<<
>>

Структураменталитета офицеров Генерального штаба


Как уже отмечалось выше, компаративный анализ менталитета военной элиты России обусловливает необходимость сравнения его сущностных черт с особенностями представленческих моделей высшего офицерства других западных держав.

Начнем с Германии. Исследователи отмечают общие черты военного сознания немецких и русских офицеров. К наиболее существенным для нас можно отнести столь же ярко выраженную великодержавность, иерархичность мышления, снобистское отношение к гражданским лицам вместе с ориентацией не на право, а на силу
в разрешении конфликтов. “Важнейшими критериями для занятия командных постов, — отмечает современный исследователь вооруженных сил Германской империи, — являлись социальное происхождение, благосостояние и образование”82. Показательно, что в этой стране к 1909 г. среди полных генералов и фельдмаршалов 100% составляли дворяне по рождению, причем более 30% — выходцы из старинных аристократических семей, хотя не кто иной как сам Вильгельм II еще в 1890 г. дал импульс процессу инфильтрации в офицерский корпус представителей средних городских слоев, в результате чего накануне Первой мировой войны его социальная композиция изменилась в пользу бюргеров83.
Однако в отличие от своих русских “коллег” менталитет германской военной элиты, включавшей к началу XX в. также командный состав ВМФ, был свободен от большинства крайних проявлений “внутренней критики” в духе традиционного русского “самоедства”. Продвижение по пути внутренней консолидации рейха, внешнеполитические и экономические успехи Германии вызывали у офицерского корпуса сверхпозитивный образ Фатерланда, сочетавшийся с искаженным восприятием наиболее вероятных противников — Франции и России, не говоря уже о крайне редуцированном отношении к Италии, скандинавским странам и “малым” европейским государствам типа Бельгии или Нидерландов. Пожалуй, лишь военно-морская деятельность англичан вызывала у германской военной элиты во главе с кайзером чувства неподдельной зависти и открытой тревоги84.
К этому следует добавить протестантскую этику, характерную для элитного прусского офицерства. Именно этические нормы реформированного христианства обусловили, если так можно выразиться, “педантичную дисциплинированность” мышления командных кадров Германии, чуждых патримониальной опеки нижних чинов по русскому образцу.
Любопытно отметить, что указанные особенности германского менталитета традиционно трактовались в нашей стране как проявления самодовольства и духовной ограниченности немцев. Приведем следующий пассаж из книги по истории российской армии, опубликованной уже в советское время, который интересен ссылкой на Ф. Энгельса: “Русское офицерство по своему общему развитию и моральным качествам бесконечно выше прусского”, — так писал Ф. Энгельс в 1890 г.”, подчеркивает автор издания, в прошлом участник Первой мировой войны А. Кривицкий85. Впрочем, близкие по негативному восприятию образа мышления немецких офицеров оценки можно найти также у англичан и францу-
86
ЗОВ .

Наконец, отметим алармизм в восприятии окружающего мира элитными военными, начиная с кайзера, имевший ярко выраженный социал-дарвинистский, наступательный характер. Ведь его идеологическим обоснованием служили разнообразные геополитические концепции “захвата жизненного пространства” и “расширения на Восток” с откровенной расовой окраской. Определенную роль играло и стремление правящих кругов рейха устранить внутреннюю опасность для империи со стороны социал-демократии за счет наращивания военных усилий87.
Как свидетельствуют дипломатические источники, повышенная агрессивность военной элиты Германии довольно часто входила в противоречие с усилиями берлинской дипломатии разрешить конфликтные ситуации мирным путем88.
Довольно близким по своим особенностям мировосприятия к менталитету германского офицерства являлось в начале XX в. сознание политической верхушки Австро-Венгрии. Однако в центре внимания венского двора находилась проблема консервации монархического строя любой ценой, что обусловило яростное неприятие каких-либо реформ среди высшего командного состава, за исключением небольшого круга лиц (эрцгерцог Франц Фердинанд, начальник Генерального штаба К. фон Гетцендорф), выступавших с позиций модернизации империи Габсбургов89.
Другая черта “военного склада ума” элитного офицера австрийской армии определялась гетерогенным этническим и конфессиональным составом ее командных кадров, вносившим дифференциацию в образно-представленческую картину окружающего мира и затруднявшим формирование корпоративной сплоченности “военного Олимпа” “лоскутной” империи. К этому следует добавить практическое отсутствие в ее составе морских офицеров из-за второстепенного значения флота для Дуалистической монархии90.
В отношении офицерского корпуса Италии, формального союзника Центральных держав, можно сказать, что к началу XX в. процесс кристаллизации военной элиты этой страны был далек от завершения. Оценивая состояние итальянских вооруженных сил, современник — российский офицер писал: “Это еще молодое военное государство, а недавняя борьба с Абиссинией доказала, что поучительного там найти можно не так уж много, поскольку военное устройство Италии вообще создано искусственно, главным образом со времени образования Тройственного союза”91.
Другие компетентные наблюдатели, побывавшие на Апеннинах, также довольно сдержанно оценивали ментальные качества элитных итальянских офицеров — выходцев из древних аристократических фамилий, не склонных однако к получению высшего
военного образования: “Присущий им талант и несомненные способности редко сопровождаются стойкостью, методичностью, рвением и решимостью”, — подчеркивалось в одном из писем британского военного корреспондента, аккредитованного в Италии .
Несколько иная ситуация складывалась во Франции. Именно здесь возникновение амальгамы гражданского общества в рассматриваемый период протекало наиболее высокими темпами из всех крупных европейских государств. Статистика говорит о том, что уже к 1898 г. только 23% дивизионных и бригадных генералов принадлежали к традиционному нобилитету93. Хотя этот процесс шел не без коллизий, как свидетельствует дело Дрейфуса и анти- масонская кампания во французской печати начала XX в. Многочисленные военные эмиссары из России, посещавшие берега Сены, отмечали прежде всего чрезвычайную популярность всего “русского” на французской земле. “Офицеры жаждут случая показать всю симпатию, которую они питают к России и к русскому офицеру, являющемуся её представителем, — сообщал читателям автор путевых заметок в журнале “Военный сборник”. — При появлении моем шампанское лилось рекой, провозглашался тост за нашего августейшего государя императора, оправлялась телеграмма в полк; все, что могло интересовать меня, показывалось, и
_ _ »?94 Т.Д. .
Еще один наш соотечественник, поместивший в том же периодическом издании серию очерков жизни, быта и боевой подготовки французской пехоты, обратил внимание на патриотизм реваншистского толка, отличавший офицерский корпус Третьей республики, а также сделал вывод о стирании жестких мировоззренческих рамок в сознании командных кадров, общавшихся с подчиненными, по мнению русского офицера, “как-то излишне панибратски”95. Но, пожалуй, главные опасения на берегах Невы при определенной близости ряда социокультурных элементов в сознании политических элит обеих стран (важнейшими, очевидно, можно считать французский язык и идеалы Просвещения) вызывал открытый прагматизм французов в их стремлении сотрудничать с кем угодно, включая “коварный Альбион” (Великобританию) и “дикий Запад” (США) ради военного унижения “тевтонцев”. Все эти соображения, помноженные на усилия германской пропаганды, заставляли современников, не исключая и российский Генеральный штаб, испытывать серьезные сомнения относительно профессиональной пригодности высшего командного состава французских вооруженных сил96.
Серия реформ лорда Холдейна, проводившихся в Великобритании с 1906 г. по 1909 г. на фоне ослабления внешнеполитиче/>ских позиций Лондона и стремления правящих кругов найти альтернативу “блестящей изоляции”97, сталкивались с психологическим барьером “островного” менталитета военной элиты королевства, ядро которой традиционно составляли командные кадры Адмиралтейства. Только события англо-бурской войны, вызвав подъем имперского духа в форме открытого шовинизма, получившего у современников наименование джингоизма, позволили правительству сначала юнионистов, а затем и либералов внести перелом в общественные настроения98.
Хотя с точки зрения социальной композиции военной элиты, доля титулованной знати и выходцев из военных семей не превышала в сумме 31% в 1899 г. и 35% в 1914 г.", ряд элементов ее менталитета напоминал российские аналоги. К ним можно отнести великодержавный патриотизм, приверженность монархии (хотя и ограниченной парламентскими институтами), стремление правящих верхов не допустить контроля широкой общественности над политикой в области обороны1 .
В то же время наблюдатели отмечали серьезные различия, обусловленные торгово-колониальным характером Британской империи и историческими традициями Соединенного Королевства. Среди характерных черт сознания высших английских офицеров выделялись практицизм (чего стоит хотя бы практика покупки офицерских патентов, отмененная в армии официально только в 1871 г.101), независимость в суждениях, законопослушность, своеобразный “демократичесий снобизм” в контактах высших и низших. Так, касаясь последней характеристики из этого перечня, современник — россиянин сообщал, что “отношение офицера к своим подчиненным не имели того отцовского, семейного характера, который является залогом доверия и преданности и проявляется именно там, где являются лишения и неудачи. Офицер был как бы “чужой” для своей части”102. Однако и для рефлексивного по своей сути типа сознания британской военной элиты, поражавшего иностранного наблюдателя толерантностью по отношению к другим нациям, были не чужды проявления этноцентризма в рамках осуществления пресловутой “миссии белого человека” на пространствах колониальной периферии. Поэтому, даже союзная Россия для большинства англичан, не исключая высшее офицерство, оставалась по преимуществу далекой от понимания, духовно антипатичной, угрюмой “варварской” страной103. Впрочем, русские в XIX в. обычно платили англичанам той же монетой. Достаточно привести высказывания Н. М. Карамзина или А. И. Герцена104.
Несмотря на территориальную близость России и Швеции, определявшую похожесть климатических условий двух стран, сопос
тавление типичных ментальных черт их элитных командных кадров обнаруживает как черты сходства, так и отличия. Среди первых выделялись преданность правящей династии, патриотизм, своеобразный взаимный алармизм, этноцентризм (в Швеции по отношению к русским или, например, норвежцам) и, конечно, корпоративная этика, ведущая начало из средневековья. В то же время претензии шведской элиты на усиление роли Стокгольма в качестве регионального лидера105 и активная деятельность парламентских учреждений, ограничивавших полномочия короны в сфере национальной безопасности, способствовали более плавному, чем в России реформированию модели взаимодействия военной и гражданской сфер государственного управления106.
Что касается далекой заокеанской республики — Соединенных Штатов Америки, то в рассматриваемый период военная элита этого государства аналогично Италии проходила начальный этап своего конституирования. Как известно, благодаря практическому отсутствию современной сухопутной армии, основу американской мощи в начале XX в. составлял боевой флот, представители которого, разрабатывая стратегию военных баз, еще только пробовали силы в высших эшелонах президентской администрации. Традиционный изоляционизм политической элиты США обусловил в частности резкие возражения против создания военным министром
Э.              Рутом Генерального штаба в 1903 г. При этом одним из аргументов противников милитаризации страны явилось утверждение о том, что этот акт противоречит американским традициям и копирует европейские модели военной организации . Несмотря на победу в войне против Испании, Америка продолжала оставаться для политической элиты России “terra incognita”, а ее сухопутные силы, исключая опасность появления их на Дальнем Востоке, обычно не принимались в расчет российскими стратегами.
Таким образом, сопоставление основных компонентов образно- представленческих систем военных элит крупнейших держав позволяет говорить, используя терминологию Г. Г. Дилигенского108, об их смешанном, переходном характере: от традиционного, инертно-фаталистического к рефлексивно-рационалистическому типу восприятия и обработки информации. В то же время различная степень продвижения российского и западного обществ по пути модернизации, ставшая вполне очевидной на рубеже двух столетий, вместе с дифференциацией цивилизационного характера (германо-романский и славянский миры) обусловили неодинаковое место, роль и воздействие традиционных, стереотипных и новых, рефлексивных элементов менталитета высшего эшелона профессиональных военных.

В табличной форме выводы, к которым мы пришли, могут быть представлены следующим образом:
Табл. 5
сущностных компонентов пр^ставленческих моделей военных элит России и западных держав (начало XX в.)

Компоненты сознания военной элиты России

Гер
ма
ния

Ав-
стро
Венг
рия

Анг
лия

Ита
лия

Шве
ция

Фран
ция

США

Великодер
жавность

+

+

+

+

Умер.

+

+

Монархизм

+

+

Умер.

+

Умер.



Алармизм

+

+

+

+

+

+

Умер.

Иерархич
ность

+

+

+

Умер.

+

Умер.


Патернализм




Умер.




Корпоративная этика

+

+

+

+

+

+
/>Умер.

Этноцен
тризм

+


+

Умер.

+

+



В качестве комментариев к таблице отметим, что символ (+) показывает положительную корреляцию между присутствием данного компонента в сознании элитарных военных кругов России и указанных стран, а символ (—) — соответственно отрицательную. Аббревиатура “Умер.” характеризует относительно невысокий уровень положительной корреляции. В свою очередь ранжирование представленных государств выполнено нами по степени близости элементов операционного кода сознания их военных элит к российской: от максимальной (Германия) до минимальной (США).
В заключении следует еще раз напомнить, что нивелирование отмеченных национальных различий определялось профессиональным характером военной службы, имеющей собственную внутреннюю логику и общие принципы, одинаковые для всех государств Запада. Поэтому, абстрагируясь от тех или иных особенностей, мы можем определить “военный склад ума” как устойчивую совокупность функционально взаимосвязанных образов и

представлений, направленных на интерпретацию получаемой информации о безопасности страны через призму сущностных когнитивных ориентаций, корпоративной этики и опыта, приобретенного в процессе служебной деятельности.
Вполне понятно, что, даже обладая значительным инерционным потенциалом, как любой феномен социальной психологии, “военный склад ума” не являлся константным. Так, колоссальными потрясениями для российского офицерства стали поражение в конфликте на Дальнем Востоке и революция 1905 г. (для сравнения сошлемся на опыт, приобретенный британскими военными в Южной Африке, американскими — в войне против Испании и т.п.).
На примере имперской России видно, что эти потрясения привели к определенной корректировке всего образа Запада в среде офицеров Генерального штаба, определив либо селективный поиск опорных (реперных) точек для преобразования различных сфер жизни страны, включая ее вооруженные силы, либо отрицание всякой пригодности европейских стандартов к российским реалиям вместе со стремлением к следованию неким особым путем консервации ее исключительности в ряду других держав. Именно поэтому параллельное развитие и столкновение инерционных тенденций с попытками модернизации, обусловленными процессами адаптации представленческих систем военно-политической элиты к вызовам времени, послужили причинами противоречивого развития России на протяжении всего XX столетия.
ПРИМЕЧАНИЯ Smith Н.What is the Military Mind? // US Naval Institute Proceedings. May, 1953. V. 79. Миллс P.Указ. соч. С. 267, Huntington S. Op. cit. P. 59-79. Abrahamsson B. Op. cit. P. 71-111. Perlmutter A. Op. cit. P. 9. Маслов С. В. Указ. соч. С. 64. См.: Антонов В. А. Информация: восприятие и понимание. Киев, 1988.
С.              11. Там же. С. 23-55. Pareto V.Mind and Society. New York, 1935. Boulding K. The Image. Ann Arbor, 1956; Rokeach M. Beliefs, Attitudes and Values. A Theory of Organization and Change. San-Fransisco-Washin- gton-London, 1968; De Rivera J. The Psycological Dimension of Foreign Policy. Columbus, 1968; Harris N. Beliefs in Society. Harmondsworth, 1968; Sartori G. Politics, Ideology and Belief Systems // American Political

Science Review, 1969. V. 63. N 2; Jervis R. The Logic of Images in International Relations. Princeton, 1970; Scheibe К. Beliefs and Values. New York, 1970; BorhekJ., Curtis R. A Sociology of Belief. New York, 1975; Ядов В. А. Идеология как форма духовной деятельности общества. Л., 1961; Косолапое Н. А. Социальная психология и международные отношения. М., 1983. Vertzberger J. The World in Their Minds: Information Processing, Cognition and Perception in Foreign Policy Decisionmaking. Stanford, 1990; Чугров С В. Россия и Запад: метаморфозы восприятия. М., 1993; Дили- генскийГ. Г. Социально-политическая психология. М., 1994. См. подр.: Imagery/ ed. byN BlockCambridge (Mass)-London, 1981; Психический образ: строение, механизмы, функционирование и развитие // Тезисы докладов Вторых международных научных Ломоносовских чтений. Москва, 25-27 января 1994 г. М., 1994. Т. 1-2. Ветте В. Образы России у немцев в XX в. — В сб.: Россия и Германия. М., 1998. Вып. 1.С. 226. Дилигенский Г. Г. Указ. соч. С. 25. См.: Васильева Т. Е. Стереотипы в общественном сознании: социаль- но-философские аспекты. М., 1988; Vampires Unstaked. National Images, Stereotypes and Myths in East Central Europe / ed. by A. Garrits and N Adler. Oxford-NewYork, 1995. Подробный анализ концепции стереотипов с позиций историка представлен в докторской диссертации А. Н. Павловской “Формирование образа России в США. 1850-1880-е гг. Проблемы взаимодействия культур // Автореф. дисс. ... докт. истор. наук. М., 1999. С. 4-10. Lippman W. Public Opinion. New York, 1950. P. 95. Duijker H., Frijda N. National Character and National Stereotypes. Amsterdam, 1960. P. 115-127. Дилигенский Г. Г\Указ. соч. С. 25. См., напр.: Голубев А. В. Мифологическое сознание в политической истории XX в. — В сб.: Человек и его время. М., 1991. С. 48-56; Он же. Мифологизированное сознание как фактор российской модернизации. В сб.: Мировосприятие и самосознание русского общества (XI-XXвв.). М., 1994. С. 187-204; Павловская А. Н. Стереотипы восприятия России на Западе. — В кн.: Россия и Запад: диалог культур. М., 1994.
С.              19-30; Она же. Этнические стереотипы и проблема общения культур. — В сб.: Россия и Запад: диалог культур, материалы Второй международной конференции. М., 1996. С. 428-441; Она же. Этнические стереотипы в свете межкультурной коммуникации // Вестник МГУ. Сер. Лингвистика и межкультурная коммуникация. 1998. № 1. С. 94-105. Кон И. С. Национальный характер: миф или реальность? // Новый мир. 1968. №9. С. 219. Чугров С. В. Указ. соч. С. 49; Россия и Запад. С. 235-274; Сенявская Е.
С.              “Образ врага” в сознании участников Первой мировой войны. — В сб.: Россия и Европа в XIX-XX вв. Проблемы взаимовосприятия наро
дов, социумов, культур. М., 1996. С. 75-85; Фатеев А. В. Образ врага в советской пропаганде 1945-1954 гг. М., 1999 и др. Пионером в этой области социальной психологии стал К. Мангейм, см.: К. Mannheim.IdeologyandUtopia. NewYork, 1946; последующая разработка теории представлений была осуществлена в монографиях и статьях Ф. Конверса, О. Холсти, М. Рокича, Н. Харриса, Дж. Сартори, Дж. Борека, Р. Кёртиса и др. Весомый вклад в концептуальное осмысление представленческих систем на фоне эволюции международных отношений XX в. внесли профессора американских и британских университетов — авторы статей сборника, увидевшего свет в 1988 г., см.: BeliefSystemsandInternationalRelations/ ed. byR. LittleandS. Smith. Oxford-New York, 1988. Converse P. The Natureof Belief Systems in Mass Publics. In: Ideology
and Discontent / ed. by              D. Apter. New York-London, 1964. P. 208; Ro-
ckeach M. Op. cit. P. 3. Vertzberger J. Op. cit. P. 117. Sartori G. Op. cit. P. 407. См. концептуальное изложение такого подхода у Н. А. Косолапова и социологов — участников исследовательского проекта “Россия: от настоящего к будущему”: Косолапое Я. А. Указ. соч. С. 108-109; Российская элита: опыт социологического анализа. М., 1995. Ч. 1. С. 22. Гачев Г. Д. Национальные образы мира. С. 12-13. Российские офицеры. С. 9. См., напр.: ОР РГБ. Ф.218. Д. 685/2. Барсуков Е. 3. Мое военное прошлое. Ч. 1.; там же. Ф.587. Карт. 1. Д. 30. Беляев И. Т. Прошлое рус
ского изгнанника. Ч. 1.; ОР РНБ. Ф. 422. On. 1. Д. 1. Ларионов JI. В. История трех поколений моряков. Мои воспоминания для моего сына Андрея. Ч. 1.; Геруа Б. В. Указ. соч. Т.              1-2;              Энгельгардт              Б.              А.              Указ.
соч. // ВИЖ. 1994. № 1. С. 52-59; Деникин              А.              Я.              Путь русского офице
ра. М., 1991; Паренсов Я. Из прошлого. Воспоминания офицера Генерального штаба. Спб., 1908. Куропаткин А. Я. Указ. соч. Т. 3. С. 170. Цит. по: Россия и Запад. М., 1998. С. 17. Мосолов А. Указ. соч. С. 15-16. Бостунич Г. Из вражеского плена. Очерк спасшегося. Пг., 1915. С. 228. Бируков В. Г В германском плену (отголоски пережитого). Саратов, 1915. С. 104. Schmidt С.Rusische Presse und Deutsches Reich, 1905-1914. Koln-Wien, S. 145. Цит. по: Боханов A. H.Николай II. М., 1993. С. 315. Цит. по: Будницкий О. В. Б. А. Бахметев — посол в США несуществующего правительства России // Новая и новейшая история. 2000. № 1.С. 141. ОР РГБ. Ф. 855. Карт. 12. Ед. хр. 23. Л. 43. Сергеевский Б. Н. Отречение от престола императора Николая И.
См.: Блонделъ А. Л. Взгляд на обязанности и дух военного звания. Спб., 1836. Деникин А. И. Путь русского офицера. С. 92. Миллс Р. Указ соч. С. 268. Ливен А. А. Дух и дисциплина нашего флота. Спб., 1914. С. 87-88. Наставление к самодисциплине и самовоспитанию. Собрание писем старого офицера своему сыну / сост. С К. М., 1900. Вып. 1. С. 15-16. Фабрицкий С. С. Из прошлого. Воспоминания флигель-адъютанта государя императора Николая ILБерлин, 1926. С. 116-117. Залесский Я Я. Грехи старой России и ее армии. — В сб.: Философия войны. М., 1995. С. 155. ОРРНБ. Ф. 490. On. 1. Д. 1. Л. 95. Дневники Н. П. Михневича. Т. 3. См., напр.: Putnam R. The Comparative Study of Political Elites. Englewood Cliffs, 1976. P. 94. Храбрым — бессмертие. Военная хрестоматия / сост. Ф. А. Тарапыгин. Спб., 1912. С. 324-334. Ливен А. А. Указ. соч. С. 11. Putnam R.Op. cit. P. 136. OP РНБ. Ф. 422. On. 1. Д. 1. Л. 40. Ларионов Л. В. Указ. соч. Ч. 1. ОР РГБ. Ф. 218. Карт. 685. Ед. хр. 2. Л. 50. Барсуков Е. 3. Мое военное прошлое. Воспоминания. Цит. по: Морозов Н. Воспитание генерала и офицера как основа побед и поражений. Вильна, 1909. С. 99. Редигер А. Ф. Указ. соч. Т. 1. С. 428. Шавельский Г. Указ соч. Т. 1. С. 99. ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. 1910 г. Д. 38. Л. 17. Zeit, Januar 26. 1910. См. подр.: Сергеев Е. Ю., Улунян Ар. А. Не подлежит оглашению. Военные агенты Российской империи в Европе. М., 1999. С. 17-46. Handel М.War, Strategy and Intelligence. London, 1989. P. 249-251. Левковин В. Я. Этноцентризм как феномен обыденного этнического сознания. В сб.: Психический образ: строение, механизмы, функционирование и развитие...Т. 2. С. 5-6. SchleuningJ. Deutsche Siedlungsgebiete in Rutland. Wurzburg, 1955, S. 12. См. подр.: Меленберг А. А. Немцы в российской армии накануне Первой мировой войны // Вопросы истории. 1998. № 10. С. 127-130. Яхонтов В. А. Русское офицерство в связи с развитием русской общественности. Нью-Йорк, 1918. С. 14. ОР РГБ. Ф. 857. Карт. 1. Д. 30. Л. 112. Беляев И. Т. Прошлое русского изгнанника. Ч. 1. Геруа Б. В. Указ. соч. Т. 1. С. 250. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1051. Л. 17-17об. Новое время, 1 июля 1907 г. РГИА. Ф. 1656. On. 1. Д. 87. Л. 18. Раух Г. О. Мои воспоминания. Санкт-Петербург, 13 июля 1908 г. Из дневника великого князя Константина Романова. 1904-1907 гг. // Красный архив. 1930. № 6 (43). С. 113.
Куропаткин А. Я Указ. соч. Т. 3. С. 80. Богданович А. В. Три последних самодержца. М., 1990. С. 406. Ливен А. А. Указ. соч. С. 15. Керсновский А. А. Философия войны. — В сб.: Философия войны. М., 1995. С. 96. Милюков П. Я Вооруженный мир и ограничение вооружений. Спб., 1911. С. 5. Краснов П. Я Душа армии. — В сб.: Душа армии. Русская военная эмиграция о морально-психологических основах российской вооруженной силы. М., 1997. С. 108. Уже после событий 1914-1920 гг. многие представители военной элиты (Ю. Н. Данилов, А. И. Деникин и др.) резко критиковали ситуацию, предшествовавшую началу глобального конфликта. Приведем мнение генерал-лейтенанта П. И. Залесского: “Русская армия не знала в сущности, что такое она сама и для чего она существует. Формула “Для защиты Царя и Отечества от врагов внешних и внутренних” — слишком неопределенна и растяжима, а состав армии и ее порядки совершенно не соответствовали ее задачам даже в узком смысле вышеуказанной формулы: такая армия не способна была защищать ни царя, ни Отечество от каких бы то ни было врагов, что доказала “блестяще” и под Аустерлицем, и под Фридландом, и под Плевной, и в Крыму, и в Маньчжурии, и, наконец, в мировую войну 1914-1918 гг., и в дни “бескровной” революции. Короче говоря: в России не было не только правильной, но и вообще никакой военной доктрины”. — См.: Залесский П. И. Особенности военной службы в России до мировой войны. — В сб.: Русское зарубежье. Государственно-патриотическая и военная мысль. М., 1994. С. 147. ОРРНБ. Ф. 490. On. 1. Д. 2. Л. 107. Дневники Н. П. Михневича. Т. 3. По проблемам разработки и принятия внешнеполитических решений существует довольно обширная специальная литература, изобилующая различными концептуальными подходами и классификациями типов практических акторов (“decision-makers”). К наиболее значимым среди них можно, с нашей точки зрения, отнести следующие работы: FrankelJ.The Making of Foreign Policy. An Analysis of Decision Making. London, 1963; Janis/. Op. cit.; International Politics and Foreign Policy. A Reader in Research and Theory / ed. by J. Rosenau.. New York, 1969; Structure of Decision. The Cognitive Maps of Political Elites / ed. by R. Axelrod. Princeton, 1976; Rechler L. Patterns of Diplomatic Thinking. A Cross-National Study of Structural and Social-Psychological Determinants. New York, etc. 1979; Vertzberger J. Op. cit. См. статью американского профессора, норвежца по происхождению, О. Холсти, в центре внимания которого схема обработки информации в рамках представленческой системы при принятии внешнеполитических решений руководством страны: Holsti О.TheBeliefSystemandNationalImages: ACaseStudy// TheJournalofConflictResolution. 1962. N 6. P. 244-252.
Keller S. Op. cit P. 268. Миллс P.Указ. соч. С. 266. См. напр.: LasswellЯ. Power and Personality. New York, 1976. P. 39. Struve W. Elites against Democracy. Leadership Ideals in Bourgeois Political Thought in Germany, 1890-1933. Princeton, 1973. P. 56. Preradovich N. Die Fuhrungsschichte in Osterreich und Preussen, 1804- 1918. S. 142-144, 153; Demeter K. Das Deutsche Offizierkorps in Gesell- schaft und Staat. 1650-1945. S. 28-29, 34, 65, 210-218. Kitchen M. The German Officer Corps, 1890-1914. S. 28, 38, 120, 145; Fuller W\ (jr.) Civil-Military Conflict in Imperial Russia.. P. 32. КривицкийА. Традиции русского офицерства. М., 1945. С. 100. См.: Schulte В.Die deutsche Armee, 1900-1914. Zwischen Beharren und Verandem. Dusseldorf, 1977. S. 1-33, 33-43. Berghahn V. Germany and the Approach of War in 1914. London, 1973. P. 165; Volker B. Naval Armamments and Social Crisis: Germany Before 1914. — In: War, Economy and the Military Mind / ed. by G. Best and A. Wheatcroft. London, 1976. P. 84. Gorlitz W. Op. cit. S. 177. Wheatcroft A. Technology and the Military Mind: Austria, 1866-1914. In: War, Economy and the Military Mind. P. 45-57; Williamson S. (jr.) Austria- Hungary and the Origins of the First World War. London, 1991. P. 10. См. подр.: AUmayer-Beck J. Die k. und k. Armee, 1848-1914. Vienna, 1974; Rothenberg G. The Army of Francis Joseph. West Lafayette, 1976; Sked A. The Decline and Fall of the Habsburg Empire, 1815-1918. London,
1989. Вольф К. Путевые впечатления или из дневника туриста-кавалериста // ВС. 1901. № 8. С. 132 Цит. по: Gooch J. Army, State and Society in Italy, 1870-1915. P. 62. Barnett C. Britain and Her Army, 1509-1970. A Military, Political and Social Survey. London, 1970. P. 331. Вольф К Указ соч. // ВС. 1901. № 7. С. 207. Лазаревич Ю. Очерки жизни, быта и боевой подготовки французской пехоты//ВС. 1900. № 12; 1901. № 1; 1901. №2. См. подр.: Challener R. The French Theory of the Nation in Arms, 1866- 1939. New York, 1955. P. 46-90. Sheppard E. A Short History of the British Army. London, 1950. P. 292- 294; Ehrman J. Cabinet Government and War. 1890-1940. Cambridge, 1958. P. 34-66; Spiers E. The Army and Society. London-New York, 1980. P. 265-287. См. подр.: Сергеев E. Ю. Образ Великобритании в представлении российских дипломатов и военных в конце XIX — начале XX в. — В сб.: Россия и Запад в XIX-XXвв. Проблемы взаимовосприятия народов, социумов, культур. М., 1996. С. 166-174, Spiers Е.Op. cit. Р. 8. Hamer W. The British Army. Civil-Military Relations, 1885-1905. Oxford, 1970. P. 6.
Ibid. P. 16. Вольф К. Указ. соч. // ВС. 1901. № 4 С. 172-173. Gleason J. The Genesis of Russophobia in Great Britain. A Study of Inter- action of Policy and Opinion. 1815-1841. Cambridge (MA), 1950. См. подр.: Ерофеев H. А. Туманный Альбион: Англия и англичане глазами русских; Шестаков В. П. Английский национальный характер и его восприятие в России. — В сб.: Россия и Запад, Диалог или столкновение культур. М., 2000. С. 85-117. См.: Aselius G. The “Russian Menace” to Sweden. Stockholm, 1994. P. 398-406. Janowitz M. Op. cit. P. 21-23. EkirchA. Op. cit. P. 142. Дилигенский Г. Г. Указ. соч. С. 48-55.


<< | >>
Источник: Сергеев Е. Ю. «Иная земля, иное небо...» Запад и военная элита России. 2001

Еще по теме Структураменталитета офицеров Генерального штаба:

  1. Особенности службыофицеров Генерального штаба
  2. Капитан Ладу — офицер французской разведки
  3. Генеральные штаты
  4. Разработка генеральной стратеги
  5. ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНАЯ РЕАЛИЗАЦИЯ ГЕНЕРАЛЬНОЙ ЦЕЛИ
  6. 1. Генеральная и выборочная совокупности
  7. Военный склад ума: становление личности офицера
  8. 5.2.1. Структура педагогической культуры офицера
  9. ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ПРИНЦИП РЕЦИПРОКНОСТИ
  10. Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН и обычное право
  11. Офицеры разведки, связанные с делом Дрейфуса
  12. Генеральная функция рекламы
  13. 5.1. Офицер как руководитель педагогического коллектива
  14. Офицеры, натуралисты и миссионеры — исследователи Южной Африки
  15. Раздел II КОРОЛЕВСКОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО КАК ИСТОЧНИК ПРАВА. ГЕНЕРАЛЬНАЯ КУТЮМА
  16. 5.2. Педагогическая культура офицера, ее формирование и развитие
  17. 5.5. Принятие решений в педагогической деятельности офицера
  18. 13.3. О трех генеральных тенденциях глобализации в национальной жизни
  19. 2.1.2. Задачи и значение военной педагогики в деятельности офицера
  20. 5. ОФИЦЕР — РУКОВОДИТЕЛЬ ПРОЦЕССА ОБУЧЕНИЯ И ВОСПИТАНИЯ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ