле это было так не всегда и не везде. На работу предписывалось выходить организованно и, хотя и без охраны, но в сопровождении батальонного начальства
(РГВА/ГУПВИ, ф. 1п, оп. 37а, д. 3, л. 31-38), «Временную инструкцию об охране и режиме содержания интернированных и мобилизованных немцев в рабочих батальонах» от 5.03.1945 (РГВА/ГУПВИ, ф. 1п, оп. 37а, д. 1, л. 63-66), «Инструкцию о порядке конвоирования военнопленных и интернированных частями конвойных войск НКВД СССР» от 4.04.1945 (РГВА/ГУПВИ, ф. 1п, оп. 37а, д. 1, л. 76-81). Конасов, Терещук, 1994, с. 320. Собственно штаты батальонов утверждались по согласованию НКВД с соответствующими наркоматами.

или вахтеров. Питались в специальных столовых по действующим нормам для рабочих тех же предприятий, включая и дополнительный рацион для хорошо работающих[611].
В зависимости от норм выработки[612] полагалась и ежемесячная зарплата, из которой, однако, вычитались расходы на питание, поддержание в порядке общежития и постельных принадлежностей, охрану и содержание батальонного штата, а также 10% централизованных расходов. Больные или потерявшие трудоспособность оставались на полном содержании предприятий — до решения вопроса об их возвращении на родину.
Однако все это было, в основном, на бумаге. В действительности же все обстояло существенно иначе. Вот еще одна выдержка из воспоминаний Э. Кляйн:
«5 февраля мы добрались до цели — города Сталино (ныне — Донецк). Нас выгрузили около одной угольной шахты... Лагерь состоял из трех больших зданий. В одном блоке размещались женщины, а в блоке напротив — мужчины. В третьем находились кухня и столовая. Чего не было, так это туалетов. Поэтому мы были вынуждены справлять свою нужду просто позади своих блоков. Позднее мужчинам пришлось построить загородки. По периметру лагеря шла колючая проволока, в каждом из четырех углов стояло по сторожевой вышке. Возле входа в лагерь стоял маленький домик, в котором постоянно находился охранный пост.
Первые дни сидели мы на деревянных нарах безо всякого дела... Вскоре первую партию мужчин отправили на шахту. Затем подошла и очередь женщин. Перед этим все мы прошли медицинский осмотр. Мне, например, «врач» поставил диагноз: туберкулез. Я была более чем счастлива этому ложному диагнозу, так как благодаря ему я избежала работы в самой шахте.
В смысле снабжения тех, кто работал в шахте, кормили несколько лучше, чем остальных. Им полагалась большая, чем у нас, пайка хлеба и большая порция каши, в которой изредка можно было найти кусочки конины. Обыкновенно же давали трижды на дню щи или же сваренные в воде зеленые соленые помидоры, которых по весне сменили свекольные листья. Что нам придавало жизни — так это хлеб, но и в нем было больше балластных веществ, нежели калорий. Поначалу были у нас домашние белье и одежда, которые мы продавали с тем, чтобы прикупить немного кукурузной муки и поесть кукурузную кашу.
Первыми, кто умер, были мужчины старше 40 лет. Они не справились с трудностями и не смогли пересилить голод. В лагере 1064 возле деревни Ветка, где я находилась
с июля 1945 года, ежедневно умирало 7-8 чел. из Силезии, Померании и др. восточных областей. Мы, женщины из 1021 лагеря, и должны были заполнить образовывавшиеся «бреши». Некоторым посчастливилось, и они работали в столовой или на кухне, или в лазарете. Я работала на стройке, изредка в саду, а под конец — в карьере кирпичного завода. Санитарные условия в лагере были ужасны. Ежедневным занятием после работы было давить вшей. Других возможностей для борьбы с ними у нас не было. Только в ноябре, когда у нас случилась эпидемия тифа, впервые применили меры для уничтожения вшей, вроде выжаривания белья и одежды.
В нашем бараке почти все 70 женщин заболели одновременно. И меня не миновала болезнь. В 40-градусном жару я лежала на нарах, прямо под потолком, над парой других несчастных, и не могла даже сама сесть. Никаких лекарств, санитар Хольцман, из причерноморских немцев, каждое утро мерил температуру и справлялся о здоровье, может ли та, что наверху, еще шевелить головой или нет. Два дня я жила только на чае. А когда мне стало чуть лучше, я обменяло свою пайку хлеба на яблоко. И хотя, начиная с января, у меня появилась возможность «организовывать» картофель (я перебирала картофель на складе), по-настоящему поправиться я так и не смогла. В это время мы стали получать картошку и в столовой — вместо пшенной каши, она была мороженой и отвратительной на вкус.
На кирпичном заводе мне все время доставалась работа потяжелее. Я должна была таскать до 20 кг кирпичей зараз. Сама я весила 42 кг. Однажды я упала в обморок. Когда мы пришли в лагерь, там была комиссия, отбиравшая больных и слабых для отправки домой. Я же однако для этого еще «не годилась». Но в сентябре года я уже настолько ослабла, что была отобрана в следующий по счету транспорт».
Ко всему этому следует добавить эпидемии тифа, открытую ненависть части персонала лагерей вообще к немцам, а также систематическое воровство снабженцами поступающих в лагеря продуктов и имущества[613]. Как отмечает историк из Петрозаводска И. И. Чухин, «...судьба интернированного гражданского населения оказалась во многом хуже, чем участь заключенных в лагеря военнопленных, с их твердым порядком и централизованным снабжением»[614]. Впрочем, и местные жители, занятые на тех же, что и «вестарбайтеры», работах, находились в условиях, часто ничуть не лучших, чем немцы[615], а их питание, в отличие от интернированных, впрямую зависело от выработки.
Надо сказать, что рентабельным труд военнопленных и интернированных, за редчайшими исключениями, не был. Он неизбежно и неизменно дотировался.

Выборочный анализ отчетов четырех лагерей, проведенный в начале лета 1945 года финансовым отделом белорусского НКВД, показал разброс в их «рентабельности» между 9 и 27%. Анализ положения в одном из лагерей для военнопленных (№ 168) выявил ряд острых внутрилагерных противоречий: первое — между администрацией и санчастью, второе — между производственным отделом и работодателем (хозорга- ном). Администрация была заинтересована в обеспечении рабочей силой своих внутрилагерных нужд, санотделы — в поддержании физического состояния контингента, а хозорганы (контрагентные предприятия) — в получении как можно большего количества рабочей силы и снижении себестоимости, причем, поскольку оплата рассчитывалась по наряду-приказу, производительность труда их не волновала, что прямо провоцировало на бесхозяйственность. Между молотом и наковальней оказывались при этом производственные отделы лагерей, но в первую очередь — сами военнопленные, о которых хозорган в создавшейся ситуации просто не мог не отзываться иначе как о лентяях и саботажниках[616].
Те же отношения воспроизводились и в лагерях для «вестарбайтеров». За январь года имеются данные о трудовом использовании интернированных группы «Б»: так, у хозорганов работало менее 80%, а около 14% не работало вообще, главным образом, по болезни и из-за отсутствия теплой одежды. Доля лиц, выполнявших или перевыполнявших норму, не достигала 35%[617]. В феврале доля занятых на контрагентских работах опустилась до отметки менее 60%[618].
Тем не менее сводный отчетный процент самоокупаемости содержания военнопленных составлял в 1945 году 73%, в 1946 году — 93,5%, а в первом квартале 1947 года — 61,7%[619]. Сказанное выше, однако, заставляет сильно усомниться в достоверности этих «приличных» показателей. По свидетельствам самого «контингента», абсолютное большинство трудоспособных, не говоря уже об инвалидах, больных и прочих нетрудоспособных, было не в состоянии выполнять установленные для них нормы. Их выработка, по данным И. Чухина, только в редких случаях перекрывала установленную норму питания в денежном эквиваленте[620].

К 1 мая 1945 года в СССР находилось 288 459 интернированных гражданских лиц[621]. В конце августа 1945 года ГКО вновь вернулся к вопросу об интернированных немцах[622]. Из того, что основные предписания предназначались только Наркомуглю, Наркомчер- и Наркомцветмету, можно было заключить, что предусмотренное апрельскими постановлениями существенное расширение ведомственного круга потребителей «вест- арбайтерского» труда, осталось скорее всего на бумаге. Этим же трем ведомствам приказывалось — в месячный срок — «устранить все недочеты в содержании и коммунально-бытовом обслуживании интернированных». А именно — обеспечить их обмундированием, обувью и бельем, снабдить культимуществом, газетами и киносеансами, организовать ларьки для продажи им ширпотреба, а также укомплектовать вахтерские команды (из расчета один вахтер на 30 чел. интернированных). Нарком- здрав же обязывался обеспечить их медицинское обслуживание и снабжение медикаментами, а НКВД — отправить в организованном порядке до 25 тыс. чел. нетрудоспособных[623] в Германию[624].
Однако со временем положение едва ли изменилось, о чем косвенно сигнализирует Постановление СМ СССР от 7 мая 1948 года[625]. Уже из его названия — «Об улучшении условий содержания и трудового использования интернированных немцев» — явствует, что круг наболевших проблем остался прежним. 17 союзным министерствам и СМ БССР строго предписывалось создать нормальные жилищно-бытовые условия содержания в рабочих батальонах интернированных (по норме не менее 2 кв. м полезной жилой площади на 1 чел.), отремонтировать, оборудовать и утеплить жилые помещения, навести санитарный порядок на территории, организовать санитарное, лечебное и медико-профилактическое обслуживание интернированных, в том числе обеспечить гос

питализацию до 1 июля 1948 года 5 тыс. чел. в спецгоспиталях для военнопленных. Для восстановления физического состояния ослабленных разрешалось привлекать их в весенне-летний период только к легким полевым и огородным работам в подсобных хозяйствах. Последний пункт этого постановления разрешал министерствам, по согласованию с МВД СССР, переводить на вольнонаемное положение тех интернированных из числа квалифицированных специалистов, которые пожелали бы остаться на работе в СССР.
<< | >>
Источник: Полян П. Не по своей воле…История и география принудительных миграций в СССР. 2001

Еще по теме География и трудоиспользование интернированных немцев в СССР:

  1. ТРУДОИСПОЛЬЗОВАНИЕ И РЕПАТРИАЦИЯ ГРАЖДАНСКИХ НЕМЦЕВ ИЗ СТРАН ЕВРОПЫ В СССР
  2. ИНТЕРНИРОВАНИЕ И ДЕПОРТАЦИЯ ГРАЖДАНСКИХ НЕМЦЕВ ИЗ СТРАН ЕВРОПЫ В СССР
  3. Полян П. Не по своей воле…История и география принудительных миграций в СССР, 2001
  4. Начало репатриации интернированных и рецидивы «репараций трудом»
  5. Некоторые итоги операции по интернированию немцев
  6. Реабилитация немцев
  7. Интернирование немцев на территории Третьего Рейха
  8. Интернирование немцев в Юго-Восточной Европе
  9. ЧТО ТАКОЕ ГЕОГРАФИЯ ?
  10. Влиятельные агенты немцев
  11. Ипполитова Н.А., Коваленко С.Н., Орел Г.Ф., Роговская Н.В., Тюменцева Е.М., Тюнькова И.А.. География Иркутской области: Учебное пособие, 2013
  12. У англичан, немцев и французов свое понимание «мнения»