Задать вопрос юристу

ТРИ КОНКРЕТНЫХ СЛУЧАЯ

В следующих разделах я предлагаю три иллюстративных зарисовки, сюжеты которых взяты в разных странах и разных областей. Я обсуждаю возвращение ассимиляции в публичном дискурсе во Франции, в публичной политике в Германии и в научных исследованиях в Соединенных Штатах.
Можно ожидать возражения, что «возвращение ассимиляции» является продуктом преимущественно тех конкретных ситуаций, которые я выбрал: Соединенные Штаты исторически — классическая страна ассимиляции иммигрантов, а Франция — европейская страна с самой долгой, самой сильной и идеологически наиболее проработанной традицией ассимиляции. В этом есть доля истины: выбери я другие конкретные примеры — например, Великобританию, Швецию, Нидерланды и Германию — и тенденция была бы не столь отчетливой. Однако эта тенденция не просто отражает выбранные для рассмотрения конкретные ситуации. Прежде всего, возвращение ассимиляции во Франции и США означает именно возвращение, а не просто сохранение того, что всегда присутствует. Я хочу подчеркнуть этот момент возвращения как реакции и поместить его в контекст предшествовавшего «дифференциалист- ского» поворота как во Франции, так и в США. Кроме того, умеренный поворот к ассимиляции произошел в Германии, а также в Нидерландах [Koopmans, Statham, 2000; Thranhardt, 2000] и Швеции [Soininen, 1999, p.689-691], т.е. в двух странах с относительно «дифференциалистскими» режимами инкорпорации. По прошествии более длительного времени, с появлением третьего поколения иммигрантов, вероятно, внимание особенно к некоторым измерениям ассимиляции заметно возрастет повсюду в Европе138. Франция: от droit a la difference к droit a la resemblance Казалось бы, о Франции можно сказать немного. Зачем говорить о возвращении ассимиляции в стране, где существует долгая подобная традиция, превращающей крестьян и иммигрантов в аборигенов во французском плавильном котле — le creuset franqais, говоря словами Жерара Нуарьеля [Weber, 1976; Noiriel, 1988]? Но давать проблеме такой фрейм — фокусироваться только на якобинско-республиканской ассимиляционистской традиции или мифе — значит забывать о серьезном дифференциалистском повороте, который произошел во французской публичной дискуссии об иммиграции и других проблемах в 1970-х — начале 1980-х годов, причем именно как реакция против якобинской ассимиляционистской традиции. Действительно, диф- ференциалистский дискурс получил одно из своих самых острых и лапидарных, хотя и не вполне ясных выражений в характерном французском лозунге тех лет: droit a la difference. Правда, дифференциалистский поворот был намного более мощным в риторике, нежели в реальности: дифференциализм оставался по большей части символическим [Schnapper, 1992, р. 119] и играл довольно небольшую роль в политике и институциональных практиках — например, реализовался в программе, по условиям которой иностранные преподаватели, нанятые и оплачиваемые иностранными прави тельствами на основании заключенных с французским государством двусторонних соглашений, привлекались для обучения так называемым «языкам и культурам стран происхождения» во французских средних школах [Boyzon-Fradet, 1992, р. 155 ff]139. Но на уровне публичной дискуссии дифференциализм определенно доминировал в начале 1980-х годов, в первые годы правительства социалистов140. Важно отметить, что дифференциализм во Франции нашел себе место и справа, и слева. Историк и философ Пьер Андре Тагиефф проанализировал подъем в 1970-х годах французских дифференциалистов, можно даже сказать — мультикультуралистов — «новых правых», группировавшихся вокруг загадочной фигуры Алена Бенуа. Уже не ксенофобы, но формально «гетерофилы», антирасисты и эгалитаристы, диф- ференциалисты справа подчеркивали, даже абсолютизировали культурное различие, стремясь «любой ценой сохранить коллективные идентичности и тем самым различия между общностями, которым грозит опасность распада в результате смешения, физического и культурного» [Taguieff, 1994, р.66-67]. Что же случилось с доминировавшим дифферен- циализмом? В двух словах — случился ЛеПен. Хотя Ле Пен и близкие к нему интеллектуалы на самом де ле принадлежали к другому сегменту правого фланга, нежели кружок принципиальных дифференциалистов, о котором писал Тагиефф, они тоже восприняли диф- ференциалистскую идиому, ловко повернув ее в собственных целях. Droit a la difference? Mais oui, bien sur; chez vous. Но здесь, во Франции, доказывали они, как раз мы, «настоящие» французы, и имеем полное право быть другими, имеем право охранять свою «идентичность» от нежелательных примесей. В результате моральная и политическая двойственность и исключающий потенциал культурного дифференциализма выступили со всей отчетливостью. Именно эта политическая и идеологическая ситуация подготовила почву для возвращения ассимиляцио- низма. Хваленый лозунг droit a la difference перестали повторять; к концу 1980-х годов чаще можно было услышать о droit a la resemblance, к которому апеллировал сам Харлем Дезир в телевизионном выступлении 1987 года, привлекшем большую аудиторию, — или о droit a la rindifferencey в сущности — о праве на такое же отношение к себе, как к любому другому. Вслед за крахом дифференциализма наступило возрождение неореспубликанского, неоуниверсалистского, по крайней мере —робкого неоассимиляционистского дискурса, разрабатываемого такими публичными интеллектуалами, как Ален Финкилкраут [Finkielkraut, 1987], Тагиефф [Taguieff, 1996] и особенно Эмманюэль Тодд [Todd, 1994]. Конечно, их взгляды подвергаются критике; некоторые изощренные аналитики (см., например: [Wieviorka, 1996]) продолжают отстаивать умеренно дифференциалистские позиции. Но в целом внезапное крушение упрощенческого лозунгового дифференциализма и столь же внезапное возрождение универсалистского, ассимиляционистского дискурса об иммиграции не могут не поражать. Безусловно, столь резкого смещения центра тяжести публичного дискурса не произошло больше нигде. Германия: переосмысление институциональной отделенности В своей «французской» зарисовке я коснулся публичного дискурса, немецкий же сюжет будет связан с публичной политикой. Германская политика по отношению к иммигрантам и их потомкам была жестко диф- ференциалистской — в значительно большей степени, чем французская политика даже в годы расцвета диф- ференциалистской риторики во Франции141. Рассмотрим три проявления дифференциалист- ской политики Германии. Во-первых, обучение языкам и культурам стран происхождения было гораздо более распространено в Германии, чем во Франции, и оно действительно составляло часть обязательной учебной программы в некоторых Lander [Castles et al., 1984, p. 175]. (Поскольку образование находится в ведении отдельных земель, в разных землях в этом отношении наблюдаются значительные различия; Бавария, в частности, долгое время пользовалась печальной известностью в связи с тем, что выходцы из других стран обучались там в отдельных классах, ориентированных на культуру и язык их родины.) Во-вторых, существует особая немецкая система предоставления социальных услуг населению иммигрантского происхождения. Ответственность за социальное обслуживание иммигрантов была возложена государством на три основных негосударственных благотворительных организации, одна из которых аффилирована с католической церковью, вторая — с евангелической церковью, а третья — с Социал-демократической партией. Полномочия были разделены таким образом, что иностранцы закреплялись за конкрет ной благотворительной организацией на основании их национального происхождения, так что все турки принадлежали к сфере полномочий одной организации, все итальянцы — второй, и т.д. Как отмечали критики [Puskeppeleit, Thranhardt, 1990] (см. также работу о похожей ситуации в Швеции: [Alund, Schierup, 1991]), эта система свидетельствует не только об отношении к иммигрантам как к пассивным клиентам благотворительных организаций, но и о тенденции к укреплению и увековечиванию различий, обусловленных национальным происхождением. Третьей сферой политики, которую я хочу обсудить, является гражданство. Вплоть до недавней либерализации германское законодательство в области гражданства было известно своим ограничительным характером по отношению к иммигрантам, не являющимся этническими немцами. Что было и остается менее известным, за исключением политических прав, давно живущие в Германии иммигранты — неграждане имеют права, полностью тождественные правам граждан Германии. Конечно, поскольку иммигрантское население постепенно обосновывалось, с появлением второго и нарождающегося третьего поколения иммигрантов отсутствие у них политических прав становилось все более аномальным. Это аномальное положение вызвало своеобразную реакцию, свидетельствующую о глубоких корнях немецкого диффе- ренциализма: левые долго усматривали решение проблемы не в инкорпорации иммигрантов и их потомков как полных граждан, а в распространении на постоянно проживающих в стране иностранцев не только социальных, гражданских и экономических, но даже политических прав. До начала 1990-х годов ненормальный официальный гражданский статус иммигрантов почти не вызывал интереса, зато обнаруживался серьезный интерес к расширению избирательных прав иностранцев на местных выборах, и этой возможности посвящались многочисленные работы. «Прогрес сивное» решение видели в распространении существенных прав граждан на иммигрантов, не задаваясь вопросами об их «дифферентности», их иностранном происхождении, другости142. Такие политические стратегии и идиомы, в которых они осмыслялись и обосновывались, были характерны для своеобразного благожелательного, патерналистского и эгалитарного (или псевдоэгалитарного) апартеидег, или институциональной отделенности. Как показывает оксюморонное выражение «unsere auslandis- che Mitburger» («наши иностранные сограждане»), это было лейтмотивом благонамеренных публичных дискуссий о том, что по-прежнему называется в Германии Auslanderpolitik — политикой или политическими стратегиями по отношению к иностранцам. Левые дифференциалисты, конечно, по разным поводам критиковали существующую политику, но и они поддерживали логику равенства и раздельности. На этом фоне глубокого дифференциализма можно различить признаки умеренного «ассимиляционист- ского поворота» в характере правового переопределения и политического переосмысления гражданства, которые происходили в последние годы [Joppke, 1999, р. 202-208]. Правила натурализации были значительно упрощены в начале 1990-х годов, что ускорило темпы натурализации турок, остававшиеся крайне низкими до конца 1980-х годов. В 1999 году правила натурализации были дополнительно либерализованы. Что важнее, правила получения гражданства при рождении тоже изменились: ранее действовавший закон, ориентированный исключительно на происхождение и основанный на принципе jus sanguinis, был дополнен террито риальным принципом jus soli143. С тех пор гражданство предоставляется при рождении детям, появившимся на свет в Германии у родителей-иностранцев, один из которых легально проживал в Германии по меньшей мере восемь лет. (Таким образом полученное гражданство является, однако, предварительным; в большинстве случаев ребенок должен будет выбрать германское или иностранное гражданство по достижении совершеннолетия на исключающей основе.) Правовые изменения, возросшие темпы натурализации и новые способы осмысления и обсуждения гражданства частью немцев и иностранцев свидетельствуют об ограниченном, но знаменательном асси- миляционистском повороте.
Не в том смысле, что обязательным условием получения гражданства является полная ассимиляция. Напротив: либерализация закона о натурализации означала открытый отказ от этого принципа, который ранее был закреплен в правилах, регламентирующих натурализацию. Новые практики, политические стратегии и дискурсы, связанные с гражданством, являются ассимиляционистскими скорее в смысле политического признания, правового установления и символического акцентирования общности, а не различия. Надо помнить, что ассимиляция означает становление подобным или отношение как к подобному, и эта новая интонация в политике и практиках, связанных с гражданством, в 1990-х годах свидетельствовала об умеренном, но значимом ассимиля- ционистском повороте в обоих смыслах. США: ассимиляция без «ассимиляционизма» Обсудив публичный дискурс во Франции и государственную политику Германии, я перехожу к третьей области, в которой в последние годы можно различить воз вращение ассимиляции, — к области научных исследований. Здесь я сосредоточусь на Соединенных Штатах, хотя следует отметить, что и во Франции исследователи вновь обнаруживают интерес к ассимиляции [Tribalat, 1996; Todd, 1994]. В Германии, напротив, в большинстве научных трудов об интеграции иммигрантов даже термина «ассимиляция» стараются избегать при обращении к проблемам, которые можно было бы рассматривать как подпадающие под эту рубрику (исключение составляют: [Esser, 1980; Nauck et al., 1997]). В США исследование интеграции иммигрантов с самого его появления в 1920-х годах и до середины 1960-х годов руководствовалось так или иначе асси- миляционистскими точками зрения. Позже, примерно в 1965-1985-е годы, главным образом под воздействием внешних событий историческая и социологическая литература (по крайней мере, в ее теоретически наиболее амбициозных направлениях) характеризовалась преимущественно плюралистическими точками зрения, по-разному подчеркивавшими и документировавшими устойчивость этнического144. Однако примерно с 1985 года в научной литературе можно различить возобновившийся теоретический интерес к ассимиляции (см., например: [Gans, 1992; Glazer, 1993; Portes, Zhou, 1993; Morawska, 1994; Barkan, 1995; Kazal, 1995; Alba, Nee, 1997; 2003; Rumbaut, 1997; Alba, 1999]). Литература об устойчивости этнического пополнилась и продолжает пополняться ценными приобретениями. Но «путь понимания», как заметил Кеннет Бёрк, «есть также путь непонимания» [Burke, 1954, р. 40]. Фокусируясь на этнических общностях, на этнически значимых местах и этнических организациях, а не на людях или более широких социальных про цессах, эта литература обходит вниманием тех, кто покидает такие этнически значимые места, кто «растворяется», как пишет Эва Моравска [Morawska, 1994, р. 83]. «Некритически принявшая посылки, что сохранение культуры — всегда благо, что иммигранты, как правило, стараются по возможности полно сохранить свою традиционную культуру [и] что этноцентричная Англо-Америка столь же сознательно сопротивляется и культурным трансплантациям, и ассимиляции», эта литература в качестве предмета исследования обычно берет этнические общности и места, в противоположность индивидуально переживаемой адаптации, жизненным путям иммигрантов и... обычно фокусируется именно на того рода местах, областях компактного поселения иммигрантов первого поколения, где с наибольшей вероятностью найдется подтверждение сохранения этнического. Она старается вернуть деятельность деятелю-иммигранту, но не всегда следует за этой деятельностью по всем тем разнообразным путям, по каким она может идти. В частности... фокусируясь исключительно на сохранении этнического, она не озабочивается расширением собственного интереса к иммигранту как историческому деятелю до оценки влияния иммигранта на общество в целом. Мы строим оппозиционную историю добродетельных и независимых этнически чужих, которые взаимодействуют с другими только на рабочем месте; чужаков, которые, можно не сомневаться, не несут моральной ответственности за грехи большей части нации, но также, надо думать, почти не имеют значения для ее широкой истории [Conzen, 1996, р. 21]. Сосредоточенная на внутреннем, литература о сохранении этнического пренебрегала более широкими социальными и культурными процессами, такими как формирование трансэтнических (но часто расово замкнутых) общностей рабочего класса в начале XX столетия [Kazal, 1995]; пространственная разбросанность, сопутствовавшая происходившему после Второй ми ровой войны процессу роста населения, живущего вне больших городов, в котором участвовали даже недавние иммигранты [Alba, Nee, 1997, p. 836-837, 857-862]; увеличение доли межэтнических браков [Spickard, 1989; Qian, 1997; Alba, 1999]; и динамичный пересмотр этнических и расовых категорий и идентификаций [Roed- iger, 1991; Ignatiev, 1995; Perlmann, Waldinger, 1997]. Все эти процессы приводят к размыванию и смещению некоторых этнических границ [Zolberg, Long, 1999], что подрывает стабильную этническую отгороженность [Hollinger, 1999]. Новые теоретики ассимиляции не просто воспроизводят старые подходы, принятые до 1965 года. Более старые работы — даже весьма тонкая книга Гордона— были аналитически и нормативно англо-конформистскими. Их авторы постулировали, поддерживали и предсказывали ассимиляцию в белую протестантскую «основную культуру», не вызывавшую у них никаких сомнений. Новейшие работы об ассимиляции, напротив, полны скептицизма относительно ее направлений, степени и способов, как и двойственности относительно ее желательности. Сегодня не наблюдается ничего общего с самодовольными эмпирическими и нормативными ожиданиями середины столетия. Конечно, отчасти это объясняется тем, что понятие универсально признанной «основной культуры» утратило всякое правдоподобие с конца 1960-х годов. Это, в свою очередь, породило проблему референтного населения, которое, как принято считать, задает направление ассимиляции. Для современной литературы об ассимиляции характерно стремление к признанию множественных референтных населений и соответственно сегментированных форм ассимиляции [Portes, Zhou, 1993; Zhou, 1997; Waters, 1994; Neckerman et al., 1999]145. Больше не признается истиной, что ассимиляция (или интеграция — термин, который часто, особенно в европейском контексте, означает практически то же самое) «неизбежно» мыслится как происходящая в направлении «одного, единственного, неделимого (национального) „государства" и одного, простого, унитарного (национального) „общества"» [Favell, 2000]. Сегодня интерес к ассимиляции не является обязательно «ассимиляционистским». Он не предполагает всеобщей веры в неминуемость или желательность ассимиляции. Это не означает, что новейшая литература об ассимиляции в сущности не является нормативной. Нормативное беспокойство о гражданской общности, действительно, лежит в основе многих современных работ на эту тему и определяет их содержание. Но оно не влечет за собой безоговорочной поддержки ассимиляции. Некоторые ее формы в действительности многими расцениваются как желательные. Например, один аспект языковой ассимиляции — межпоколенче- ское усвоение английского на уровне, достаточном для успешного обучения, профессиональной мобильности и полного участия в общественной жизни — безусловно, желателен. Но заметим, что это никоим образом не означает, что желательна, говоря словами Порте и Рюмбо [Portes, Rumbaut, 1990, p.209-221], «субтрактивная» языковая ассимиляция, т. е. межпоколенческая утрата компетентности в языке страны происхождения. Социоэкономическая ассимиляция в некоторых отношениях тоже, безусловно, желательна [Hirschman, 1983, р. 403 ff.; Alba, Nee, 1998]. Возьмем, например, население, у которого средний доход и уровень образованности гораздо ниже соответствующих пока- ментированной ассимиляции, поскольку доказывали, что структурная ассимиляция и смешанные браки среди европейских иммигрантов происходят в конфессиональных границах, см.: Kennedy, 1944 (а также критику работы Кеннеди: Peach, 1980); Gordon, 1964. зателей для населения в целом. Конечно, ассимиляция в этих областях — в смысле сдвига в направлении сближения с уровнями дохода и образования общества в целом —была бы желательна для этого населения, и важно знать, происходит ли оно и до какой степени. Но желательность ассимиляции в этих отношениях не предполагает ее желательности в других отношениях. Так, например, в случае полной аккультурации. или полной «идентификационной ассимиляции» («развития чувства народности, основанного исключительно на принимающем обществе» [Gordon, 1964, р. 71] (курсив мой. — Р. Б.); или пространственной ассимиляции за счет роста населения, живущего за границей большого города, и сопутствующего исчезновения этнических районов; или полной ассимиляции в области занятости и — соответственно — исчезновения этнических ниш, анклавов и профессиональных специализаций; или размывания границ между группами из-за большого количества межгрупповых браков или того, что Гордон назвал структурной ассимиляцией (имея в виду участие в «социальных кружках, клубах и институтах основного общества на уровне базисной группы» [Gordon, 1964, р. 80]). Я не хочу сказать, что ассимиляция в этих отношениях обязательно нежелательна, хотя факты — например, тот, что младенцы рождаются более здоровыми у иммигрантов, нежели у матерей, родившихся в США, даже если считать с учетом этничности и различных других социо- экономических факторов [Rumbaut, 1997]—показывают, что некоторые формы ассимиляции действительно могут быть нежелательными. Эта точка зрения усиленно разрабатывается в литературе о сегментированной ассимиляции, где доказывается, что социо-экономиче- ский успех для второго поколения иммигрантов, живущих преимущественно меньшинством в бедных городских районах, зависит от их сопротивления ассимиляции в окружающую молодежную среду, которая противопоставляет себя культуре мейнстрима [Portes, Zhou, 1993; Zhou, 1997]. Более широкая точка зрения заключается в том, что можно изучать ассимиляцию в ее различных областях и направлениях, не будучи «асси- миляционистом»; можно быть агностиком касательно ее целей и можно не быть уверенным и даже сомневаться в ее желательности. Ассимиляция не является единым процессом, который можно было бы охватить «прямолинейными» объяснениями. Уже во времена Гордона сложилось представление об ассимиляции как совокупности сложных и лишь частично взаимосвязанных процессов (см. также: [Yinger, 1981]). Некоторые из них (особенно структурная ассимиляция, охарактеризованная Гордоном, и пространственная ассимиляция, рассмотренная в нескольких недавних работах [Massey, Denton, 1993, p. 149ff.]) значительно зависят от процессов в других областях в части формирования структур возможностей и возможных контактов. Но другие области связаны друг с другом разве что нежестко. В недавних работах рассматривается возможность различных ритмов и траекторий ассимиляции (или диссимиляции) в различных областях [Banton, 1983, р. 144-146]. Согласно современному пониманию, ассимиляция всегда обусловлена конкретной областью и связана с конкретным референтным населением; и нормативная установка по отношению к ассимиляции тоже будет зависеть от конкретного региона и референтного населения.
<< | >>
Источник: Брубейкер Р.. Этничность без групп. 2012

Еще по теме ТРИ КОНКРЕТНЫХ СЛУЧАЯ:

  1. 8.7.2. Ситуация «Расследование несчастного случая»
  2. Три вывода и три взгляда на Web 2.0
  3. 3.2. Три цикла — три модернизации России
  4. Возмещение вреда, причиненного жизни или здоровью работников в результате несчастного случая на производстве. Экспертиза трудоспособности лиц, пострадавших на производстве
  5. в} Диалектика и конкретный анализ
  6. Конкретное руководство
  7. 8.3. КОНКРЕТНЫЕ МЕТОДЫ УПРАВЛЕНИЯ
  8. КОНКРЕТНЫЕ СИТУАЦИИ
  9. КОНКРЕТНЫЕ СИТУАЦИИ
  10. КОНКРЕТНЫЕ СИТУАЦИИ
  11. КОНКРЕТНЫЕ СИТУАЦИИ
  12. КОНКРЕТНЫЕ СИТУАЦИИ
  13. КОНКРЕТНЫЕ СИТУАЦИИ
  14. КОНКРЕТНЫЕ СИТУАЦИИ
  15. КОНКРЕТНЫЕ СИТУАЦИИ
  16. КОНКРЕТНЫЕ СИТУАЦИИ
  17. КОНКРЕТНЫЕ СИТУАЦИИ
  18. КОНКРЕТНЫЕ СИТУАЦИИ