Задать вопрос юристу

ТОНАЛЬНОСТЬ И ФРЕЙМЫ

Коммеморативные практики и дискурсы по случаю годовщины революций 1848 года выстраивались вокруг двух взаимосвязанных оппозиций. Эти последние определяют альтернативные культурные модели репрезентации и коммеморации великих событий.
Первая противоположность связана с манерой и тональностью, в какой представляется прошлое, а вторая — с нарративным фреймированием коммеморации. С точки зрения манеры и настроения соответственно одной модели коммеморативные акции осуществляются в возвышенном тоне, пафос вызывается с помощью мифопоэтических нарративных форм и героического языка и образов. Они происходят в квазирелигиозном духе высокой серьезности. Говоря словами Дюркгейма195, они — моменты коллективного порыва, часть чего-то священного или (по словам Вебера) харизматического, т. е. особенного и экстраординарного196. Согласно другой модели коммеморации понимаются и воспринимаются не как святые дни, а как праздники, предполагающие зрелище и развлечение, а не священное единение. Тональность здесь не ква- зирелигиозная, а карнавальная. Язык и образы менее возвышенны, оставляют место для юмора и — в другом направлении — для отстраненного, рефлексивного, самокритичного отношения к прошлому. Переход от первой модели коммеморации ко второй означает десакрализацию истории и исторической памяти или, по выражению Вебера, рутинизацию (Veralltaglichung) исторической харизмы197. Аналитически от этой противоположности в манере и тональности отличается, хотя на практике в значительной мере существует параллельно, противоположность в нарративном фреймировании — в том, каким образом отбираются и организуются темы в ситуациях коммеморации. Согласно первой модели коммеморации фреймируются в пространственно, темпорально и социально или культурно партикуляристских терминах. Коммеморативная оптика фокусируется на самих событиях или на их смысле для конкретной социально или культурно определенной группы участников (например, для членов конкретной этнической или национальной группы, ветеранов конкретной войны, жертв конкретного события). Согласно второй модели коммеморация фреймируется в обобщающих или универсалистских терминах посредством нарративных фреймов, помещающих локальные события в контекст более широких и долговременных процессов, которые объявляются значимыми не только и даже не собственно для локальных участников коммеморации, но и для других. В данном случае (если конкретизировать эту вторую, довольно абстрактную противоположность) пар- тикуляристский нарративный фрейм был сфокусирован на специфических и отличительных национальных смыслах революций 1848 года. Ударение делалось на конкретных событиях, конфликтах и битвах (в буквальном и в фигуральном смысле), в которых достигались национальные цели — национальное пробуждение, национальная мобилизация, национальная независимость—или случались национальные поражения. Обобщающий нарративный фрейм, напротив, помещал события 1848 года в контекст процессов всеевропейской или даже якобы всеобщей значимости. Конкретные события 1848-1849 годов, особенно насильственные столкновения, обходились молчанием или, по меньшей мере, отодвигались на второй план. Фокус смещался с конкретных этнических или национальных требований и недовольств на более общие и универсальные процессы, в рамках которых 1848 год можно было рассматривать как символическую веху, — такие как либерализация, демократизация, модернизация, вестернизация, развитие гражданского общества и даже наднациональная интеграция. Эти противоположности, собственно, и задают аналитическое пространство, в котором мы расположим наши конкретные исследования. Манеру и тональность коммеморативных практик и дискурсов можно характеризовать соответственно континууму, простирающемуся от сакрального и мифопоэтического до карнавального, рефлексивного и самокритичного, тогда как нарративное фреймирование коммемора- ций можно рассматривать соответственно континууму, вмещающему и партикулярное, и универсальное. Дан ные противоположности, подчеркнем, суть идеальные типы в веберовском смысле. Конструируя их, мы намеренно «заострили» эмпирически наблюдаемые образцы, с тем чтобы образовалось концептуально последовательное целое. Исследуемые нами конкретные ситуации не обнаруживают точного соответствия этим чистым типам, но, на наш взгляд, полезно охарактеризовать их как в различной степени приближающиеся к этим типам. Выстраиваемое нами концептуальное пространство, далее, можно представить в форме таблицы.
Нарративный фрейм Тональность Партикуляристский Генерализующий Сакрализо- Ознаменование Некоторые элементы ванная 150-летнего юбилея коммеморации револю событий 1848 года ций во Франции среди венгерских меньшинств. Коммеморация 150-летия событий 1848 года среди румын Трансильвании и Америке Десакрали- Празднования Коммеморация зованная дня Св. Патрика 150-летия событий 1848 года в Венгрии. Румынские планы ком- меморативных мероприятий в честь 150-й годовщины революции 1848 года в ВалахииПредвосхищая наши выводы, скажем, что, хотя венгры в Венгрии и венгры в Румынии и Словакии отмечали один и тот же праздник, прославляли одних и тех же героев и одни и те же символически значимые даты, мы наблюдали значительное различие в тональности и фреймах коммеморации в мажоритарных и миноритарных контекстах. Празднования в Венгрии были в целом заметно менее сакрализованными и фрейми- ровались более универсалистски, чем торжества в среде венгерских меньшинств в соседних государствах. В случае Румынии мы заметили две различных коммеморативных стратегии. Одна из них, универсалистская и более спокойная, фокусировалась на революции в Валахии, а другая, оказавшаяся доминирующей, была партикуляристской и более пафосной и фокусировалась на национальном конфликте в Трансильва- нии. В Словакии же, где в историографии и публичном дискурсе присутствуют обе репрезентации 1848 года, партикуляристская и универсалистская, стопятидесятилетняя годовщина революционных событий, в сущности, оказалась незамеченной198. Мы последовательно обсуждаем три соответствующих национальных контекста коммеморации. Наибольшее внимание мы уделяем ситуации в Венгрии по двум причинам. Во-первых, 1848 год, центральный для венгерской национальной мифологии, прочно закрепился в памяти простого народа и элиты в самой Венгрии и даже в еще большей степени — венгров, живущих в соседних государствах. Он не столь важен для румынской, не говоря уже о словацкой, национальной мифологии и народной памяти. Во-вторых, главная цель в случае Венгрии — исследование и разъяснение различий в тональности и фреймах между коммеморациями в Венгрии и в среде венгерских меньшинств за границей. Такая задача не возникает относительно Румынии и Словакии. В этих двух случаях наши цели несколько различаются. В случае Румынии мы сосредоточиваемся на сдвиге от генерализирующей коммеморативной стратегии, помещающей революцию в Валахии в более широкий европейский контекст, к партикуляристской стратегии, фокусирующейся на национальном конфликте в Трансильвании. Применительно к Словакии мы хотим объяснить отсутствие сколько-нибудь значительных коммемора- тивных мероприятий в ознаменование стопятидесятилетия революции 1848 года. Олик и Роббинс [Olick, Robbins, 1998, p. 128] обращают внимание на мощную «презентистскую» волну, захватившую социальные науки в части исследования памяти, отмечая, что прошлое ставится на службу потребностям и интересам настоящего. Они различают «инструментальный» и «культурный» аспекты пре- зентизма, связывая первый с преднамеренным и часто манипулятивным «бизнесом в сфере памяти», а второй — с неизбежной избирательностью памяти, поскольку воспоминание всегда отыскивается и вызывается в контексте современных рамок смысла и интереса. Наши исследования доставляют многочисленные свидетельства процессов того и другого рода — и сознательных попыток использовать прошлое в нынешних целях, и менее сознательных процессов и механизмов, управляющих избирательностью памяти. Вместе с тем наш анализ свидетельствует о границах «инструментального презентизма». Мы имеем в виду как границы аналитического подхода, выявляющего проду манное манипулирование прошлым путем изобретения «поддельных» традиций [Hobsbawm, 1983, р. 2], так и ограниченность самих инструментальных попыток такого рода. Возможности предпринимательства в области памяти, как мы покажем, обусловлены и ограничены природой и структурой «доступных прошлых» ([Schudson, 1989, р. 107 ff]; ср.: [Schudson, 1992, р. 205 ff.]), т.е. прошлых, сделавшихся «доступными» для современного использования не только благодаря самим событиям, но и, конечно, путем их последующей инкорпорации в коммеморативные традиции. Как замечает Олик [Olick, 1993, р. 383], прошлое «включает не только историю — предмет коммеморации, но и аккумулированную последовательность коммемораций».
<< | >>
Источник: Брубейкер Р.. Этничность без групп. 2012

Еще по теме ТОНАЛЬНОСТЬ И ФРЕЙМЫ:

  1. ТЕОРИЯ ФРЕЙМОВ: КОНТЕКСТЫ И МЕТАКОНТЕКСТЫ ПРАКТИЧЕСКИХ ДЕЙСТВИЙ
  2. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ВЫВОДЫ: ФРЕЙМ-АНАЛИТИЧЕСКАЯ РЕФЛЕКСИЯ
  3. ЗАМЫСЕЛ, ПРОБЛЕМА И КАТЕГОРИАЛЬНЫЙ АППАРАТ АНАЛИЗА ФРЕЙМОВ
  4. ФРЕЙМЫ ПОВСЕДНЕВНОГО ЖЕСТА
  5. Глава вторая АНАЛИЗ ФРЕЙМОВ ТЕЛЕПРОСМОТРА: РЕЖИМЫ ВОВЛЕЧЕННОСТИ
  6. ФРЕЙМ-АНАЛИЗ КАК ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ «ПОВСЕДНЕВНОГО»
  7. ПЛАН ФРЕЙМ-АНАЛИТИЧЕСКОГО ЭКСПЕРИМЕНТА
  8. ТЕОРИЯ ФРЕЙМОВ ОБ ЭЛЕМЕНТАРНОМ СОСТАВЕ ПОВСЕДНЕВНОСТИ: «ПОЭТИКА СОЦИАЛЬНОГО»
  9. ФРЕЙМ И РИТМ
  10. ФРЕЙМЫ ПОВСЕДНЕВНОГО ОБИХОДА НАУКИ И ЗАМКНУТЫЕ МОДЕЛИ КЛАССИЧНОСТИ
  11. Глава четвертая ФРЕЙМЫ ПОВСЕДНЕВНОГО СОБЫТИЯ
  12. Вахштайн B.C.. Социология повседневности и теория фреймов, 2011
  13. Глава вторая ТЕОРИЯ ФРЕЙМ-АНАЛИЗА ИРВИНГА ГОФМАНА
  14. Глава первая АНАЛИЗ ФРЕЙМОВ ГОЛОСОВАНИЯ: ТРАНСПОНИРОВАНИЕ ЭЛЕКТОРАЛЬНЫХ СОБЫТИЙ
  15. Глава первая «ПРАКТИКА» VS. «ФРЕЙМ»: АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ПРОЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ПОВСЕДНЕВНОГО МИРА
  16. Глава третья ФРЕЙМ КАК СХЕМА ИНТЕРПРЕТАЦИИ: ИССЛЕДОВАНИЕ «НЕУДОБНОЙ КЛАССИКИ»
  17. Глава третья ФРЕЙМЫ ГОРОДСКОГО ПРОСТРАНСТВА. МЕСТО КАК МЕТАКОММУНИКАТИВНОЕ СООБЩЕНИЕ