<<
>>

Военный склад ума: становление личности офицера


Практически все специалисты, занимающиеся компаративными исследованиями элитных групп, признают особую значимость семейной среды не только на начальном этапе формирования сознания, но и в последующей служебной деятельности офицера.
По образному выражению известного культуролога Г. Д. Гачева, “национальная природа и дух питают интеллект и воображение своих детей, снабжают особыми архетипами, оригинальными интуициями, неповторимыми образами, странными ассоциациями”27.
Из послужных списков офицеров обычно можно почерпнуть довольно скупые сведения касательно деталей социального происхождения и семейного воспитания будущих военачальников. Запись “из дворян Н-ской губернии” оставляет открытым вопрос о “качестве” самого дворянства, особенно в отношении офицеров Генерального штаба28. Кроме того, некоторые косвенные анкетные
сведения, например, упоминание об обучении в Пажеском корпусе или престижных военных училищах (Николаевском кавалерийском, Михайловском артиллерийском, Павловском пехотном, Николаевском инженерном, 1-м и 2-м Константиновских и др.) позволяют определить примерный общественный статус и имущественное положение семьи, доминирующую роль в которой на протяжении периода взросления будущего офицера играл отец — как правило, профессиональный военнослужащий, занимавший командные должности в армии или сфере государственного управления.
Дневники и мемуары современников событий 1900-х гг. наполнены описаниями “дворянских гнезд”, из которых “вылетали в большую жизнь” юноши, становившиеся кадетами военно-учеб- ных заведений29. К традиционным особенностям “микроклимата” дворянских семей, независимо от благосостояния, можно отнести атмосферу любви и уважения родителей друг к другу, обычно царившую там; тесные дружеские отношения между братьями и сестрами, продолжавшимися всю жизнь; неукоснительное соблюдение дней рождения, других общих для семьи памятных дат, религиозных праздников; совместное чтение произведений художественной литературы обычно по вечерам; регулярные поездки за город, а также, если позволяли средства, туристические путешествия по России и за рубеж.
Все это формировало у детей и подростков такие черты духовного склада, как привязанность к семейному очагу, “малой родине”, священным традициям предков. Одновременно присутствие в большинстве состоятельных дворянских семей подданных других государств (как правило, Франции, Германии, реже Великобритании), выполнявших функции гувернеров-воспитателей, способствовало приобщению дворянских отпрысков к общеевропейским культурным ценностям. Причем в ряде случаев, по мнению современников, этот процесс носил излишне космополитическую направленность. “С XVIII в. представители высшего класса России за несколькими исключениями вели образование и воспитание своих детей так, что все западное, европейское должно было стать им ближе всего русского, — писал в “Задачах русской армии” А. Н. Куропаткин. — Окруженные гувернерами-иностранцами, дети наших вельмож прежде всего выучивались иностранным языкам, затем русскому. Было время, когда говорить по-русски с иностранным акцентом было признаком хорошего тона” .
И все же искренний патриотизм, вмещавший глубокое почитание монарха и канонов православия (за исключением приверженцев других конфессий, например, лютеран), привитый молодым
офицерам с “младых ногтей”, оставлял место проявлениям снис- ходительно-высокомерного отношения к иным странам и народам Европы, живущим, с точки зрения представителей российской военной элиты, излишне практично, бездуховно, “не по-христиански”.
Исторические корни такого восприятия в России романогерманской католическо-протестантской инокультурной среды лежат в средних веках, когда Флорентийская уния и падение Константинополя на фоне внешнеполитических успехов Москвы привели к тому, что, по справедливому замечанию видного православного богослова А. Шмемана, “взлет национально-религиоз- ного сознания обернулся торжеством московского самодержа- вия”31.
Вот как, например, оценивал исторический опыт Запада сам Николай II, бывший, по отзывом многих современников, типичным представителем элитного слоя военных. Когда начальник канцелярии Министерства императорского двора генерал-майор А. Мосолов при встрече с самодержцем восторженно заговорил о личности и делах Петра I по случаю 200-летия основания северной столицы, Николай II к удивлению своего подданного ответил сдержанным молчанием. Будучи спрошенным о причине столь холодного отношения к деяниям великого предшественника, царь ответил: “Конечно, я признаю много заслуг за моим знаменитым предком, но, сознаюсь, что был бы неискренен, ежели бы вторил вашим восторгам. Это предок, которого менее других люблю за его увлечение западной культурой и попирание всех чисто русских обычаев (курсив мой — Е. С). Нельзя насаждать чужое сразу, без переработки. Быть может, это время как переходный период и было необходимо, но мне оно несимпатично”3 .
Примечательно, что официальная пропаганда времен Первой мировой войны постаралась использовать эти представления для идеологического обоснования противоборства с Центральными державами. Иллюстрациями служат выдержки из многочисленных популярных пропагандистских брошюр, распространявшихся на фронте и в тылу как среди военнослужащих, так и гражданского населения. “Иго немецкое внесет в ряды угнетенных также злобу и рознь, которые навсегда разъединят узы крови, веры и культуры, — писал побывавший в плену журналист Г. Бостунич. — В этом ведь и секрет немецкого могущества, к этому и готовили эту озверевшую нацию — сеять ужас и рознь. Немецкая сила в слабости не столько физической, сколько духовной”33. Аналогичным образом глубинная духовность русских, и славян вообще, противопоставлялась внешней, только по форме христианской жизни “инородцев” в другом издании: “Германцы усвоили общеевропей
скую культуру постольку же, поскольку дикарь усвоил себе общение с усовершенствованным огнестрельным оружием, — отмечал профессор Саратовского университета В. Г. Бируков. — Налицо культура техники, орудий истребления, правильное распланирова- ние улиц и садовых дорожек, но нет культуры духа, и нет вместе с тем того злодеяния, какого не могли бы совершить германцы”34. Пожалуй, квинтэссенцией подобных суждений явился образ немцев как “обезьян на велосипеде”, пропагандировавшийся на страницах “Нового времени” в годы войны35.
Воспитание с детства представления об особой миссии России и русских в мире, несущих другим народам свет истинной духовности и нравственности, воплощением которых выступал “помазанник Божий”, исключало даже намек на возможность изменения политического строя. По образному высказыванию одного из ближайших наперсников Николая II — князя В. М. Мещерского, “как в себе ни зажигай конституционализма, ему в России мешает сама Россия, ибо с первым днем конституции, начнется конец единодержавия, а конец самодержавия есть конец России”36.
Из сказанного вытекает, что монархизм наиболее последовательных “миссионеров” — защитников царя и Отечества по долгу службы — русских офицеров, усвоенный ими еще в нежном возрасте, отнюдь не являлся, как утверждалось в советской историографии, результатом “оболванивания” подростков в учебных заведениях императорской России, а служил краеугольным “камнем” менталитета людей в погонах как и вообще всей политической элиты начала XX в. Иллюстрацией служит впечатление государственного секретаря Р. Лансинга о личности посла (а в прошлом военного) в Вашингтоне Ю. П. Бахметева: “Он принадлежал прошлому веку. Его современный облик и манеры были просто внешним налетом. Его преданность царю и особам императорской крови была средневековой. Для него царь был Россией” 1.
Попутно можно высказать суждение о том, что дискредитация монарха и его семьи на протяжении войны в глазах сначала правящей элиты, а затем и крестьянских масс стала фатальной для всего социально-политического строя романовской империи. Видимо, закономерно, что момент отречения царя воспринимался современниками как церемония “похорон” всего прежнего мироустройства. В мемуарах подполковника Генерального штаба Б. Н. Сергеевского содержится любопытное наблюдение: “Случайно оказавшийся в толпе (собравшейся в Могилеве вокруг губернаторского дома, где остановился Николай II — Е. С.) офицер Генерального штаба подполковник Тихобразов рассказал нам в тот день, что толпа держала себя как на погребении знакомого человека:
царила полная тишина, все мужчины сняли шапки, лишь слышались отдельные женские сдержанные рыдания...”38
Элементы патернализма во взаимоотношениях старших и младших по социальному положению членов общества формировали в сознании молодых офицеров образ заботливого “отца-ко- мандира”, который также как царь для подданных был призван служить непререкаемым авторитетом в глазах нижних чинов39. О влиянии описанных представлений на мировоззрение элитных кадров можно судить, например, по воспоминаниям А. И. Деникина, который, характеризуя ситуацию в России и за рубежом, с гордостью подчеркивал: “Вообще русское военное законодательство, карательная система и отношение к солдату были несравненно гуманнее, нежели в других первоклассных армиях “более культурных народов”40. И это написал человек, который был прекрасно осведомлен о всех негативных явлениях жизни и быта как столичных, так и провинциальных гарнизонов.
Казалось бы, ситуация в крупных городских центрах открывала перед элитным офицерством несравнимо больше возможностей для преодоления стереотипов мышления. Но традиционное недоверие в военной среде к “штафиркам” — т. е. гражданским лицам — вызывало неприятие офицерским корпусом демократических ценностей гражданского общества, характерное не только для императорской России, но и других западных стран. “Политические институты он (то есть элитный военный — Е. С.) считает только помехой в делах, — замечает Р. Миллс. — По его мнению, в них часто царит коррупция и они обычно плохо функционируют; в них работает множество недисциплинированных и сварливых существ”41.
Важно отметить, что замедленность процесса формирования гражданского общества в России практически исключала повторение здесь французского, не говоря об американском, варианта стирания граней между военной элитой “крови” и обывателями, носившими партикулярное платье, либо в течение короткого времени — солдатскую шинель. Причем консервации существовавших порядков во многом способствовал именно патернализм в восприятии высшими слоями низших. С этой точки зрения уместно привести мнение вице-адмирала князя А. А. Ливена, занимавшего накануне мировой войны пост начальника Морского Генерального штаба: “Офицеры разнятся от нижних чинов в двух отношениях: по общественному положению и по служебному. Матрос происходит из низших слоев населения — мало развитых и бедных, офицер же принадлежит к более интеллигентным и имущим классам, так называемому привилегированному сословию. Между обоими
существует пропасть от рождения, трудно переходимая как с той, так и с другой стороны”. И далее: “Мы никогда не знаем, какие их (то есть матросов — Е. С.) истинные желания и взгляды, и они к нам всегда относятся с оглядкой”42.
Специально изданная в 1900 г. брошюра “Наставление к самодисциплине и самовоспитанию. Собрание писем старого офицера к своему сыну” содержала перечень традиционных добродетелей для внушения отпрыску буквально с пеленок. Кроме любви к монарху и Отчизне, соблюдения обычаев православия, а также покровительственного отношения к низшим сословиям, каждому русскому офицеру следовало “оберегать фамильную честь”, “не пятнать мундира порочными поступками — корыстолюбием, распутством, жестокостью”, “защищать слабых и лиц женского пола”, стремиться быть “справедливым и милосердным”43.
Среди других положительных черт характера выходцев из дворянских семей России, обусловленных семейным воспитанием, выделяются традиции верности в службе, любви и дружбе. Мы имеем в виду крайне негативное отношение в офицерской среде к нарушению присяги, открытым изменам в семейной жизни (хотя случаи адюльтера известны) и предательству друзей. Иное дело, что, доведенные до крайности, эти положительные качества превращались в недостатки, особенно заметные при столкновении с рациональным миропониманием и поведением западного человека, не склонного под влиянием протестантской этики, например, к фаталистическому самопожертвованию во имя сослуживца, друга или любимой женщины.
Огромная роль православия в империи только подчеркивалась глубокой набожностью самого Николая И: “Государь был искренно верующим человеком и убежденным фаталистом, — вспоминал флигель-адъютант последнего самодержца С. С. Фабрицкий. — Ничто не могло поколебать веру государя в Господа Бога и убеждения, что ни один волос не упадет помимо Воли Всевышнего”44. Конечно, и среди военных раздавались критические голоса в отношении “восточного фатализма” православной церкви, деятельность которой к началу XX в. далеко не всегда отвечала общественным чаяниям. Может быть, несколько сгущая краски, но в целом справедливо один из современников следующим образом характеризовал ситуацию предвоенных лет: “В церкви редко раздавался призыв к самоусовершенствованию и христианским качествам.. . Не этика, а формы были на первом месте у церкви”45.
Однако подобные взгляды были все же более характерны для молодого поколения, в то время как люди зрелого и пожилого возраста продолжали воспринимать окружающий мир через призму
канонов православной этики. Иллюстрацией служат размышления генерал-лейтенанта Н. П. Михневича, занимавшего в течение ряда лет пост начальника Главного штаба. Так, 24 сентября 1913 г. под впечатлением своего доклада у помощника военного министра Михневич сделал весьма любопытную запись в дневнике: “Много беседовали по душам. Умный он (инженер-генерал Вернандер — Е. С.), рационалист, без веры; вот влияние лютеранства. (...) В разговоре я почувствовал в нем немца, не любящего русских. Я заметил, что русские — ужасные революционеры; вечно будируют. Он ответил: “И всегда под чьим-нибудь сапогом!” Каково! Вот здесь и обнаружился взгляд немца на славян, что это женственная раса, рожденная для подчинения, а не для власти. О, Господи!! Может быть, они и правы, сознавая условия властвования современным. А в будущем: неужели власть будет правом насильников? Думаю, что духовное начало постепенно будет брать верх, скорее будут подчиняться добру и сердцу милостивому, чем насилию и горделивости. Как жаль, что, по-видимому, хороший человек, но серый и без веры (курсив мой — Е, С.)”46. Довольно красноречивое признание!
По мнению большинства специалистов в области элитологии, следующим после семьи важнейшим каналом обретения представлений в плане профессионализации выступает система образования*1. С этой точки зрения, военно-учебные заведения различных типов в России, напоминавшие, как уже говорилось, систему закрытых частных школ в Великобритании, отшлифовывали пред- ставленческую и поведенческую модели жизнедеятельности офицера, важнейшей стороной которых выступали корпоративные связи между товарищами по классу, курсу, училищу. В то же время подчеркнутая аполитичность учебного процесса и жесткие рамки формулы “За Веру, Царя и Отечество” сковывали “откровенность мысли”, исключая всякие попытки “вольнодумства”. Подтверждением служат учебные планы и программы, которые довольно скупо отражали новейшие события социально-политической, экономической и культурной жизни России, а также других стран. Например, тематика военной хрестоматии под редакцией генерал-майора Генерального штаба В. Пруссака, увидевшая свет в 1912 г, и рекомендованная для кадетских корпусов, ограничивалась прозаическими и стихотворными произведениями из эпохи Отечественной войны 1812 г., обороны Севастополя и истории казачества. Пожалуй, единственным приближенным к реалиям пассажем этого издания являлась заметка о скаутах — небольшой отрывок из книги британского полковника У. Баден-Пауэлла
“Юный разведчик”, переведенной на русский язык специалистами ГУГШ48.
Как известно, реформы 1860-х — 1870-х гг. внесли в военное образование новый элемент — обучение будущих офицеров точным наукам. Источники показывают, что процесс расширения технических знаний к началу XX в. входил во все большее противоречие с гуманитарной подготовкой командных кадров, что особенно ощущалось в военно-инженерных, артиллерийских и морских училищах. “У наших офицеров, — писал вице-адмирал А. А. Дивен в 1908 г., — теоретические знания, как в технике, так и в воен- но-морских науках очень хороши. Иногда приходилось даже удивляться относительному невежеству в таких вопросах иностранцев, например, англичан” 9. Поэтому необходимость знакомства со специальной военно-технической периодикой, чтобы быть в курсе мировых тенденций, позволяла наиболее заинтересованным офицерам преодолевать негативное отношение к опыту западных стран.
Процесс социализации личности в описываемых учебных заведениях подразумевал формирование еще одной черты мировоззрения профессиональных защитников Отечества — иерархичности мышления, которая по сути дела отражала “пирамидальную структуру” социально-политического устройства Российской империи — излюбленный объект графических упражнений карикатуристов левой политической ориентации. “Армия выступает одним из самых олигархических институтов, поскольку смысл ее существования в подавлении всех противоборствующих организаций”, — отмечал американский социолог К. Путнэм50.
Вот как, например, характеризовал атмосферу Морского кадетского корпуса один из его выпускников: “Вообще вся жизнь в корпусе была поставлена на бездушном выполнении номеров расписания. Все начальство, включая и дежурных офицеров, держало себя от кадет очень далеко. Это были не старшие товарищи, а надсмотрщики, наблюдавшие за тем, что можно делать и чего нельзя. Никогда никто из офицеров в корпусе с нами не разговаривал и не старался в свободное время приохотить к морскому делу и его изучению”51.
Однако, с другой стороны, внешняя структурированность вооруженных сил сочеталась в России с ведомственной неразберихой, бюрократическим дублированием функций управления, волокитой в решении вопросов, которые требовали принятия ответственности на себя. Генерал-майор Е. 3. Барсуков, служивший в Главном артиллерийском управлении, вспоминал: “По существовавшим в то время законам военный министр, непосредственно подчиненный
царю, являлся главным начальником “всех отраслей военно-сухо- путного управления”, но не войсковых частей. Главными их начальниками были командующие войсками в округах, подчиненные непосредственно также царю”52.
С волокитой, ведомственной разобщенностью и бюрократией молодые офицеры сталкивались уже в стенах учебных заведений, например, военных академий, не говоря о служебном поприще. Причем, ситуация оставалась прежней в течение десятилетий. Для сравнения приведем красноречивые суждения одного из корпусных командиров эпохи Николая I, а затем компетентное мнение А. Ф. Редигера, занимавшего пост военного министра с 1906 по 1909 г.
Итак, генерал А. В. Сабанеев в одном из писем 1829 г. с грустью констатировал: “Таких порядков как у нас, нет в европейских армиях; у нас все всё делают и всё как-нибудь. Нигде столько не марается бумаги и не выдумано форм рапортов, как у нас. Ничто не соображено ни со способностями, ни с силами человеческими”53. Спустя 70 лет А. Ф. Редигер, критически оценивая “самостийность” командующих округами, корпусных командиров и даже начальников дивизий (такое бывало при особых заслугах или высокой протекции), приходил к неутешительному выводу: “В результате получалась оригинальная картина: на низах армии строгая дисциплина и субординация, доходившая до приниженности, в высших инстанциях становились все слабее и на самых верхах исчезали вовсе. Сознание своей независимости и вседозволенности нередко доводило старших чинов до самодурства или унизительного обращения с младшими и заставляло последних искать компромиссы между указаниями уставов и законов и требованиями начальства. Вожди армии её портили!54”
К сожалению, Первая мировая война только усилила отмеченные недостатки, вызвав, если так можно выразиться, “кризис исполнительности” командных кадров высшего уровня. По воспоминаниям Г. И. Шавельского, однажды в 1916 г. генерал М. В. Алексеев “изливал” ему “свою скорбь” по этому поводу в следующих выражениях: “Ну, как тут воевать? Когда Гинденбург отдает приказание, он знает, что оно будет точно исполнено не только командиром, но и каждым унтером. Я же никогда не уверен, что даже командующие армиями исполняют мои приказания. Что делается на фронте — я никогда точно не знаю, ибо все успехи преувеличены, а неудачи либо уменьшены, либо совсем скрыты”55.
Наконец, вхождение в армейскую рутину довершало формирование менталитета молодого офицера, стремившегося к вершинам карьеры. “Военная среда оказывает решающее воздействие на принадлежность к ней людей, ибо она тщательно отбирает своих
будущих членов и выбивает из них ранее приобретенные представления; она изолирует их от гражданского общества и на протяжении всей их жизни стандартизирует их карьеру и поведение”, — отмечает Р. Миллс. Пожалуй, данное определение заслуживает внимания с одной оговоркой: нам представляется, что корректнее говорить не о “выбивании” приобретенных ранее представлений, а об их модификации на протяжении службы.
Как известно, большинство представителей военной элиты имело возможность довольно регулярно посещать европейские страны не только в качестве легальных туристов, но и с разведывательными целями. Порой их пребывание в том или ином государстве затягивалось на месяцы, что позволяло эмиссарам Генерального штаба лучше познакомиться с жизнью других этно-соци- альных общностей. О масштабах деятельности такого рода на территории большинства держав Старого континента говорят многочисленные публикации в прессе того времени. “Офицеры бывают командированы за границу для военной разведки, — писала, например, венская газета “Цайт”. — Часто приходится читать, что офицер чужой армии был задержан в том или другом государстве за разузнавание подробностей относительно крепостей, коммуникаций, дислокации войск, мобилизационных планов и т. п. Обыкновенно такого офицера не ждет никакое строгое наказание, он отбывает несколько недель или месяцев более или менее легкого тюремного заключения, после его освобождают. Судебного процесса по возможности избегают. Такое снисходительное отношение является как бы молчаливым соглашением между державами, но, конечно, только в мирное время”56. Вполне понятно, что поразительная по меркам XX в. легкость наказания, которому подвергались арестованные военные разведчики, только поощряла их на новые подвиги57.
И тем не менее, как показывают источники, даже в среде военных атташе, не говоря уже о нелегалах, были широко распространено такое явление, как этноцентризм — т. е. сверхпозитивное, некритическое отношение ко всему российскому и негативное, обличительное эмоционально-оценочное восприятие “чужого”, характерное как для массового, так и для элитного сознания европейских народов на протяжении всего XX в. “Обычно люди смотрят на внешний мир как бы изнутри, что предполагает проекцию на него собственной системы представлений, автоматически редуцирующих способность к пониманию “иного” через принижение, если не абсолютное исключение, мотиваций, намерений, социокультурных ориентиров и достижений других народов в сфере ма
териально-технического развития”, — пишет современный американский психолог58.
По мнению исследователей, этноцентризм проявляется на различных уровнях ментальности — от подсознательного (конотив- ного) до рефлексивного (когнитивного), однако наиболее заметен он в эмоционально-поведенческом аспекте индивидов и социальных групп, принимая такие формы этнической нетерпимости (ин- толерантности), как сегрегация (сокращение социокультурных контактов), ассимиляция (уничтожение этнической самобытности) и даже геноцид (физическое истребление иной этнической группы)59.
Анализ источников свидетельствует, что для подавляющей части правящей элиты России, не исключая “военный Олимп”, антидемократизм сочетался с этнической интолерантностью, порой принимавшей крайнюю форму великодержавного шовинизма, хотя и здесь наблюдалась определенная амбивалентность.
С одной стороны, мировоззрению имперской бюрократии, как уже отмечалось, были присущи элементы космополитизма, поскольку верхи российского общества начала XX в. имели в своем составе выходцев из фамилий, предки которых десятилетия и века тому назад переехали из европейских стран, особенно Германии, в Россию на службу царю. К началу Первой мировой войны примерно 50 ООО “русских немцев” имели ученые степени, 35 ООО служили по различным гражданским и Военному ведомствам, а около 50 ООО принадлежали к дворянскому сословию или категории почетных граждан60.
Специальные подсчеты, проведенные молодым российским исследователем А. А. Меленбергом, иллюстрируют “удельный вес” этнических немцев в корпусе офицеров Генерального штаба к 1914 г.: из 82 полных генералов — их было 24 чел., из 115 генерал- лейтенантов — 27 чел., из 224 генерал-майоров — 24 чел. При этом из 36 командующих корпусов лиц с немецкими фамилиями насчитывалось 10 чел., а из 12 командующими войсками округов — 6 чел. Аналогичная ситуация складывалась и на флоте: из 12 адмиралов продолжали службу 4 этнических немца, из 18 вице- адмиралов — 4, из 23 контр-адмиралов — 6, из 108 капитанов первого ранга — 21, наконец, из 238 капитанов второго ранга — 52. Важно отметить, что доля “русских немцев” в среде военной элиты сохраняла устойчивость на протяжении всего периода царствования Николая II61.
“Правда неоспоримая, — подчеркивал один из современников, — что лица немецкого происхождения пользовались у нас вообще, а в том числе и в армии особым фавором и им бывало легче без осо
бых данных проскочить в “дамки”62. Другой очевидец с негодованием писал: “Немецкая фамилия была дворянским титулом, купленная в Берлине за 5000 руб. частица “фон” делала аристократом. Чтобы сделать карьеру, надо было жениться на немке или закончить образование в Германии. “Умляут” давал доступ ко двору. Роин становился Рейном. Можно было быть сыном простого мужика, но германофилом — и доверие высших сфер открывало карьеру”63.
Любопытное свидетельство почитания всего немецкого среди молодых русских генштабистов, впрочем, носившего скорее ернический, чем серьезный характер, можно найти в мемуарах генерал- майора Б. В. Геруа, который следующим образом описывал развлечения офицеров ГУГШ: “Германское же отделение (Скалой, Водар и Рябиков) завели обычай праздновать день рождения кайзера по немецкому ритуалу. Все члены разведывательного отдела приглашались на завтрак в ресторан Лейнера на углу Большой Морской и Невского, посещаемый преимущественно немецким купечеством Петербурга. Там, в отдельном кабинете, под управлением Рябикова, проведшего год в прикомандировании к германскому пехотному полку для изучения языка, мы воспроизводили церемониал немецких офицерских собраний: деревянно вскакивали по сигналу, кричали “hoch”, “prosit”, “die erste Rackette kommt”, стучали огромными пивными кружками по столу и пили тост за здоровье Вильгельма!”64
Только в последние один-два года кануна Первой мировой войны германофилия в правящих верхах романовской России сменилась германофобией. При этом решающее значение имел закон о двойном подданстве, вступивший в действие 1 января 1914 г. на территории Германии. Ведь согласно этому юридическому акту все этнические немцы, независимо от страны проживания, получали возможность обратиться с прошением о предоставлении им второго, германского подданства, что, естественно, не могло не вызвать болезненной реакции российского общественного мнения. Видимо, неслучайно поэтому представители официальных властей, как например особоуполномоченный по гражданскому управлению Прибалтийским краем генерал-лейтенант П. Г. Курлов, с началом боевых действий открыто призывали правительство вынудить этнических немцев “резко отмежеваться от германцев, забыть об общности происхождения, забыть об общности языка и совершенно вычеркнуть из своей памяти родственников, сражающихся в войсках противника”65.
Совершенно иная ситуация наблюдалась в контексте отношения правящих верхов к, если можно так сказать, “инородцам” вос
точноевропейского или азиатского этнического происхождения. “Пусть сократят громадную на бумаге нашу армию, — писала, например, официозная газета “Новое время” в июле 1907 г., — но пусть очистят её от десятков тысяч больных и неспособных к военной службе, а равно от массы инородцев, заражающих казарму пропагандой”66.
Анализ планов и практических действий по русификации Финляндии, Польши и других западных областей Российской империи не входит в задачу нашей работы. Отметим лишь антисемитизм как один из типичных этнических стереотипов российских военных, приобретавшихся ими в семье, учебном заведении и на службе. Ниже этот вопрос будет рассмотрен более обстоятельно. А пока лишь отметим, что образ евреев в представлениях военнополитической элиты России ассоциировался с попытками Запада навязать ей чуждые социально-политические порядки и развалить вооруженные силы империи. Характерным образчиком может служить отрывок из воспоминаний генерал-майора свиты Г. О. Рауха, попытавшемся определить главную причину революции 1905 г. в получении “смутьянами” денежных средств из-за рубежа: “Жертвователями являлись, конечно, почти исключительно евреи, — безапелляционно замечает автор. — Оно и понятно — евреи всего мира постоянно стремятся к одной цели — добиться равноправия в России, чтобы затем совершенно поработить её, а достичь этой цели, они понимают, возможно лишь при полном политическом перевороте, то есть при революции”67. Почти теми же словами характеризует революционный процесс и начальник военно-учебных заведений империи великий князь Константин Константинович. Дневниковая запись от 14 февраля 1906 г. содержит следующий пассаж: “Объявлено указом Сенату, что Государственная Дума соберется 27 апреля. Многие радуются. Я же полагаю, что мы до Думы не доросли, что в нее попадут все больше жиды и проку от нее едва ли дождаться”68. В близком по смыслу духе, но относительно вооруженных сил, высказывался и А. Н. Куропаткин: “Одна только народность не привилась к нашей армии: это еврейская. Принимая ряд незаконных мер, чтобы избежать военной службы, евреи за некоторым исключениями составляют бремя для армий в мирное время и горе в военное время .
Примечательно, что бытовой антисемитизм, распространенный среди русских офицеров, приобретал крайние формы в случае обострения социально-политической ситуации при молчаливом попустительстве высших властей. В связи с этим любопытно привести свидетельство супруги генерала от инфантерии Е. В. Богдановича, известной хозяйки великосветского салона А. В. Богданович
(урожденной Бутовской), которая после беседы с волынским губернатором бароном Ф. А. Штакельбергом записала в дневнике октября 1906 г.: “Рассказывал, что при его представлении царю, когда царь на его слова, что в Волынской губернии спокойно, сказал, что там и раньше было спокойно; он ему возразил, что раньше не было спокойно, был еврейский погром. Тон, каким царь на это сказал: “Что ж, это только еврейский погром”, — был таков, что чувствовалось, что царь ни за что не считает такой погром, даже сочувствует ему”70.
Другим отличительным признаком социально-психологческой атмосферы в России начала XX в., вне влияния которой не могли оставаться элитные офицерские кадры, было глубинное, если можно сказать, “архетипическое” неприятие милитаризма в его западной, а значит рационалистической трактовке, как верхами, так и низами общества, что особенно отчетливо проявилось накануне и в ходе русско-японского конфликта. “Мысль о войне, — писал А. А. Дивен, — всегда отодвигалась на задний план как неприятная, и все стремления были направлены к ее избежанию. Пропаганда идей всеобщего мира находила особенно благосклонное ухо в России”71. Ему вторил известный историк русской армии />А.              А. Керсновский: “Будучи народом православным, мы смотрим на войну как на зло, как на моральную болезнь человечества, моральное наследие греха прародителей, подобно тому, как болезнь тела является физическим его наследием”. Хотя далее он, возражая по сути самому себе, и признавал: “Никакими напыщенными словесами, никакими бумажными договорами, никаким прятанием головы в песок мы этого зла предотвратить не можем”72.
Показательно, что царскому правительству потребовались значительные усилия для, говоря словами П. Н. Милюкова, “приучения публики” к неизбежности и необходимости надвигавшегося глобального конфликта73. В работе на тему психологической подготовки населения и армии к войне, опубликованной уже в 1927 г., один из лидеров Белого движения П. Н. Краснов очень точно, на наш взгляд, описал процесс милитаризации общественного сознания россиян летом 1914 г.: “Это ожидание бури, это же- лание бури, а не победы над врагом, постепенно, с непостижимой силой и быстротой охватывало русское общество во время самой войны. Оно веяло с газетных листов, оно звучало с трибуны Государственной Думы, оно смотрело с экрана кинематографа, оно говорило со сцены театра, и общество постепенно обращалось в психологическую толпу, импульсивную, невменяемую, легковерную, восприимчивую, то верящую в свои силы, то отчаивающуюся и легко падающую духом”74.

Решению задачи морально-психологической подготовки нации к войне, по мысли ряда офицеров Генерального штаба, могла способствовать разработка военной доктрины России, отсутствие которой сказывалось на стратегическом планировании и принятии важнейших решений по обеспечению обороны государства75. Однако представленческие стереотипы “власть предержащих” закрывали возможность для свободной дискуссии по этой проблеме на страницах военной печати, о чем свидетельствует следующая дневниковая запись генерала Н. П. Михневича от 3 февраля 1913 г.: “Государь приказал прекратить в “Русском инвалиде” полемику по поводу “доктрины” и объявил, что он признает одну доктрину: “Изучать своих противников, уважать, но не бояться их и действовать решительно”76. Так, в очередной раз традиционный, инертнофаталистический тип мышления венценосного правителя одержал верх над попытками лучшей части военной элиты составить программу действий правительства в случае начала широкомасштабных боевых действий с учетом опыта ведущих держав в строительстве вооруженных сил.
Анализ факторов, определяющих формирование “военного склада ума” позволяет рассмотреть структурные элементы пред- ставленческой системы властных элит России и западных стран в годы, предшествовавшие первому глобальному конфликту XX века. Центральное место в проводившихся исследованиях отводится представлениям — то есть ментальным конструкциям когнитивного характера, играющим решающую роль в подготовке, принятии и реализации государственных решений, особенно по внешнеполитическим проблемам77.
Практически все специалисты единодушны, что именно международные отношения являются одной из областей государственного управления, где вплоть до настоящего времени роль элитных групп — политиков, дипломатов и военных достаточно велика. В то же время эта сфера наиболее сложна для исследования благодаря высокой ситуационной динамике взаимодействия многих объективных и субъективных факторов внешнего и внутреннего порядка, что существенно искажает информацию как “на входе”, так и “на выходе” системы принятия решений. Причем далеко не последнее значение здесь имеют образно-представленческие модели восприятия мира людьми, ответственными за выбор того или иного стратегического курса78.
Поэтому, опираясь на официальные документы и источники личного происхождения, мы попытались выделить характерные элементы профессионального военного сознания в России, предполагая затем сопоставить их с чертами менталитета элитных
офицеров западных держав. В результате проведенного анализа к таким элементам можно, с нашей точки зрения, отнести: в политической сфере — имперскую великодержавность, т. е. патриотизм, неразрывно связанный с монархизмом (верность правящей династии) и православием (как государственной конфессией), принимающий в крайних проявлениях форму шовинизма; консервативную аполитичность, обусловленную размежеванием военной и гражданской сфер государственного управления, а также открытым неприятием значительной частью военной верхушки институтов демократического общества; конфликтность и алармизм в оценке внешнеполитических угроз национальной безопасности и внутриполитического положения империи, в основе которых нередко лежали этноцентризм и интолерантность по линии “свой — чужой”;
Б. в социокультурной сфере — общий высокий, европейский культурный уровень, обусловленный дворянским семейным воспитанием, классическим образованием и традициями светской жизни в столицах, губернских и уездных центрах, где главным образом проходила служба генштабистов; относительно меньшую широту военно-технического кругозора в сравнении с элитными офицерами западных держав, особенно у лиц пожилого возраста, в сочетании со слабым знанием экономических вопросов; корпоративную этику военного сословия (как одного из идеальных архетипов М. Вебера), истоки которой следует искать в средневековом кодексе рыцарской чести и морали русского служивого дворянства XV1II-XIX вв. (по справедливому замечанию С. Келлер, офицеры в отличие от других властных элит “должны быть всегда готовы убивать и умирать”79). в сфере социальной психологии — метафизичность и иерархичность (вызванные, по мнению исследователей, “строгим чередованием командных постов”80), а также обусловленную ими унифицированность мировосприятия, сопровождавшуюся недоверчиво-скептическим отношением к пред- ставленческим системам, в основе которых лежали иные принципы (например, открытость к заимствованиям, состязательность мнений и т. д.); патернализм в восприятии нижних чинов, обратной стороной которого нередко являлись “клиентские” отношения между старшими и младшими по чину офицерами.

Следует оговориться, что в настоящей главе автор не ставил перед собой задачу детального анализа менталитета военной элиты под углом зрения на совокупность геополитических, этно-конфес- сиональных и хозяйственных проблем, которым будут посвящены отдельные разделы нашей работы. Кроме того, нами выделены лишь наиболее типичные черты “военного склада ума” профессиональных защитников Отечества, среди которых встречались не только положительные, но и отрицательные типажи, стремившиеся ради собственной карьеры просто манипулировать информацией, отказываясь от объективности и альтернативности при подготовке, принятии и реализации решений любой значимости. В рапортах, донесениях, письмах, воспоминаниях и дневниках самих офицеров Генерального штаба порой можно обнаружить далеко нелицеприятные характеристики некоторых сослуживцев, отличавшихся слабым профессионализмом, узким кругозором и порочным поведением. Ряд исследователей даже склонны рассматривать стремление таких людей к высоким служебным постам как способ индивида компенсировать свои комплексы неполноценности81. Однако в целом, на наш взгляд, указанная аберрация “мировоззренческих линз”, сквозь которые российская военная элита воспринимала Запад в очерченных выше рамках, руководствуясь, если использовать термин Г. Моски, особой “политической формулой” — т. е. совокупностью действовавших законодательных норм и моральных принципов, “санкционировавших” ее власть, — являлась не виной, а объективным результатом воспитания, образования и служебной карьеры представителей офицерского корпуса в одной из крупнейших авторитарных держав мира, где они на протяжении столетий выполняли наряду с чисто военными функции социокультурного освоения пространственной среды, выступая референтной группой для других слоев общества. 
<< | >>
Источник: Сергеев Е. Ю. «Иная земля, иное небо...» Запад и военная элита России. 2001

Еще по теме Военный склад ума: становление личности офицера:

  1. 6. Сущность сознания и ума. Их становление и развитие
  2. СТАНОВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ
  3. Регрессивная стадия профессионального становления личности
  4. ПСИХИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ И ЗАКОНОМЕРНОСТИ СТАНОВЛЕНИЯ ЛИЧНОСТИ
  5. Глава 6 Предпосылки становления личности и кризис трех лет
  6. 2. Педагогическая практика Гегеля соотносится с его оригинальной и подробно разработанной теорией образования личности, т.е. ее становления и развития
  7. ГЛАВА ПЕРВАЯ ПСИХОЛОГИЯ ФРАНЦУЗСКОГО УМА
  8. 5.2.1. Структура педагогической культуры офицера
  9. ВОЕННЫЙ ГЕНИЙ
  10. Часть I Разминка для ума
  11. МЕЖДУНАРОДНЫЙ ВОЕННЫЙ ТРИБУНАЛ
  12. ТРЕНИРОВКА УМА ОСЕНЬ 2005 ГОД
  13. Военный переворот в Аргентине и буржуазная революция в Бразилии
  14. ПРАВИТЕЛЬСТВО МОСАДДЫКА И ВОЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ
  15. МЕХАНИЗМ РАБОТЫ УМА ОСЕНЬ 2003 ГОД