Задать вопрос юристу

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Подобно всем великим событиям, революции 1848 года можно понимать во многих, иногда взаимоисключающих смыслах, и они преподают настоящему многочисленные и разнообразные уроки. По случаю стопятидесятилетней годовщины европейских революций в каждой стране можно обнаружить два конкурирующих нарративных фрейма.
При одном фреймирова- с румынской прессой, выходившей в Трансильвании, словацкая печать почти не обратила внимания на эти события. 78 Slovenska Republika, 1998,16 March. нии 1848 год символизирует гражданственную, демократическую, модернизирующуюся Восточную Европу, которая избавляется от призраков феодализма, самодержавия и империи и присоединяется к прогрессивной траектории развития Запада, ведущей к современной рыночной экономике и либеральной демократической форме правления. Национальный опыт 1848 года рассматривается как часть более широких и общих процессов: европейских, западных, даже мировых. При альтернативном, партикуляристском фреймиро- вании 1848 год символизирует национальное освобождение, Восточную Европу, которая «пробуждается» к зову национальности, восстает против национального угнетения, ищет национального признания и автономии и встает на путь национального развития, ведущий к созданию и консолидации независимых национальных государств вместо многонациональных империй. Национальный опыт восславляется за его самобытность, не позволяющую вписать его в универсальную перспективу. Упомянутые альтернативные фреймы 1848 года отражают более общую культурную модель, характерную для европейской периферии. Оппозиция между генерализующим, универсалистским дискурсом Европы, современности, прогресса и «Запада», с одной стороны, и партикуляристским дискурсом национальной самобытности, традиции, автохтонности и аутентичности, иногда отождествляемым с «Востоком», с другой,—это знакомая оппозиция, восходящая к XIX столетию. В Венгрии претензии на западную, европейскую современность сталкиваются с контрпретензиями на «восточную» аутентичность [Gal, 1991; Hofer, 1991]. В Румынии имеются соперничающие мифы о происхождении и национальные самоопределения: один из них (румынский и латинский) — «западный» и генерализующий, а другой (дакийский) — местнический и партикуляристский [Verdery, 1991]. В России противостояние западников, с одной стороны, и славяно филов и евразийцев — с другой определяло характер спора о российской идентичности и о месте России в Европе и мире в течение полутора столетий [Walicki, 1989 [1975]; Riasanovsky, 1952]. И в Греции «западнической» идеализации классической греческой культуры противостоит признание «восточного» (балканского и турецкого) влияния на повседневные практики [Herzfeld, 1987]. Однако несмотря на эти формально параллельные оппозиции способов репрезентации прошлого и понимания настоящего, имелись поразительные различия в восприятии и осмыслении 1848 года в 1998 году и в форме и тональности коммеморативных мероприятий в ознаменование 1848 года. Празднование полуторавековой годовщины событий 1848 года в Венгрии и в среде зарубежных миноритарных венгерских общин могло опираться на богатую и живую коммеморативную традицию. 15 марта издавна было важным национальным праздником для венгров по обе стороны границы, даже когда он запрещался режимом (да и сам запрет серьезно увеличивал его символическую и мобилизующую силу). В самой Венгрии генерализующий фрейм преобладал, хотя консервативные и националистические оппозиционные партии и пытались бросить ему вызов. Коммеморации использовались правящими элитами для того, чтобы представить Венгрию надежной европейской страной, обращенной лицом к Западу и смотрящей в будущее, твердо и неизменно приверженной прогрессивным современным западным ценностям и институтам, которые она драматически выбрала весной 1848 года. Для доказательства годности Венгрии в качестве члена европейского клуба высокий пафос и массовая мобилизация, герои и мученики были не нужны и нежелательны. Тон празднований, тщательно отрежиссированных в расчете на телевизионную аудиторию, был легким, доступным и беззаботным, а не сакральным и торжественным. Совершенно иными были тональность и нарративный фрейм в среде венгерских меньшинств в южной Словакии и особенно в Трансильвании. Здесь коммеморативные мероприятия носили более выпуклый и более «сакральный» характер, чем в Венгрии.
В областях с этнически различным населением торжественные коммеморативные ритуалы драматизировали и конкретизировали отделенность этнических венгров и их культурную и эмоциональную идентификацию с заграничной венгерской «нацией». Коммеморативная хореография акцентировала чувство достоинства и величия: здесь не было и намека на развлекательный характер празднования, преобладавший в Венгрии. В Трансильвании румынская и венгерская элиты боролись за репрезентации прошлого и его последствий для настоящего, а питательная почва этой борьбы создавалась конкурирующими национальными мифологиями и демонологиями. Словацкое общественное мнение, напротив, не обратило внимания на коммеморативные торжества венгерского меньшинства. Право помнить о 1848 годе, в сущности, было «отдано» венграм; значение революционных событий не было предметом публичной дискуссии, и, если не считать нескольких невнятных жестов, словацкий политический класс не стремился «присвоить» 1848 год в собственных злободневных целях. Поскольку коммеморативные торжества этнических венгров не стали предметом споров и поскольку «национальный вопрос», тяжелый в наши дни, не стоял столь остро в 1848 году в словацких областях, в отличие от Трансильвании, коммеморативные мероприятия в Словакии не имели большого политического значения и драматизма. В румынской публичной сфере (вне Трансильвании) и особенно в Словакии выдающейся характеристикой ознаменования памяти о 1848 годе в 1998 году была его незаметность. Стопятидесятилетие не было эффективно использовано в политических целях. В случае Словакии простейшее объяснение, заимствованное у Гертруды Стайн, является наилучшим: просто то, что «здесь» произошло, оказалось недостаточным, не было «материала», пригодного для современного мифотворчества, и не существовало готовых коммеморативных традиций, на которые можно было бы опереться. Румыния располагала более богатым историческим «сырьем», но этот материал не был легко «доступным» в 1998 году, поскольку не был инкорпорирован в животрепещущую коммеморативную традицию, подобную той, что существовала в Венгрии. В сущности, неуклюжие попытки социалистического государства использовать революцию в Валахии для легитимации собственного правления оказались удачными лишь в том отношении, что дискредитировали обращения к румынской революционной традиции. Единственным деятелем революции 1848 года, твердо закрепившимся в румынской народной памяти, был Аврам Янку. Но он годился только для партикуляристского, мифологического нарративного фрейма, а не для генерализующего, антигероического, который мог бы подчеркивать связи Румынии с Европой и хрупкие, но тем не менее важные демократические традиции Румынии. И даже построенные в мифологическом, партикуляристском фрейме коммеморации не получили большого отклика в народе. Если коммеморативные события в Венгрии и зарубежных венгерских миноритарных общинах иллюстрируют, в двух поразительно различных смыслах, мобилизацию прошлого в современных политических целях, то ситуации в Словакии и Румынии показывают, каким образом природа и структура «доступных прошлых» ограничивают коммеморативные возможности в настоящее время. Конечно, «доступность» прошлого определяется не только «самими событиями» или тем, как они были восприняты или истолкованы, но также и главным образом тем, каким образом события прошлого были (или не были) включены в коммеморативные традиции [Schudson 1989, р. 108; Olick 1999]. В 1998 году в значительной мере благодаря живой традиции памяти 1848 год был «доступен» для использования в актуальных проектах в Венгрии и особенно в венгерских миноритарных общинах в таких направлениях, в каких не был «доступен» для румын вне Трансильвании и для словаков. В литературе о коммеморации и изобретении традиции не изучались в достаточной мере «негативные» или неудачные случаи манипуляции с памятью79, а основное внимание уделялось ярким коммеморативным событиям и успешно изобретенным традициям. Между тем отсутствие словацких и слабость румынских попыток использовать «удобный» 1848 год в 1998 году, наряду с более живыми венгерскими мероприятиями в память о революции, служат полезным напоминанием о том, что манипуляции с памятью в настоящее время допускаются, но и ограничиваются прошлым.
<< |
Источник: Брубейкер Р.. Этничность без групп. 2012

Еще по теме ЗАКЛЮЧЕНИЕ:

  1. 19.3. Аудиторское заключение. Порядок составления аудиторского заключения
  2. 5.3. Заведомо ложное аудиторское заключение
  3. Статья 60. Заключение эксперта
  4. 5.28. Модификации заключения независимого аудитора
  5. Заключение
  6. Заключение
  7. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  8. Порядок заключения трудового договора
  9. § 3. Заключение договора
  10. 15.2. Заключение и расторжение брака