<<
>>

Ева Полюда «ГДЕ ЕЕ ВСЕГДАШНЕЕ БУЙСТВО КРОВИ?» ПОДРОСТКОВЫЙ ВОЗРАСТ ЖЕНЩИНЫ: «УХОД В СЕБЯ И ВЫХОД В МИР

Theodor Storm: Nachtigall1 Das macht, es hat die Nachtigall Die ganze Nacht gesungen, da sind von ihrem siiBen Schall, da sind in Hall und Widerhall die Rosen aufgesprungen. Sie war doch sonst ein wildes Blut, nun geht sie tief in Sinnen, trMgt in der Hand den Sommerhut und duldet still der Sonne Glut und weiss nicht, was beginnen.
Das macht, es hat die Nachtigall Die ganze Nacht gesungen, da sind von ihrem siiBen Schall, da sind in Hall und Widerhall die Rosen aufgesprungen. Теодор Шторм: Соловей2 И потому, что соловей Пел всю ночь напролет, От его сладкозвучного пения, В этих звуках и отзвуках Лопнули почки на розах. Где ее всегдашнее буйство крови? Всегда резвая, она погрузилась в глубокое раздумье, Держа в руках соломенную шляпу, Тихо терпит палящий зной солнца И не знает, что ей делать. И потому, что соловей Пел всю ночь напролет, От его сладкозвучного пения, В этих звуках и отзвуках Лопнули почки на розах. Развитие ребенка от стадии раннего к стадии позднего детства чаще становилось предметом психоанализа, чем развитие подростка от ранней к зрелой стадии взросления. Это связано с распространенным внутренним страхом (и, может быть, представляет собой эквивалент амнезии раннего детства) вспоминать о трудном, зачастую постыдном и мучительном времени - пубертатном периоде, когда человек порой чувствует себя таким же ранимым, как рак- отшельник, меняющий свой панцирь. По краней мере, опасность самоубийства в этот период так велика, как ни в какое другое время нашей жизни! Это свидетельствует о том, что переход от защищенного тела ребенка к самостоятельному сексуальному телу взрослого представляет собой наиболее глубокий кризис в общем развитии личности. Ведь реализация половой зрелости означает полную перестройку психофизической организации тела и приводит к изменению схем межличностных отношений. Оглядываясь на нашу юность, мы охотнее всиоминаем то время, когда травматический пубертатный переход был уже позади. Точно так же, думая о детстве, большинство из нас охотнее и порой с ностальгией вспоминают именно о более позднем периоде, наступающем после разрушения Эдиповых комплексов и свободном от амнезии раннего детства. В одной из своих работ (POLUDA 1993) я уже останавливалась на том факте, что ранний Эдипов комплекс приносит девочке больше страданий, чем мальчику, поскольку для нее с осознанием факта, что родители представляют собой пару, вступает в силу табу гомосексуальности (или гетеросексуальный порядок половых отношений); т. е. от девочки требуется не только отказ от матери как от данного с момента рождения партнера, но и отказ от женских сексу альных объектов вообще, что способствует идентификации с матерью и мобилизирует смену объектов. В сказках этот процесс отражен мотивами ранней потери доброй матери и страданий от злой мачехи. Параллелей для мальчиков в этом смысле нет. Зрелый Эдипов комплекс, напротив, выражается у девочки более мягко, чем у мальчика, поскольку она никогда так интимно не «обладала» отцом, как матерью, тогда как мальчик только теперь по-настоящему начинает страдать от сексуального отказа от матери. Фрейд констатировал, что девочка в результате отсутствия угрозы кастрации «остается в эдипальной гавани», и выделял у нее регулярную эди- пальную фиксацию, которая в последующем партнерстве предрасполагает женщину к отношениям по образцу дочь- отец.
Я же, напротив, считаю эдипальные фиксации у современной девочки таким же отклонением от нормального преодоления Эдипова комплекса, как и у мальчика. В то время как в патриархальной семье жены, как и дочери, являлись собственностью мужа - единственного правомочного субъекта, сегодняшние матери обладают той же властью применять санкции, что и отцы. Поэтому они могут иначе утверждать свой авторитет и монопольность сексуального права на мужа, а также демонстрировать дочери другую модель отношений между полами. В завершающей стадии Эдипова комплекса дочь признает сексуальные права матери или (пассивно-гомосексуально) подчиняется ей и отказывается от отца как от сексуального объекта в пользу частичной идентификации с ним. Конец Эдипова комплекса связан с упрочением отношений с родителями, которое происходит в результате того, что их неотъемлемость признается как защита и оплачивается отказом от либидиозных претензий, которые переносятся теперь с родителей на собственное поколение. Начинается время игр в «доктора». Во время так называемого латентного периода дети обычно общительны, поскольку конфликты с родителями они уже решили в пользу консенсуса, который обеспечивает им «тылы», и при вступлении в общественную жизнь школы они развиваются экстравертивно. Они производят впечатление детей, довольно стабильно и счастливо погру женных в интенсивные игры и учение, что и остается в наших воспоминаниях об этом времени. Эта экстравертность часто выражается у девочек, например, в жажде приключений и в беззаботной резвости, которая, кроме прочего, отражает идентификацию с оставленным объектом любви - отцом, хотя здесь, конечно, есть индивидуальные различия (см. DORING 1993). Таким образом, я в первый раз коснулась резвости, горячей крови девочки, о которой напоминает стихотворная строка в заглавии моей статьи. В допубертатном периоде, во время роста и начала проявления женских форм перед первой менструацией, психическое состояние беззаботности и детское отношение к родителям преимущественно сохраняются, даже если в игре мальчики и девочки уже начинают отстраняться друг от друга и все больше обращаться к своему полу. Приближающийся пубертатный период ожидается часто с нетерпением как приобретение, без предчувствия связанной с этим потери. Только когда половая зрелость проявляется в менструации, что часто переживается как триумф, в ощущениях девочки постепенно берет верх чувство отстранения, которое сигнализирует утрату близких отношений ее детского мира. Предсоз- нательное «невинное заблуждение» о возможности с помощью сексуально созревшего тела приблизиться к удовлетворению эдипальных желаний начинает рассеиваться и все больше уступает место болезненному отрезвлению, которое подрывает экстравертность резвой девочки и заставляет ее обратиться внутрь себя. Сексуальная сублимация при нежном телесном обращении родителей с ребенком была гарантирована запретом на инцест и границей между поколениями. Созревшее же в половом отношении тело девочки ставит наличие этой границы между поколениями под вопрос, причем часто это происходит неожиданно для остальных. Так, в рамках исследования пубертатного периода, которое я проводила в середине 60-х годов (POLUDA 1970), одна молодая женщина рассказывала, что возвращаясь из туалета, где она обнаружила наступление первой менструации, она увидела младшего брата на коленях у матери и испытала глубокое торжество от того, что не является больше таким ребенком. Когда же некоторое время спустя ее мать по ручила ей впредь самой заботиться о чистоте ее постельного белья, она истерла пальцы до боли, стоя на коленях перед ванной и стирая испачканную кровью простыню. Это воспоминание показывает, как обретение своего собственного лона связано с эдипальным триумфом и отторжением материнского лона; сказочный характер следующей сцены иллюстрирует страдание от потери ребенком материнской телесной опеки, эдипальное чувство вины, а также попытку загладить эту вину, которая как бы повторяет эдипальное подчинение. В 1992 году я писала работу о подростковом возрасте девушки (POLUDA 1992). Для иллюстрации того, что происходит между матерью и дочерью, когда последняя вступает в менструационный период, я привлекла несколько известных сказок (братья GRIMM 1937). Во многих из них девушки до крови ранят пальцы прялкой (Принцесса в Спящей красавице, Золотая Мария в Метелице) и оказываются сброшены в глубокий колодец или погружены в глубокий сон матерью. В результате столкновения между матерью и дочерью, вызы- ванном разрушением границ между поколениями при наступлении половой зрелости дочери, девочка выпадает из своего мира, основы ее прежней действительности рушатся, и она «окукливается» (впадает в спячку) подобно спящей красавице. Этому соответствуют традиционные рекомендации покоя, которые сегодня слышат девушки при наступлении первой менструации, когда их с грелкой укладывают в постель. При появлении крови резвая девочка исчезает. Поэтому в связи с темой «Подростковый возраст и литература» мне и вспомнилось стихотворение Шторма215. Где ее всегдашнее буйство крови? Всегда резвая, Она погрузилась в глубокое раздумье, , Держа в руках соломенную шляпу, Тихо терпит палящий зной солнца И не знает, что ей делать. Впавшую в глубокое размышление девушку, которая растерянно держит в руках символизирующую ее пол шляпу, охватывает незнакомый жар. Во время пубертатного периода в узком смысле, т. е. от «провала», ухода в себя при наступлении первой менструации до нового «расцвета», «выхода в мир» (до того момента, когда она готова вырваться на свободу) в 16 лет, девочка изолирует себя от окружающей среды или от родительских тел, чтобы интегрировать свое созревающее сексуальное тело; т. е. ей необходимо оплакать утрату детства и создать себе переходный мир и эротическую замену. Этой цели служат интимные отношения между подружками в этом возрасте, которые выступают как в качестве переходных объектов, так и в качестве отражающих объектов. При этом подруга становится гомоэротическим объектом интенсивного исследования или служит для своего рода сравнительного анализа при открытии собственной сексуальности. В конце этого процесса девочки дают себе или друг другу новые имена, чтобы маркировать перемену идентичности. Связанную с потерей детского тела и приобретением сексуального тела перемену прекрасно демонстрирует мир сказочных образов. В то время как в сказках легкая моторная деятельность пальцев при прядении216 приводит к кровотечению, в действительности у пубертирующей девочки все происходит скорее наоборот: связанное с менструацией усиленное кровообращение в нижней части живота и сопровождающие это генитальные впечатления призывают к фантазиям и действиям, результатом которых является кровь на пальцах, особенно, если менструирующую девочку отправляют днем в кровать. Из расцветшей девочки выступает кровь; и как раз там, где когда-то пеленала ее мать, она теперь черпает силы для себя самой как для женщины и потенциальной матери и в регулярном обращении со своим развивающимся полом открывает его желания и реакции. В то время как ребенок в латентный период еще живет в либидозном симбиозе с материнским полом как символическим контейнером, менструация сигнализирует своего рода «быстрые роды», переход/выпадение в «другую» реальность собственного органа, который в сказке представлен в виде колодца. Падение вниз является, между прочим, содержанием типично женского пубертатного сна, который исчезает с приобретенной способностью испытывать оргазм, однако может появляться в жизни женщины снова и снова, если происходит ее дальнейшее сексуальное развитие. При этом глубина представляет неизведанные границы собственного органа. В то время как Спящая красавица погружается в сон, как бы окукливается, подобно гусенице, и становится недосягаемой до тех пор, пока внутри нее не сбудется сон о молодой женщине, которая проснется от поцелуя принца и выпорхнет, как бабочка из кокона, сказка Метелица описывает этот процесс внутреннего развития более точно. Отказ от матери как органа или институции и обретение собственного органа, представленное как умелое хозяйственное обращение с печью, яблоней, домом или периной, оказывается успешным у Золотой Марии. Мария-неудачница не справляется с этими заданиями (и не освобождается от пассивно-гомосексуальной зависимости от матери). Ей не удается «отлепиться», что метафорически выражается в вылившейся на нее и прилипшей к ней смоле217. В своем собственном мире (внутри колодца) Мария встречает яблоню, которая грозит сломаться под тяжестью яблок, и печь, которая просит освободить ее от жара. Жар и печь как беспомощная полая форма напоминают нам о символике Шторма, где пылающая девочка неприкаянно, потерянно держит шляпу в руках. Конечно речь идет о том, что девочка, принося облегчение отяжеленной плодами яблоне и чрезмерно натопленной печи, учится помогать самой себе в достижении оргазма. После этого госпожа Метелица обучает Марию искусству взбивать перину и отправляет теперь уже готовую к замужеству девушку назад в мир, который опять должен стать ее миром. Сияя, как богиня весны, Золотая Мария вступает в жизнь и оставляет позади богиню зимы и смерти Метелицу. Ее несчастной сестре, напротив, не удается пубертатный переход от материнской зависимости к новому периоду жизни как молодой женщины. Проявлением неудавшегося развития в конце пубертатного периода служат возникающие психопатологические симп- в колодец - и оказывается в подземном царстве на солнечной лужайке. Она встречает печь, которая просит освободить ее от испекшегося хлеба, яблоню, которая умоляет избавить ее от тяжести спелых яблок, и затем, справившись с этой работой, попадает в дом к фрау Голле (Метелице). Преодолев первоначальный страх, она помогает Метелице по хозяйству, прилежно выполняя данные ей поручения. Одним из таких поручений является вытряхивание перины Метелицы (что вызывает метель в обычном мире). Жизнь у фрау Голле нравится Марии, однако она тоскует по дому, несмотря на те страдания, которые она там испытала. Фрау Голле симпатична эта любовь Марии к родному дому и она награждает девушку: уходя от Метелицы, Мария проходит через ворота, с которых на нее льется золотой дождь (поэтому в сказке она названа Золотая Мария). Мачеха, завидуя богатству Золотой Марии, посылает свою родную дочь проделать то же самое. Однако ленивая Мария не выполняет ни одного из «добрых дел» работящей Марии, и фрау Голле наказывает ее тем, что на пути домой с ворот на нее проливается дождь из смолы (в немецком языке слово «смола» - Pech - обозначает также «невезение», «неудачу», поэтому Pechmarie - одновременно и «измазанная в смоле Мария», и «Мария-неудачница»). (Прим. ред.) томы, например, болезненное стремление похудеть или прямая опасность суицида, которые сигнализируют неудав- шуюся метаморфозу при вступлении в новую жизнь. Символика смерти и возрождения напоминает о ми- фологичности обрядов инициации, к которым, по-видимому, восходит сказка о госпоже Метелице. В главном мифе христианского Запада речь идет также о ритуальном решении конфликта поколений через распятие, смерть и воскресение. Половая зрелость нового поколения связана с разнообразно обусловленным посылом «Умри и стань». Девочка, теряя мать, умирает как ребенок и рождается как женщина, если все проходит благополучно. Этот процесс представляется в сказке как покушение матери на убийство дочери (ср. также, например, с Белоснежкой, которую фигура, символизирующая мать, повергает в глубокий, подобный смерти сон, прежде чем она возродится и выйдет замуж)218. Точно так же первую попытку убийства в мифе об Эдипе совершает его отец Лай219. Комплекс Лая означает, что предсказанное оракулом закономерное опасение быть вытесненным последующим поколением вызывает агрессивные импульсы убить сына. Однако, подобно Эдипу, девочка впоследствии сама все больше ощущает вину (расставания) по отношению к матери и чувствует себя убийцей. Сексуаль ные претензии рождающейся женщины имплицируют претензии на наследство и на собственность старшей или ее «уход в отставку» и смерть. Соответственно потребность родителей обременять своих детей поручениями может пониматься как попытка избавиться от комплекса Лая. То, что конфликт поколений обладает важнейшей экзистенциальной значимостью, доказывает также тот факт, что комплекс Лая и Эдипов комплекс стали темой и в христианском мифе. Мария зачала сына от Бога и одновременно стала Богоматерью (так, Иокаста была матерью Эдипа и зачала ребенка от него). Сын умер по воле отца (комплекс Лая), и в то же время Бог был ра.спят рукой человека (Эдипов комплекс). Христианская идея примирения поколений в результате признания и интеграции собственного порочного желания психоаналитически возвращается к концепции депрессивной позиции Мелани Кляйн. Боль несущего смерть отчуждения между поколениями часто кодируется образом раны, которая нередко ассоциируется с менструацией и симптоматично осмысливается в предменструальной депрессии («мир рушится»), Главными темами подросткового возраста соответственно являются не только потеря детства и призыв «Стань!» как результат обретения сексуального тела, но и непременно связанный с этим призыв «Умри!» как сильное побуждение к убийству, которое испытывают молодые по отношению к прежнему объекту любви и которое может обратиться против собственной личности в форме самоубийства. Например, одной моей пациентке приснилось, что ее дочь попала под колеса машины и умерла. Она ужаснулась этому сну и со страхом призналась теперь, что сама чувствовала себя «раздавленной» внезапно возникшей страстью к некоему мужчине и боялась, что эта влюбленность нанесет ущерб семейным отношениям. Она вспомнила вдруг о панике, которая охватила ее в детстве, когда в колодце световой шахты была обнаружена сделанная ее матерью и брошенная в колодец самой девочкой кукла, уже полусгнившая. Подобно тому как в сказке мать толкает дочь в колодец, девочка в данном примере сбросила в могилу кук лу как представительницу матери, когда (как мы можем предположить) ее к этому побудила страсть к отцу. Этот поступок предстает как греховное падение, в котором девочка сталкивается с желанием и агрессией своей собственной ямы (шахты): возбужденный женский половой орган, так же как и фаллос, заключает в себе как код сексуальности, так и код агрессии. В подростковом возрасте речь идет об опасной и могущей закончиться неудачей попытке еще неопытного Я, созревшего в половом отношении, интегрировать свой потенциал влечения в новые, придуманные им самим модели. Под потенциалом влечения я понимаю двухполюсный континуум либидо и агрессии. При этом успех попытки не в последнюю очередь зависит от достаточной интеграции агрессии или образования необходимой для отделения от родителей агрессивной потенции. Могила или преисподняя играет важную роль и в другом варианте мифа о Метелице (Голле) - мифе о Деметре220. Ее дочь также оказывается во власти шахты. Однако если госпожа Голле сомволически репрезентирует смерть лишь как один из ликов триединой богини вегетации дохристианских мифов и сама властвует в подземном мире, то Деметра лишена этой власти, которая отдана теперь Аиду, богу-муж- чине. Это напоминает мне вышеназванную пациентку, которая в своем сне потеряла дочь, когда влюбилась, т. е. утратила контроль над своими «нижними этажами». Мать и дочь теряют друг друга, если одна из них влюбляется; если одну из них покоряет мужчина, то это означает «смерть» другой. Таким образом, Метелицу мы можем понимать как первичную богиню в первой фазе подросткового возраста (в пубертатном периоде), а противоборствующую с Аидом Деметру - как богиню второй фазы подросткового возраста в узком смысле. В пубертатном периоде речь идет о противоборстве дочери с ее первым объектом любви - матерью; в подростковом возрасте - о противоборстве дочери с ее вторым объектом любви - отцом. Динамику «Умри!» и «Стань!» я передала в заглавии данной статьи «Уход в себя и выход в мир». Хотя девочка уже прошла решающие этапы развития, тем не менее, когда она вступает в пубертатный период, с приходом первой менструации она впервые испытывает нечто подобное внезапному провалу; разрыв в прежней непрерывности, падение внутрь себя. Это потрясение вызывает состояние оцепенения, девочка как будто застывает и прислушивается к внутреннему процессу, который начинается внезапно и напоминает трескающиеся почки распускающихся роз. Такое состояние будет сходным образом повторяться и в дальнейшие поворотные моменты развития женщины, когда в этом развитии будет делаться необратимый шаг вперед. Немецкий психоаналитик Марина Гамбарофф (GAMBAROFF 1984) обозначила этот процесс падения внутрь себя, который требует терпения и понимания, как имплозию221 и этим понятием подчеркнула его оргазменное значение. Разумеется, все эти обозначения указывают на физический акт лишения девственности, которому предшествует как раз то потрясение, которое Шторм, собственно, и хотел описать в своем стихотворении и которое маркирует следующий шаг в равитии девушки. Даже если распускающиеся розы и кровь в тексте напоминают о менструации, то в качестве доминирующей темы мы слышим соловья. Девочка потрясена пробуждением своего желания и в растерянности и в беспомощности «не знает, что ей сделать»: И потому, что соловей Пел всю ночь напролет, От его сладкозвучного пения, В этих звуках и отзвуках Лопнули почки на розах. Если в пубертатном периоде речь шла об утверждении генитальности, то в подростковом возрасте речь вдет об объекте (любви), который должен быть найден в звуках и отзвуках. Теперь на очереди оказывается отец, причем во многих отношениях: в смысле инцестного желания дочери, в смысле его собственного инцестного желания (поскольку в отношении к дочери отец воспроизводит свой собственный Эдипов комплекс), а также в смысле исторического решения, которое примиряет запрет инцеста и желание, когда отец выдает дочь замуж. Отец приближается к дочери в образе мужчины, на котором он остановил свой выбор, а она обнимает этого мужчину, представляющего для нее отца, и таким образом, по выражению Фрейда, заходит в эдипальную гавань. В результате «все остается в семье», опасное наступление сексуальности дочери и связанный с этим уход в мир компенсированы. С ее подростковым возрастом быстро покончено. В сказке о принце-лягушке222, например, отец настаивает на выполнении обещания непокорной царевны выйти замуж, в другой сказке отец в гневе на непокорность дочери отдает ее первому попавшемуся нищему (Король Дроздобород). Только в одной сказке братьев Гримм (Allerleirauh) инцестное давление, которое выражается в нетерпении отца, открыто дискутируется, и сопротивление дочери таким образом легитимируется. В этой сказке король хочет сам жениться на своей дочери; она ставит ему условия, как это принято в отношении к жениху, а когда он их выполняет, она убегает и прячется в большом лесу. Следующее предложение я хотела бы процитировать: «И случилось так, что король, которому принадлежал этот лес, был там на охоте.» Означает ли это, что лес принадлежал отцу девочки, или там охотился другой король? Как бы то ни было, дочь находят, отправляют на кухню короля, и когда он узнает желанную женщину по тому, что она готовит суп вкуснее, чем повар, он справляет свадьбу. Связанная с переходным возрастом свобода действий девочки в отношении развития своих собственных представлений в сказке ограничена, а очевидность патриархальной картины мира, напротив, велика. Подобное впечатление создает атмосфера известного случая лечения Фрейдом молодой Доры223. И здесь нетерпеливая фигура «отца» давит на сексуальность «дочери», и здесь ее свобода действий в отношении развития собственного понимания и собственных планов ограничена, и здесь очевидность отцовского права велика. Отрывки из анализа истерии (FREUD 1905) описывают типичную драму между ущемленным отцом и непокорной дочерью, которые борются друг с другом, что по внутренней логике в конце концов ведет к разрыву. Динамика этого анализа истерии кажется мне прообразом происходящего в переходном возрасте процесса между отцом и дочерью, в котором с усилившейся страстью воспроизводится Эдипов комплекс (POLUDA 1992а). К моменту лечения Доры старшей дочери Фрейда Матильде могло быть 13 лет; именно по отношению к Матильде за два года до этого Фрейд обнаружил инцестные желания в результате анализа одного сна, о чем он написал Флису (31.5.1897)224. Тот факт, что позднее, став бесплодной в результате болезни, Матильда потеряла ценность в глазах отца, связан, возможно, с преодоленным эдипальным чувством вины с его стороны. Соловей Шторма напоминает, однако, и о трагической попытке Джульетты через любовь к Ромео преодолеть инцестные семейные связи и противостоять велениям отца. Менее трагичную, однако вполне сравнимую, динамику мы можем наблюдать сегодня на примере страстных споров, которые девочки в переходном возрасте ведут с их разгневанными отцами (например, о том, когда они вечером должны быть дома). Стремление девочки со всей силой отстоять свою первую любовь против воли родителей можно интерпретировать как компромисс из прогрессивных и регрессивных тенденций. С одной стороны, девочка решается на конфликт с отцом и пытается осуществить прорыв к самоопределению, с другой стороны, ее безусловная решимость ни перед чем, даже перед смертью, не останавливаться, возможно, отражает перенос образа отца на возлюбленного, дающий возможность противостоять запрету на инцест. Именно тогда, когда борьба против отца ведется особенно страстно, в ее основе часто лежит особенно интенсивная связь. Однако обычно свобода действий в женском подростковом возрасте сводилась до альтернативы любить с одобрения отца или без такового. И этой любовью подростко вый возраст по большей части уже заканчивался; эта любовь, по крайней мере, если она сексуально удовлетворялась, определяющим образом сказывалась на всей последующей судьбе женщины, независимо от того, выходила она замуж или была покинута с ребенком. (И, напротив, можно представить себе, как протекало бы развитие Гете, добейся он Лотты или Фридерике!225) Предоставленная сегодня молодым женщинам возможность не связывать себя сразу первой любовью, а в течение продолжительного подросткового периода развиваться в различных любовных связях, освобождаясь от привязанности к отцу, является непревзойденной культурной редкостью. Одновременно с этим до сих пор часто проявляется склонность во время позднего подросткового возраста вступать в связь на всю жизнь. Когда я открыла стихотворение Шторма в изданной в 1961 г. антологии Немецкие стихотворения от истоков до современности (Deutsche Gedichte von den Aufangen bis zur Gegenwart), я нашла фразу «Sie war doch sonst ein wildes Blut» («Где ее всегдашнее буйство крови?»), приведенную мною в названии данной статьи, которая была искажена следующим образом: «Sie war doch sonst ein wildes Kind» («всегда резвый ребенок>>). И это несмотря на следующие рифмующиеся с Blut слова Hut, Glut. Эта ошибка не была обнаружена вплоть до последнего издания, во всяком случае, она не была исправлена. Даже если мы не знаем, кто ее допустил, я убеждена в том, что это был мужчина, который превратил «кровь» девочки в «ребенка». Связанная с женским полом кровь не только табуируется в связи с девственностью, как показал Фрейд (FREUD 1918), но и вообще легко вызывает у мужчин страх вины из- за агрессивных сексуальных импульсов, прорыв которых мог бы привести к социальным катастрофам. Страх травмировать, однако, тесно связан со страхом быть травмированным или со страхом кастрации, который охватывает мальчика, когда он обнаруживает отсутствие пениса в женских гениталиях, как показывает Фрейд на примере ужаса перед головой Медузы. Тот факт, что Медуза первоначально была красивой, а также сходство вызываемого ею оцепенения с эрекцией указывают также на глубокую связь между страхом и желанием при столкновении полов. Таким образом, создается впечатление, что выражение «горячая, буйная кровь» провоцирует и страх не устоять перед женской чувственностью, безграничной в фантазиях мужчины; он боится, что эта чувственность лишит его контроля, затянет в водоворот и поглотит. Ошибка/описка, которая низводит кровавую правду молодой женщины к нейтральному в половом отношении ребенку, связана, вероятно, с патриархальной традицией обращения со зрелой женской сексуальностью, которое полно страха и стремления защититься. [...] Желание установить отношения полов по типу отец- дочь (ребенок) и оградиться от взрослой феминности как от болезни определяется потребностью обоих полов в симбиозе. Оно отражает нарциссическое сопротивление против индивидуации, дифференцированного развития (или против страха смерти и потерь, связанного с представлениями о бренности всего сущего) и автономного столкновения с господствующей культурой и ее нормами. Однако если по отношению к мужчине традиция предъявляет высокие требования и способствует его взрослению, то женщинам в их развитии было сложнее, поскольку их соблазняли и вынуждали ощущать себя требующими опоры детьми, а не самостоятельными субъектами. Соответственно их кровь как выражение женской потенции и символ страдания табуировалась, чтобы пощадить мужской нарциссизм и избавить мужчин от страха вины. Аналогично христианский миф об отце и сыне определяет кровь как шифр страдания и жертвоприношения, что, возможно, соответствует смещению и присвоению мужчиной женской потенции. Фрейд в соответствии с представлениями о позиции женщины как ребенка по отношению к суверенному мужчине, господствовавшими в его время, говорил о прерванном развитии молодых женщин по сравнению с их мужьями, которые казались ему относительно молодыми и нацеленными в будущее. Я думаю, что эта блокада в развитии женщины возникает за счет «эдипальной гавани», в которой женщина остается, если она идентифицирует мужчину с отцом и воспроизводит семью без опыта длительного подросткового периода или психосоциального моратория. Этот мораторий необходим для того, чтобы освободиться от отцовского авторитета, критически подойти к отцовской культуре и приобрести социальное самосознание в процессе профессионального становления, которое обеспечило бы ей доступ к общественной жизни и финансовой независимости. Если в процессе пубертатного периода речь шла о решении «отрицательного» Эдипова комплекса, или преодолении зависимости от матери и интеграции половых органов, то в процессе подросткового периода речь идет о решении «положительного» Эдипова комплекса, или преодолении зависимости от отца и замене отца, с одной стороны, не-инце- стными объектами любви, а с другой стороны, реальным отношением к обществу, которое вселяет в молодую женщину самоуважение, дает ей как ценной рабочей силе средства на жизнь, наполняет ее жизнь смыслом и предоставляет ей место в сообществе самостоятельных субъектов. В этом процессе, однако, она в большой степени зависит от общественной реальности ее окружения (как, например, показывает неравная оплата работы мужчин и женщин). Преодоление женского Эдипова комплекса, которое имплицирует конфронтацию с отцом, лишение отца его мужской сексуальности и перенос ее на ровесников (в рамках Peer-группы)226, а также становление женщины как по литически равноценного субъекта, пожалуй, только сегодня перестало быть исключением. Только в случае действительного решения Эдипова комплекса можно говорить об успешном завершении подросткового периода, а не бегства от него с помощью раннего брака. Это открыло бы молодой взрослой женщине возможность быть верной себе самой, реорганизовать свое сверх-Я и найти новые перспективы развития. Для этого, однако, требуются как внешние правовые условия и облегчение контроля над беременностью, так и внутренние шаги в познании собственной потребности подчиняться и действительного эдипального желания по отношению к идеализированному отцу. Последнее представил, например, Клейст в Амфитрионе, где Алкмена выдыхает ее знаменитое «Ах!», когда она понимает, что спала с отцом богов Зевсом в обличии любимого мужа227. Так же как наступление менструации и возникновение сексуального вожделения, осознание сексуальной фиксации на отце может стать поводом и генератором понимания себя, преображения и дальнейшего развития в процессе поиска женской идентичности. В качестве примера такого процесса познания и отхода от эротической фиксации на отце я бы хотела привести сон одной пациентки: «Она идет по лугу в направлении лесистого склона и чувствует, как будто на нее смотрит сыч. Внезапно сзади ее подхватывает огромный птицебог и уносит ее в воздух. В то время как он в диком полете несет - ся с ней через лес, где с визгом взлетают гарпии228, она испытывает опьяняющее чувство счастья. Затем пти- цебог приземляется с ней на поляне, где происходит культовое действо. Там лежит раненая (в результате попытки самоубийства?) девочка, а группа людей старается оживить какого-то молодого человека наполовину зарытого землей. На мгновение пациентку охватывает страх, что эти люди отдадут ему жизнь девочки; однако его воскресение сопровождается ее спасением». «Внезапно пациентка узнает, что ее бог только один единственный раз может позволить себе.интимность такого полета с человеком и теперь покидает ее. В отчаянии она пытается предотвратить потерю: для этого ей нужно выпить из специального маленького сосуда воду, смешанную с пеплом сожженного ворона. Этого сосуда она, однако, не может найти, времени остается мало, и в отчаянии она берет другой сосуд. Теперь она видит перед собой жениха с головой ворона, который громко смеется над ней и удаляется. Затем молодая пара с поляны вместе с богом и еще одной женщиной начинают удаляться и, держа друг друга за руки, цепочкой исчезают в какой-то лавке. Пациентка бежит за ними вверх по лестнице, наверху пустые вольеры, их ; чистят, вокруг летают перья. Когда она видит, что все t четверо вылетают в открытый люк крыши, она с отча янным плачем бросается на шею полной уборщице». Подобно Ганимеду, пациентку во сне увлекает обоготворенный отец. Раненая/лишенная девственности девочка предпочитает вознестись в небеса, чем отдать свою жизнь чужому молодому человеку; однако группа людей оживля ет молодую пару. Пациентка пытается противостоять мирским законам (трансцендировать мир посредством принятия пепла), однако она вынуждена признать, что не обладает нужным ее богу сосудом/органом. Бог же исчезает с достойной его женщиной в другой мир и тем самым дает ей понять, каковы правила соединения по парам в цепи поколений. Пациентке остается ощущение смехотворности ее эдипального вожделения, любовной тоски по потерянному отцу и попытка найти утешение у доэдипальной фигуры матери, которая, как уборщица, ставится явно ниже возвышенной эдипальной фигуры отца. Пациентку и меня особенно заинтересовали «Умри!» и «Стань!» на поляне. По поводу ранения девочки у нее возникли такие ассоциации, как полные страха доор- газменные сны с падениями, характерные для пубертатного периода, возникающие в это время побуждения к самоубийству, а также менструация и лишение девственности, но прежде всего раны, которые ей нанесла любовь: разочарования, обиды, отторжения и потери. «Молодой человек, - говорила она, - поднимается из земли как росток из проросшего зерна!» Тот факт, что группа людей больше интересуется его становлением как мужчины (эрекцией), чем кровью девочки, напомнило ей о том, что женщины должны всегда жертвовать собой, но что признание и любовь за жертву получают скорее мужчины. Так, по мнению пациентки, Иисус несет на себе раны девочки из ее сна, и ему, как и воскресшему молодому человеку, отдается предпочтение Бога и мира. (Фантастическое ассоциативное соединение эрекции, становления мужчиной, обряда инициации, воскрешения, божества вегетации, Иисуса Христа и соперничества полов!) Так пациентка подошла к теме своих отношений с братом, а в связи с дальнейшим ходом сна ей на ум пришла сказка о семи воронах. В ней девочка избавляет своих братьев, которых проклял ее отец, заботившийся лишь о своей единственной дочери. (Для этого ей приходится отрезать себе палец и вставить его вместо ключа в замок. В данной сказке, в отличие от других, отец отдает предпочтение дочери, а она производит акт спасения своих соперников. Жерт вуя своим пальцем/кастрируя себя, она открывает путь для ключа в замок, т. е. для любви между полами.) Во сне, однако, речь идет не столько об обеспечении гетеросексуальности путем преодоления соперничества между полами, сколько о преодолении «невозможного» (инцестного) желания, которому свойственна смертельная безусловность. Посредством принятия пепла пациентка хотела бы иметь возможность иметь сношения с богом в другом мире. Жених с птичьей головой напомнил пациентке также о египетских богах и браках между братьями и сестрами среди фараонов. Цепь обеих улетевших пар она интерпретировала следующим образом: она была исключена из сексуальной любви сначала ее родителей, а потом и ее брата, который ушел вместе с ее лучшей подругой. Однако ей приносит облегчение выплакаться мне «обо всей этой истории. [...]» Визжащие гарпии, которые сопутствуют любовному счастью пациентки в полете с ее кумиром, напоминают визг сегодняшних тинейджеров на рок-концертах, когда они беснуются в экстазе преклонения перед своими идолами. Комнаты девушек зачастую обклеены портретами их «звезд», которые бессознательно коннотируются с отцом, с создателем, давшим им жизнь и носившим их когда-то на руках. Путь от созданного в мечтах бога к не-инцестному возлюбленному-ровеснику отражает, например, ответ одной семнадцатилетней девушки, которую я спросила, кого из двух молодых людей, о ком я не раз слышала в течение двух последних лет, она любила больше (К. или Н.). «Конечно, Н.! - сказала она. - Его я действительно любила! От К. я была в восторге, как от Бон Джови, например! К. был такой крутой и недоступный, казался таким совершенным, что я смотрела на него с восторгом. Когда же он вдруг стал ко мне привязываться, все для меня было кончено! С Н. все было по- другому!» Однако не только дочь идентифицирует отца с богом или с Создателем, но и сам отец, как показывает, например, миф о Пигмалионе, не свободен от искушения такой иден тификации. Кажется, что иногда именно такое сравнение с богом доставляет отцу особенное удовольствие и толкает его на инцест. Так, одна пациентка рассказывала мне, что отец, прежде чем склонить ее к инцесту, прочитывал ей многочисленные пассажи из Библии, в которых подтверждались права отца, практически «крепостная» зависимость ребенка и его долг подчиняться воле бога. В течение инце- стной связи, которая длилась многие годы, этот отец должен был все время усиливать привлекательность неограниченной власти, вплоть до власти над жизнью и смертью, угрожая дочери во время полового акта стилетом и, наконец, пистолетом. Криминальную патологию этого отца я усматриваю в том, что он претворил в жизнь нечто, что нормальные отцы (и дочери) сознательно или бессознательно представляют в своих фантазиях как выражение конфликта поколений (здесь как вариант комплекса Лая, перенесенного на дочь). К этому разряду относится и легенда о святой Вильгефортис229, которую отец приказал распять (BRAUN 1992), или Эмилия Талотти Лессинга230. При этом пьянящее чувство наслаждения мужской властью соответствует пьянящему чувству наслаждения женской зависимостью [...]. Власть и зависимость кажутся мне при этом наркотиком, который заглушает страх перед конечностью бытия, потерей и смертью, страх, возникающий как результат развития и выхода из первичных семейных связей. В истории инцест также связан с властью, позволяющей игнорировать любые законы, и предстает как вершина тирании (например, у Антиоха, который не остановился даже перед своей дочерью) или как привилегия господства (например, у фараонов, которые пытались воспротивиться смерти также при помощи пирамид). В этой связи мне показалось любопытным сообщение Джейн Гудолл (GOODALL 1991) о группе шимпанзе, в которой самцы обычно не вступали в сексуальную связь с матерями. Только один раз она наблюдала, как альфа- самец, достигнув неограниченной власти, пытался «абсолютизировать» ее посредством совокупления со своей матерью. Прежде чем продолжить, я хотела бы последний раз обратиться к Шторму. Может быть, в ошибке, допущенной при публикации его стихотворения, сыграла роль и та атмосфера, которую оно передает. В связи с этим я без комментариев процитирую подпись под иллюстрацией из опубликованного к 75-летию Теодора Шторма издания: «Берта фон Бухан была первой любовью Шторма: на Рождество 1856 года он первый раз увидел растущую без матери десятилетнюю девочку в Альтоне и, необычайно восприимчивый к полудетской привлекательнос- ! ти юных девушек, сразу оказался во власти чар этой по- лусироты. Семь лет спустя он “со смертельным страхом” просил ее руки - напрасно, поскольку Берта и ее приемная мать были возмущены полным безверием Штор- ма231[...]. “Любовь” - писал он Констанце, - это кровная связь, и она может наводить демонический ужас, если не сумеешь сделать ее божественно красивой”». Исторические условия для развития девушки в подростковом возрасте изменились. Если раньше первая любовь (о которой отец в большинстве знал) или первая сексуальная связь заканчивалась браком и беременностью, то сегодня молодые женщины не чувствуют себя обязанными хранить верность своей первой любви или умирать, если любовь терпит фиаско (как Джульетта или Русалочка в сказке Андерсена). Они могут вступать в разные любовные связи, раскрываться и познавать себя в них, при этом не упуская из виду и своего профессионального становления. В качестве примера я могла бы привести молодую женщину, которая в середине 80-х годов достигла совершеннолетия, затем поселилась со старшим ее лет на восемь и уже имеющим высшее образование мужчиной в сельской местности и чувствовала себя счастливой до тех пор, пока не сдала экзамены на аттестат зрелости и не закончила профессиональное обучение: он хотел жениться и иметь детей, а она хотела получить высшее образование, что после долгих споров привело к разрыву. Несколько лет спустя он писал ей словами Эриха Фрида232: «Без тебя моя жизнь была бы проще, но это была бы не моя жизнь!» Как мне кажется, и для этой молодой женщины, которая придает огромное значение своей профессиональной квалификации, при этом вступая в многочисленные любовные связи, жизнь была бы проще без этого разрыва, но это была бы не ее жизнь. Для этого, однако, необходимо отодвинуть желание иметь детей, что переживается достаточно проблематично, ведь это желание является сигналом завершения подросткового возраста Женщины сегодня рожают детей все реже и позже (среднестатистический возраст рожающих женщин сдвинулся с 20-22 лет до 28-30 лет), а кроме того, все чаще лишь при обеспеченной карьере - ближе к сорока годам. (Последний факт, между прочим, заставляет вспомнить о крайне длительном развитии мужчины в древнем Риме, где переход от Adolescentulus к Vir происходил лишь к сорока годам.) Мне кажется, естественное завершение подросткового возраста достигается посредством реализации способности к продолжению рода, в результате которой и происходит становление взрослым. Таким образом беременность означает опять же разрыв с привычной экстравертностью и вызывает такое же внутреннее потрясение, как для Марии встреча с принесшим благую весть ангелом. Становление матерью связано с физиологическим отходом от повседневности и обращением в себя для осознания собственной истории, а также с усиленной чувствительностью к процессам собственного организма и к восприятию растущего ребенка. Если мы обратимся к работе Винникотт о ранней стадии материнства233, станет ясно, что необходимо снова осуществить падение в колодец и проделать работу по открытию и преобразованию себя, чтобы начать жизнь с новым человеком. Поскольку в продлении рода участвуют оба партнера, необходимо, чтобы они совместно пережили беременность и справились с нею, в результате чего их сфера интимных отношений углубляется и расширяется, настраиваясь на новую схему - между тремя субъектами. В нашей культуре инициатива исходит скорее от женщины, в то время как мужчина часто нуждается в ободрении. Этот процесс может иметь для мужчины такие же экзистенциальные последствия, как и для женщины. В ходе того, как партнеры превращают друг друга в отца и мать и при этом окончательно от казываются от своих инцестных фиксаций, их любовь может достичь такой глубины, что они станут незаменимой и относительно стабильной парой. Напротив, психоаналитики знают, как часто распад брака восходит к неудачному совместному переживанию беременности, неудачному, прежде всего, по мнению женщины. В середине 60-х годов, т. е. еще до студенческих волнений 68-го года, до начала нового женского движения, я, используя метод глубинной психологии, исследовала протекание пубертатного периода и подросткового возраста у студенток. Я обнаружила, что все они переживали конфликт с своим затянувшимся подростковым возрастом. Если сегодня молодые женщины откладывают брак и беременность, то тогда молодые женщины были вынуждены выбирать между «женским» путем, а это означало замужество и детей, или «мужским» путем, что означало получение высшего образования и профессиональную карьеру. Их матери не получили высшего образования, в лучшем случае имелась незамужняя тетя, которая стала врачом или учительницей. Эти молодые женщины выбирали учебу, поскольку они хотели получить право голоса и возможность участвовать в принятии решений, а также избежать финансовой зависимости, характерной для их матерей. Они принимали только что появившиеся противозачаточные таблетки, поскольку боялись беременности как кастрации их суверенности и возврата к несамостоятельному существованию. В то же время, несмотря на сексуальные связи, бездетная жизнь тоже создавала ощущение кастрации, которое они часто описывали как «засушенность.» Их попытки найти новые пути как при помощи отказа от секса, так и при помощи смелого удовлетворения влечений, с трудом укладывались в признанные модели и давали повод для приписывания им идентичности «синего чулка», «холодной карьеристки» или «опустившейся потаскушки». Это толкало их на возвращение к модели матери и опять воспринималось как роковая подчиненность. Поэтому так важна была Симон де Бовуар и ее борьба против засасывающей силы любовного плена, поэтому так важно было женское движение, и поэтому оно вызвало такой резонанс. В качестве примера крайне проблематичного протекания подросткового периода в упомянутое время я бы хотела в заключение обсудить сон ученицы выпускного класса К., который я услышала во время проводимых мною тогда исследований. Этот ночной кошмар, как мне кажется, наглядно демонстрирует обусловленное неврозом неудачное решение задачи подросткового возраста, а именно создания такой модели интеграции выросшего сексуального и агрессивного потенциала влечения, чтобы стало возможным освобождение от родительской семьи и самостоятельное существование в обществе в качестве молодой взрослой женщины. Вот этот сон: «По дороге из дома в город К. окружает вырвавшееся стадо диких зверей, которые выглядят как лошади * с головами диких свиней или носороги Ионеску, и один зверь нападает на нее. Затем она оказывается в другом мире. Теперь она заключена в лагере тоталитарного режима, управляемом мужчиной, который контролирует границы, объезжая их на локомотиве. Ее определяют к женщине-врачу, к которой у нее в скором времени развивается нежное отношение и которая затем хочет с ней бежать; когда приходят два палача, чтобы забрать К., женщина-врач идет с ними, чтобы их отвлечь. Между тем К. замечает у забора гомосексуальную пару, взывающую о помощи, которую после этого кладут на рельсы и переезжают. Затем она наблюдает свободное парение монашки, которая с молитвенной песней возносится над забором ‘ и рельсами; К. спонтанно бежит за ней и убегает с монашкой на другую сторону. Однако она испыты- : вает чувство вины по отношению к женщине-врачу и идет вдоль лагерного забора с внешней стороны, чтобы найти ее; женщина-врач подходит к забору и тянет К. через дыру назад. Теперь она приводит ее в свое бюро, выписывает ей официальные отпускные документы, обнимает и целует ее на прощание и говорит ей об опасности привокзальных кварталов: там ее могут снова поймать и привести обратно. Ос- вобожденная К. собирается в путь, чувствуя себя при этом опустившейся и неуверенной в правильности выбранного ею направления. Овчарка приближается к ней, она не может избавиться от собаки, которая Г кусает ее, К. снова оказывается в лагере». Сон свидетельствует о страхе, вызванном приближающимися экзаменами на аттестат зрелости (отпускные документы) и желанием девочки выйти в свет/город, страхе не выстоять одной и впасть в зависимость. Женщина-врач является смешанной фигурой из матери, учительницы и врача-чиновницы (к которой она должна была пойти на обследование перед экзаменом по физкультуре). Молодой женщине не хватает агрессивной потенции для того, чтобы отграничиться как от того, что находится позади, т. е. от претензий родителей, так и от того, что находится впереди, т. е. от сексуальности, жертвой которой она боится стать. Ее сексуальный страх «скатиться в грязь» бросает ее обратно в лагерь, в империю родителей, которой управляет отец, а мать является его приспешницей, гарантируя, однако, нежность, гомосексуальную подстраховку и эдипальную защиту, а также предлагая в качестве модели отношений руководство. Гомосексуальное решение наказывается уничтожением, и таким образом К. пытается найти выход в сексуальном воздержании с монашкой, однако терпит поражение из-за вины расставания или от нерасторгнутой эротической связи с матерью, а также от бессознательной сексуальной зависимости от отца. В конце страх перед гетеросексуальностью, с которой она связывает бесчестие и подчинение, а также ее недостаточная ориентация делают ее такой же беспомощной, как в начале. Не имеет ли этот сон структурное сходство со сказкой о госпоже Голле? Здесь девочка также оказывается в другом мире, «пассивно-гомосексуально» опирается на фигуру матери, не может освободиться, как Мария-неудачница, и упускает свой путь к новой жизни и к сексуальности молодой женщины. Обследование К. у психолога произошло через год после сна. К тому времени она начала изучать психологию и попыталась решить свою проблему через фригид ность. Она составила коллаж, чтобы выразить, что она чувствует себя как предметы, выброшенные на берег нового мира после крушения старого или как торс с разбитым низом, который мечтает о том, чтобы стать цельным сексуальным телом. Мотив кастрации указывает, с одной стороны, на центральное место агрессивности в становлении женской идентичности, которая кодируется как похищение материнского полового органа и ведет к страху перед расправой, а также к гомосексуальным желаниям обретения недостающего. С другой стороны, этот мотив указывает на главную проблему подросткового возраста, а именно приобретение собственного сексуального тела, что может вызвать сопротивление со стороны отца. Собственная сексуальность только тогда может осознаваться как легитимная, когда зависимость от родителей преодолевается в пользу селективной идентификации с обоими и происходит успешная интеграция в мир. [...] Перевод Элины Майер В оригинале V Eva Poluda: Sie war doch sonst ein wildes Blut... Einbruch und Aufbruch in der weiblichen Adoleszenz. In: Adoleszenz. Hg. von Ortrud Gutjahr. Wttrzburg 1997 (= Freiburger literaturpsychologis- che Gesprache, Band 16), S. 9-25.
<< | >>
Источник: Шоре Э. Пол. Гендер.. Культура. Немецкие и русские исследования. 2009

Еще по теме Ева Полюда «ГДЕ ЕЕ ВСЕГДАШНЕЕ БУЙСТВО КРОВИ?» ПОДРОСТКОВЫЙ ВОЗРАСТ ЖЕНЩИНЫ: «УХОД В СЕБЯ И ВЫХОД В МИР:

  1. Перевод на другую работу беременных женщин и женщин, имеющих детей в возрасте до полутора лет
  2. Этот опасный подростковый возраст
  3. Лидерство в подростковом возрасте
  4. Уголовная ответственность работодателя за необоснованный отказ в приеме на работу или увольнение беременной женщины или женщины, имеющей детей в возрасте до 3 лет
  5. НЕОБОСНОВАННЫЙ ОТКАЗ В ПРИЕМЕ НА РАБОТУ ИЛИ НЕОБОСНОВАННОЕ УВОЛЬНЕНИЕ БЕРЕМЕННОЙ ЖЕНЩИНЫ ИЛИ ЖЕНЩИНЫ, ИМЕЮЩЕЙ ДЕТЕЙ В ВОЗРАСТЕ ДО ТРЕХ ЛЕТ (ст. 145 УК РФ).
  6. Фигура «Адам и Ева»
  7. § 6. Отсрочка отбывания наказания беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей
  8. Льготы, гарантии и компенсации беременным женщинам и женщинам, имеющим детей
  9. § 7. Отсрочка отбывания наказания беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей
  10. § 8. Отсрочка отбывания наказания осужденным беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей
  11. Насколько важен подростковый период
  12. 1. Возраст Земли и Солнечной системы. Абсолютный и относительный возраст. Геохронологическая шкала.
  13. Запах крови
  14. Характеристика подростковых криминогенных групп
  15. 2. МИР ДЖАФАР И МИР КАСИМ
  16. Нет общей крови у тебя с Полибом.
  17. Психологические изменения в подростковом периоде