<<
>>

ДИСКУРСИВНОЕ И НЕДИСКУРСИВНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПРОИЗВОДСТВА ЭТНИЧНОСТИ

В символическом производстве этничности можно выделить два уровня — дискурсивный и недискурсивный (телесный). 1.

На недискурсивном, телесном уровне мы имеем дело с визуальными, аудиальными и тактильными образами, с помощью которых конструируется (производится) та или иная этническая идентичность.

В процессе такого производства колоссальную роль играют «эстетические» факторы — знаки групповой принадлежности, которые можно не только видеть, но и слышать, осязать и обонять. Национальная музыка, национальная кухня, «национальная» архитектура (заметим, как много появилось в последние годы новых мечетей и православных церквей, причем без всякой оглядки на их посещаемость), детали одежды и внешнего облика (толстовка, определенной формы борода, чалма, кипа, зеленая повязка на голове, усы, головной платок для женщин и т. д.), особенности диалекта — все эти маркеры различия, в обычных условиях не играющие существенной роли в социальной коммуникации, в условиях конфликта обретают особую значимость, становятся конститутивными моментами политического действия. Именно на этих знаках чужой этничности концентрируется энергия ненависти, причем ее интенсивность никак не зависит от «глубины» различия, от «действительной» культурной дистанции между вступившими в противоборство группами. Например, различие между двумя вариантами сербскохорватского языка, в лингвистическом плане ничтожное, сделалось в ходе войны 1992 г. одним из решающих факторов переживания врага — враг имел «неправильное» произношение. В том же конфликте в качестве его основания выступала разная конфессиональная принадлежность (хотя в большинстве своем хорваты до войны столь же формально были католиками, сколь сербы — православными).

Функцию символа, вокруг которого осуществляется этническая мобилизация, могут выполнять самые разные знаки. Приведем несколько примеров.

Письмо (шрифт) как символ. В Азербайджане (как и в Молдавии) в 1991 г. произошел переход с кириллицы на латиницу. Отличие от славянской культуры бывшего «старшего брата» стало тем самым более очевидным. Абхазия же этого не сделала, подчеркивая тем самым свою лояльность бывшей метрополии, спасшей ее от «грузинской колонизации». Не перешли на другой алфавит (в данном случае арабский) и в Таджикистане. К арабской графике здесь двойственное отношение: с одной стороны, она символизирует многовековую культурную традицию, с другой — несет с собой угрозу «растворения» таджиков среди других народностей, говорящих на фарси, уменьшая культурную дистанцию Таджикистана по отношению к Ирану.

Территория как символ. Таким символом является, например, Карабах для армян и азербайджанцев15.

Одежда как символ. Жертвами погромов в феврале 1990 г. в Душанбе стали наряду с армянами и русскими по-европейски одетые женщины-таджички. Женское тело чаще, чем мужское, выступает поверхностью, на которую наносятся знаки этничности. Японцы и китайцы мужского пола давно перешли на европейскую одежду, однако платье их женщин осталось почти таким же, каким было несколько столетий назад. Боснийцы и другие живущие в Европе мусульмане, если они мужчины, внешне неотличимы от своего окружения, но женщины-мусульманки не появляются на улице с непокрытой головой и голыми ногами (это правило касается даже маленьких девочек).

Запрет во Франции на ношение головного убора в школе девочками- мусульманками спровоцировал острые общественные дискуссии.

Скандалами сопровождаются и аналогичные попытки со стороны властей Австрии и ФРГ.

Имя как символ. В числе первых действий новых украинских властей в первые годы независимости — особенно на Западной Украине — стало переименование улиц и площадей. Ненавистные русские имена менялись при этом не только на названия, воплощавшие национальную самобытность, но и на имена, имеющие к последней достаточно стороннее отношение: во Львове, например, улица Лермонтова стала в 1995 г. улицей генерала Дудаева (улицы и площади с аналогичными названиями появились в этот период также в Риге и Таллине). Поводом этнического конфликта в Болгарии в начале 80-х годов и причиной массового исхода турок стала попытка болгарского руководства перевести последних на болгарские имена.

Грань между дискурсивным и недискурсивным измерением в символическом производстве этничности довольно расплывчата. В самой структуре этнического дискурса налицо нерефлективные, до- предикативные компоненты. Элементы, конститутивные для этнической идентификации, могут не попадать в дискурсивную сферу, функционировать на бессознательном уровне. Таким промежуточным звеном между дискурсивным и недискурсивным слоями этнической идентичности является религия. Трудно судить о том, сколь глубоко процесс секуляризации затронул так называемые мусульманские сообщества в современной России (ясно, например, что отождествлять понятия «татарин» и «мусульманин» нельзя). Трудно судить и о том, в какой мере исламские лозунги некоторых политиков в Закавказье или Средней Азии являются необходимым камуфляжем, а в какой — выражением искреннего убеждения. Но мы вправе предположить, что семь десятилетий явных и ползучих репрессий по отношению к исламу усилили его функцию как фактора этнической мобилизации. Так, в Ашхабаде (Туркмения) в течение 40 лет (с 1949 по 1989 гг.) неудачей кончались все попытки местных мусульман зарегистрировать хотя бы одно исламское религиозное объединение, в то время как там действовали православная церковь и молитвенный дом евангельских христиан-баптистов. Это не могло не давать местному населению лишний повод смотреть на советскую власть как на власть русских. И, соответственно, формулировать конфликт с Центром в этнических терминах16.

Пример из другого географического ареала — конкуренция церквей (римско-католической, греко-католической и православной) в За карпатье (ныне Украина); здесь церковное противостояние стало фактором межэтнической напряженности17.

Символическая репрезентация этнической идентичности может находить выражение в таких, например, непосредственных формах, как физическая представленность той или иной этнической группы в масс-медиа. Заместитель министра внутренних дел России В. Колесников, отвечая на вопросы тележурналиста, заметил, что если бы на одной из центральных телевещательных компаний появилась диктор- чеченка (желательно молодая и красивая), то это резко снизило бы остроту межэтнического напряжения в российском обществе18. 2.

На дискурсивном уровне мы имеем дело с наррациями. Это прежде всего повествования, обеспечивающие трансляцию определенного совместного опыта и обозначаемые в исследовательской литературе как «коллективная память». Следует, однако, оговориться, что этот термин таит в себе эпистемологическую ловушку. Употребляя его, мы молчаливо допускаем существование группы как корпоративной личности, обладающей самосознанием. Между тем «коллективная память», равно как и коллективное сознание, коллективная воля, суть не более чем метафоры. То, какие элементы прошлого вовлекаются в культурный оборот в качестве «общего» для различных индивидов прошлого (а какие, напротив, «вытесняются», подвергаясь активному «забыванию»), отнюдь не является чем-то само собой разумеющимся. Сколь бы неудобным для обыденного сознания это ни прозвучало, но «общее прошлое» невозможно без специфических усилий по его конструированию. Решающая роль в таком конструировании принадлежит политическим элитам. От их позиции зависит статус, который получит то или иное событие той или иной национальной (этнической) истории. Станет ли, например, 9 апреля 1989 г. (разгон мирной демонстрации, сопровождавшийся человеческими жертвами и послуживший толчком к проявлению активной нелояльности Москве) ми- фобразующей датой в процессе нациестроительства в Грузии или этот день будет редуцирован до трагического эпизода, в конечном итоге не есть вопрос объективной значимости события, а вопрос значения, которое будет этому событию приписано.

В индустриальном обществе устная передача традиции окончательно оттесняется на периферию, и трансляция коллективных нарраций начинает осуществляться более современными способами. Это институты образования и средства массовой информации. Недаром первейшей заботой администраций в новых независимых государствах, воз никших после распада СССР, становится установление контроля за деятельностью СМИ и создание новых учебников истории.

Нет нужды говорить о том, что в дискурсивном производстве эт- ничности пальма первенства принадлежит интеллектуалам. Их усилия по созданию этноцентристских мифов, пышным цветом расцветших на всем постсоветском пространстве, — тема, ждущая своего писателя19. Нас же интересует более частный вопрос — вклад интеллектуалов в дискурсивное (в том числе идеологическое) производство этнических конфликтов.

<< | >>
Источник: М. Брилл Олкотт и И. Семенова. Язык и этнический конфликт . — М.: Гендаль. — 150 с.. 2001

Еще по теме ДИСКУРСИВНОЕ И НЕДИСКУРСИВНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПРОИЗВОДСТВА ЭТНИЧНОСТИ:

  1. Владимир Малахов. Символическое производство этничности и конфлик
  2. РЕФРЕЙМИНГ И ПРОИЗВОДСТВО ЭТНИЧНОСТИ НА ИЗБИРАТЕЛЬНОМ УЧАСТКЕ
  3. 2. Дискурсивные зоны: явление национализма
  4. ЭТНОС И ДЕМОС: ДИСКУРСИВНОЕ ПОСТРОЕНИЕ КОЛЛЕКТИВНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ
  5. Переосмысление этничности
  6. Этничность как познание
  7. Статья 313. Порядок восстановления утраченного судебного производства Статья 314. Подача заявления о восстановлении утраченного судебного производства Статья 315. Оставление заявления о восстановлении утраченного судебного производства без движения или рассмотрения Статья 316. Отказ в восстановлении утраченного судебного производства Статья 317. Решение суда о восстановлении утраченного судебного производства Статья 318. Прекращение производства по делу о восстановлен
  8. Реальность этничности
  9. Этничность как познание
  10. 1. Этничность и нация
  11. ЭТНИЧНОСТЬ
  12. §1. Ревитализация обрядов жизненного цикла как условие воспроизводства этничности
  13. Этничность, миграция и государственность в Европе после холодной войны
  14. Специфика методологии и методики исследования проблем этничности в социологии
  15. Этничность И ТРАНСФОРМАЦИОННЫЕ ПРОЦЕССЫ
  16. ЭТНИЧНОСТЬ В ДЕЙСТВИИ (НА ПРИМЕРЕ ТРАНСИЛЬВАНСКОГО ГОРОДА)