Задать вопрос юристу

ТРИ ПРИМЕРА: «ИДЕНТИЧНОСТЬ» И ЕЕ АЛЬТЕРНАТИВЫ В КОНТЕКСТЕ

Рассмотрев функции, выполняемые термином «идентичность», показав некоторые узкие места и несовершенства этого термина и предложив ряд альтернатив, мы хотим теперь проиллюстрировать свои суждения— и критические утверждения об «идентичности», и конструктивные предложения альтернативных идиом — на трех примерах.
На наш взгляд, все они демонстрируют, что идентитарная зацикленность на ограниченной групповости стесняет социологическое и политическое воображение, тогда как альтернативные аналитические идиомы открывают простор для обоих. Пример из антропологии: нуэры в Африке Идентитарное мышление в исследованиях Африки принимает самую крайнюю и самую проблематичную форму, выражаясь в журналистских писаниях, где примордиальная «племенная идентичность» объявляется главной причиной африканских несчастий. Ученые-африканисты давно обеспокоены таким упрощенным видением, и под влиянием Барта [Barth, 1969] они выработали альтернативную, конструктивистскую точку зрения задолго до того, как такой подход получил имя [Cohen, 1969; Lonsdale, 1977]74. Аргумент, что этнические группы не существовали изначально, что они — продукты истории, в том числе овеществления культурного различия через навязанные колониальные идентификации, стал скрепляющей скобой африканистики. Несмотря на это, ученые даже чаще акцентировали образование границы, а не ее условность, формирование групп, а не развитие сетей. И хотя африканисты критически подходят к понятиям «племя», «раса» и «этничность», зачастую они все еще безотчетно употребляют понятие «идентичность» (например: [Dubow et al., 1994]. Признание множественного характера идентичности редко сопровождается объяснением причин, по которым то, что множественно, надо считать идентичностью75. В этом контексте стоит вернуться к классике африкан ской этнологии — к книге Э.Э. Эванс-Причарда «Нуэ- ры» [Evans-Pritchard, 1940; Эванс-Причард, 1985]. Основываясь на своей исследовательской работе в северо-восточной Африке в 1930-х годах, Эванс-Причард описывает характерно реляционный способ идентификации, самопонимания и социальной локализации, тот, что конструирует социальный мир, исходя из степени и качества связи между людьми, а не в терминах категорий, групп и границ. Социальная локализация определяется главным образом на основании принадлежности к роду, включающему потомков одного предка, которые учитываются по общественно принятой линии: по мужской (как в случае нуэр), по женской или, реже, по двойной системе (в некоторых других частях Африки). Дети принадлежат к линии отцов, а отношения с родственниками матери хотя и не игнорируются, но не являются частью системы происхождения. Сегментарный род представлен в форме диаграммы (рис. 1). Как показывает диаграмма, каждый связан с каждым другим, но по-разному и до различной степени. Пожалуй, кто-то скажет, что люди, охватываемые окружностью А, составляют группу с «идентичностью» А, в отличие от людей, которые находятся в окружности В и имеют «идентичность» В. Однако тот самый шаг, который делает А и В различными, показывает также их соотнесенность, поскольку если вернуться на два поколения назад, то обнаруживается их общий предок. Если человек из группы А вступает в конфликт с кем-то из группы В, он вполне может попытаться воззвать к общности А, для того чтобы мобилизовать людей против В. Но более старый (сравнительно с враждующими сторонами) представитель рода вполне может напомнить им об их общих предках, чтобы охладить горячие головы. Такая практика и неизменно сохраняющаяся возможность объяснить соотнесенность членов рода на разных уровнях побуждают к реляционным, а не к категориальным пониманиям социальной локализации. Возможно, кто-нибудь стал бы доказывать, что этот род, устанавливаемый по мужской линии, как целое образует идентичность, отличную от идентичности других родов. Но мысль Эванс-Причарда заключается в том, что сегментация характерна для всего социального порядка и что роды как таковые соотносятся между собой так же, как относятся друг к другу члены рода мужского и женского пола. Буквально все сегментарные общества настаивают на экзогамии; в эволюционной перспективе это может отражать преимущества межродовой связанности. Поэтому диаграмма, выражающая мужскую линию родства, предполагает еще одну совокупность родственных отношений, через женщин, которые по рождению принадлежат к роду отцов, но их сыновья и дочери принадлежат к роду, с которым их матерей связали брачные отношения. Можно было бы сказать, далее, что все роды, породнившиеся через межродовые браки, образуют «нуэр» как идентичность, отличную от идентичности «динка» или какой-то другой группы этого региона. Но недавние работы по африканской истории открывают более нюансированную перспективу. Генеалогическая конструкция соотносительности допускает расширение, что остается незамеченным из-за склонности современных ученых к установлению четкой границы между внутренним и внешним. Брачные отношения могли выходить за рамки нуэра — как благодаря обоюдному согласию, так и насильственно, путем принуждения пленных женщин к браку. Представители иных племен, с которыми сталкивались благодаря торговле, миграции или другим формам движения, могли быть инкорпорированы как фиктивные родственники или более свободно связанные с родом, определяемым по мужской линии, через кровное братство. Народности северо-восточной Африки широко мигрировали — поскольку они пытались найти лучшие экологические ниши, а сегменты рода то вступали в отношения друг с другом, то выпадали из них. Торговцы пространственно расширяли свои родственные отношения, устанавливали разнообразные отношения в контактах с сельскохозяйственными общинами и иногда вырабатывали смешанный язык, способствовавший общению между широкими сетями76. Во многих частях Африки встречаются определенные организации — религиозные братства, общества посвящения, — которым неведомы языковые и культурные границы, поскольку они предлагают, по выражению Пола Ричардса, «общую грамматику» социального опыта в рамках регионов для всего существующего в них культурного многообразия и политических различий. Проблема с подведением этих форм реляционной связанности под «социальную конструкцию идентичности» заключается в том, что связывание и разделение называются одним и тем же именем, чем затрудняется понимание процессов, причин и последствий различных моделей кристаллизации различия и создания связей. Африка отнюдь не являлась социальным раем, но и война, и мир предполагают изменчивые модели соединения, а также различения. Скользящий масштаб генеалогической связи не был отличительной особенностью небольшого «племенного» общества. Родственные сети определяют структуру и масштабных политических организаций с авторитарными правителями и развитыми иерархиями власти. Африканские короли утверждали свою власть путем установления патримониальных отношений с людьми из других родов, путем создания системы поддержки, действовавшей поверх родовых связей, но они использовали также родовые принципы для консолидации собственной власти, заключая брачные союзы и расширяя королевский род [Lonsdale, 1981]. Почти во всех обществах понятия родства служат символическими и идеологическими ресурсами, однако хотя они формируют нормы, самопонимания и восприятия родственности, они не обязательно порождают родственные «группы» [Guyer, 1981; Amselle, 1990]. Колониальное правление в большей степени, чем более ранние формы господства, пыталось связать людей, якобы имеющих общие характеристики, с определенной территорией. Даже если эти идентификации насаждались силой, их действенность зависела от действительных отношений и символических систем, с которыми должны были работать колониальные чиновники и изобретательные культур-предпри- ниматели, а также от противонаправленных усилий других людей по утверждению, развитию и выраже НИЮ другого типа сходств и самопониманий. Колониальная эра действительно стала свидетельницей сложной борьбы за идентификацию, но она уплощает наше понимание этой борьбы, представляя дело так, будто последняя порождает «идентичность». В жизни людей были оттенки — и люди сохраняли их в повседневных делах даже тогда, когда политические линии проводились со всей отчетливостью. Шэрон Хатчинсон [Hutchinson, 1995] предлагает новый замечательный анализ «племени» Эванс-Причарда, причем переносит аргументацию в современную, крайне конфликтную ситуацию. Ее цель — «поставить под вопрос саму идею „нуэра“ как единой этнической идентичности» (29). Она указывает на размытость границ народности, которую сегодня называют нуэром: культура и история не следуют схемам. И она полагает, что в своей сегментарной схеме Эванс-Причард уделяет слишком много внимания главенствовавшим старейшим мужчинам 1930-х годов и недостаточно — женщинам, мужчинам менее могущественных родов и более молодым людям. Благодаря этому анализу становится сложно рассматривать «нуэрность» как идентичность, а кроме того, выясняется необходимость детально исследовать, как люди пытались одновременно расширить и консолидировать связи. Доведя повествование до эпохи гражданской войны в южном Судане 1990-х годов, Хатчинсон отказывается сводить этот конфликт к культурному или религиозному различию между воюющими сторонами и настаивает на необходимости глубокого анализа политических отношений, борьбы за экономические ресурсы и пространственных связей.
В большей части современной Африки некоторые самые острые конфликты действительно имеют место в коллективах, относительно единообразных в культурном и языковом отношении (Руанда, Сомали), возникают распри и между нетугими экономическими и социальными сетями, основанными скорее на отношениях хозяина — подчиненного, чем на этнической родственности (Ангола, Сьерра-Леоне), а также в ситуациях, где культурное различие превращали в политическое оружие (Квазулу в Южной Африке)77. Объяснение современного или прошлого конфликта в терминах того, как народности конструируют и отстаивают свои «идентичности», может оказаться заранее заготовленным, презентистским, телеологическим объяснением, которое отвлекает внимание от того типа проблем, какие рассматривала Хатчинсон78. Восточно-европейский национализм Мы доказывали, что понятие идентичности с его коннотациями ограниченности, групповости и тождественности, безусловно, мало пригодно для анализа сегментарных родовых обществ и современных конфликтов в Африке. Можно принимать эту точку зрения и все же полагать, что идентитарный язык вполне пригоден для анализа других социальных ситуаций, включая нашу собственную, где публичный и частный «разговор об идентичности» широко распространен. Но мы доказываем не только то, что понятие идентичности плохо «транспортируется», что оно не может быть применено ко всем социальным ситуациям. Мы хотим выдвинуть более сильный тезис: «идентичность» не является ни необходимой, ни полезной как аналитическая категория даже там, где она широко используется как категория практическая. С этой целью мы вкратце остановимся на национализме в Восточной Европе и политике идентичности в Соединенных Штатах. Исторические и социальные работы о национализме в Восточной Европе — в значительно большей степени, чем работы о социальных движениях или этничности в Северной Америке —характеризовались довольно сильными, или жесткими, пониманиями групповой идентичности. Многие наблюдатели полагают, что посткоммунистическое возрождение этнического национализма в этом регионе объясняется крепкими и глубоко укорененными национальными идентичностями — идентичностями настолько сильными и эластичными, что они смогли пережить десятилетия беспощадного подавления антинациональными коммунистическими режимами. Но мнение о «возвращении подавленного» не является бесспорным79. Возьмем бывший Советский Союз. Нет основания рассматривать национальные конфликты как битвы за утверждение и выражение идентичностей, которые смогли каким-то образом выжить после попыток режима уничтожить их. Ведь советский режим, хотя и ан- тинационалистический и, конечно, брутально репрессивный во всех возможных отношениях, совсем не был антинациональным80. Далекий от безжалостного подавления национальности, режим сделал беспрецедентно серьезные шаги к ее институционализации и кодификации. Он раскроил советскую территорию более чем на пятьдесят якобы автономных национальных «родин», каждая из которых «принадлежала» конкретной этнонациональной группе; и он наделял каждого гражданина этнической «национальностью», которая приписывалась ему при рождении на основании происхождения, регистрировалась в личных идентификационных документах, фиксировалась в бюрократических реестрах и использовалась в целях контроля над доступом к высшему образованию и рабочим местам. Тем самым режим не просто признавал или ратифицировал уже существующее положение дел; он вновь создавал и лица, и места как национальные81. В этом контексте сильные понимания национальной идентичности как глубоко укорененной в докоммунистической истории данного региона, замороженной или подавленной беспощадным антинациональным режимом и возвращающейся после краха коммунизма являются в лучшем случае анахроническими, а в худшем — просто научным переложением националистической риторики. А что можно сказать о слабых, конструктивистских пониманиях идентичности? Конструктивисты могли бы признать важность советской институциональной многонациональной системы и рассматривать ее как институциональный инструмент построения национальных идентичностей. Но почему надо считать, что таким образом конструируется именно «идентичность»? Такое признание сопряжено с риском принятия системы идентификации или категоризации за ее предполагаемый результат, идентичность. Названия категориальных групп — сколь угодно официальные и институционализированные — не могут свидетельствовать о существовании реальных «групп» или твердых «идентичностей». Рассмотрим, например, ситуацию «русских» на Украине. В ходе переписи 1989 года около 11,4 миллиона жителей Украины идентифицировали себя как рус ских по «национальности». Но точность данных этой переписи, даже округленных до ближайшей сотни тысяч, совершенно иллюзорна. Сами категории «русский» и «украинец» как указывающие на якобы различные этнокультурные национальности или самостоятельные «идентичности» являются глубоко проблематичными в украинском контексте, где велико количество смешанных браков и миллионы номинальных украинцев говорят только или преимущественно по-русски. Не следует доверять иллюзии «идентичности» или ограниченной групповости, созданной переписью с ее исчерпывающими и взаимно исключающими категориями. Можно представить себе обстоятельства, в которых «групповость» могла бы возникнуть среди номинальных русских на Украине, но такая групповость не может рассматриваться как данность82. Формальная институционализация и кодификация этнических и национальных категорий отнюдь не гарантирует, что такие категории отличаются глубиной, получают отклик или обретают силу в живом опыте людей, подлежащих категоризации. Жестко институциональная этнонациональная система классификации делает определенные категории легко и легитимно доступными для репрезентации социальной реальности, фреймирования политических заявлений и организации политического действия. Само по себе это является чрезвычайно важным фактом, и распад Советского Союза невозможно понять без его учета. Но это не означает, что такие категории играют серьезную роль в фреймировании восприятия, направлении действия или в формировании самопонимания в повседневной жизни — роль, которая предполагается даже в конструктивистских пониманиях «идентичности». Степень, до которой официальные категоризации формируют самопонимания и в которой категории на селения, созданные государствами или политическими деятелями, приближаются к реальным «группам»,— открытый вопрос, на который можно ответить только эмпирически. Язык «идентичности» не столько помогает, сколько мешает формулировать такие вопросы, поскольку он объединяет то, что следует четко разделять: внешнюю категоризацию и самопонимание, объективную общность и субъективную групповость. Рассмотрим последний пример, не относящийся к СССР. Граница между венграми и румынами в Трансиль- вании, безусловно, более отчетлива, чем граница между русскими и украинцами на Украине. Однако и здесь границы групп значительно более пористые и неоднозначные, чем принято считать. Язык политики и язык повседневной жизни являются, конечно, строго категориальными, разделяют население на взаимоисключающие этнонациональные категории и не допускают смешанных или нечетких форм. Но этот категориальный код, хотя он и важен как составной элемент социальных отношений, не следует рассматривать как их верное описание. Укрепляемый «изготовителями» идентичности с обеих сторон, этот категориальный код в равной мере замутняет и проясняет самопонимания, маскируя текучесть и неопределенность, возникающую из-за смешанных браков, двуязычия, миграции, учебы венгерских детей в школах с преподаванием на румынском языке, межпоколенче- ской ассимиляции (в обоих направлениях), и—пожалуй, самое важное — из-за полного безразличия к претензиям на этнокультурную нацональность83. Даже в его конструктивистском обличье язык «идентичности» склоняет нас мыслить в терминах ограниченной групповости. Ведь даже конструктивистское рассуждение об идентичности принимает существование идентичности за аксиому. Идентичность всегда уже «здесь», она — что-то, что индивиды и группы «име ют», даже если содержание конкретных идентичностей и границы, разделяющие группы, осмысляются как неизменно текучие. Даже конструктивистский язык, следовательно, имеет тенденцию к объективированию «идентичности», к трактовке ее как «вещи», пусть и послушной вещи, которую люди «имеют», «придумывают» и «строят». Тенденция к объективированию «идентичности» лишает нас аналитического инструментария и ограничивает политические возможности. Она затрудняет рассмотрение «групповости» и «ограниченности» как возникающих свойств конкретной структурной или конъюнктурной ситуации, а не как всегда уже так или иначе присутствующих.
<< | >>
Источник: Брубейкер Р.. Этничность без групп. 2012

Еще по теме ТРИ ПРИМЕРА: «ИДЕНТИЧНОСТЬ» И ЕЕ АЛЬТЕРНАТИВЫ В КОНТЕКСТЕ:

  1. Три вывода и три взгляда на Web 2.0
  2. 3.2. Три цикла — три модернизации России
  3. Китайская альтернатива
  4. Альтернатива традиционным концепциям
  5. СКРОМНАЯ АЛЬТЕРНАТИВА
  6. СПОСОБЫ УПОТРЕБЛЕНИЯ ТЕРМИНА «ИДЕНТИЧНОСТЬ»
  7. II. За пределами «идентичности»
  8. Идентичность, «Я», идентификация
  9. 4. Альтернативы человеческого существования
  10. Альтернативы технологическому прогрессу
  11. «Альтернативы», связанные с г//С-концепцией
  12. «СИЛЬНОЕ» И «СЛАБОЕ» ПОНИМАНИЯ «ИДЕНТИЧНОСТИ»
  13. КРИЗИС «ИДЕНТИЧНОСТИ» В ОБЩЕСТВЕННЫХ НАУКАХ
  14. 3.Стабилизация нормативной идентичности
  15. АЛЬТЕРНАТИВЫ КОРПОРАЦИИ ОТКРЫТОГО ТИПА
  16. ЭТНИЧЕСКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ И СОЦИАЛЬНАЯ КОМПЕТЕНЦИЯ
  17. 5.5. Выли ли альтернативы в развитии российской государственности в XIV— XVI вв.?
  18. Половое различие и контекст