Задать вопрос юристу

«СИЛЬНОЕ» И «СЛАБОЕ» ПОНИМАНИЯ «ИДЕНТИЧНОСТИ»

В начале работы мы высказали мысль, что «идентичность» обыкновенно означает или слишком много, или слишком мало. Эту мысль теперь можно развить. Наш перечень употреблений слова «идентичность» обнаруживает не только чрезвычайную разнородность, но и очевидную противоположность позиций, которые выдвигают на первый план основополагающее и стабильное тождество, и установок, отчетливо отвергающих концепции базового тождества.
Первые можно назвать сильными или жесткими концепциями идентичности, а вторые — слабыми или мягкими. В сильных концепциях «идентичности» сохраняется понимание этого термина, присущее здравому смыслу, т. е. делается ударение на тождестве, сохраняющемся с течением времени или в разных людях. И они вполне согласуются с употреблением этого термина в большинстве форм политики идентичности. Но такие концепции, как раз потому, что в них в аналитических целях используются категории повседневного опыта и политической практики, предполагают ряд глубоко проблематичных посылок. 1. Идентичность — то, что все люди имеют, должны иметь или стремятся иметь. 2. Идентичность — то, что все группы (во всяком случае, группы определенного типа — например, этнические, расовые или национальные) имеют или должны иметь. 3. Идентичность — то, что люди (и группы) могут иметь, не зная об этом. В этом смысле идентичность— то, что открывают и относительно чего можно ошибаться. Сильная концепция идентичности, таким образом, аналогична марксистской эпистемологии класса. 4. Сильные понимания коллективной идентичности предполагают сильные понимания групповой ограниченности и однородности. Они предполагают высокие степени групповости, «идентичность» или тождество членов группы, четкую границу между внутренним и внешним59. Учитывая серьезные вызовы, бросаемые со многих сторон субстанциалистскому пониманию групп и эссен- циалистскому пониманию идентичности, можно было бы подумать, что мы боремся здесь с «воображаемым противником». Однако на самом деле сильные понимания «идентичности» продолжают определять важные направления в литературе о гендере, расе, этничности и национализме (см., например: [Isaacs, 1975; Connor, 1994]). Приверженцы слабых пониманий «идентичности», напротив, сознательно порывают с обыденным смыслом этого термина. Именно такие слабые, или «мягкие», концепции приобретают все больше сторонников в теоретических обсуждениях «идентичности» в последние годы, поскольку теоретики все лучше понимают сильные, или «жесткие», импликации повседневных значений «идентичности» и то, какие неудобства они сулят. Однако этот новый теоретический «здравый смысл» не свободен от собственных проблем. Мы вкратце рассмотрим три из них. Первую из них мы называем «шаблонным конструктивизмом». Слабые, или мягкие, концепции идентичности обычно сопровождаются стандартными уточнениями, подчеркивающими, что идентичность является множественной, нестабильной, текучей, случайной, фрагментарной, сконструированной, «договорной» и т. д. Эти уточнения в последние годы стали настолько известными и даже обязательными, что читаются (и пишутся) совершенно автоматически. Они рискуют стать просто указателями места заполнения, жестами, верждает Хэндлер [Handler, 1988], научные концепции «нации» и «национальной идентичности» обнаруживают тенденцию к копированию ключевых атрибутов националистической идеологии, особенно аксиоматического представления об ограниченности и однородности мнимой «нации». Это наблюдение справедливо и применительно к «расе» и «этничности». сигнализирующими об установке, а не словами, несущими некий смысл60. Вторая проблема связана с неясностью относительно того, почему слабые концепции «идентичности» собственно и есть суть концепции идентичности. Обычный смысл «идентичности» отчетливо предполагает, по меньшей мере, некоторую самотождествен- ность во времени, некоторую устойчивость, нечто остающееся идентичным, тем же самым, в то время как другие вещи изменяются. Есть ли смысл использовать термин «идентичность», если это его ключевое значение решительно отвергается? Третья и самая важная проблема состоит в том, что слабые концепции идентичности могут быть слишком слабыми, т.е. негодными для выполнения полезной теоретической работы. Стремясь очистить термин от теоретически компрометирующих его «жестких» коннотаций, настаивая на множественности, податливости, преходящести и т.д. идентичности, сторонники мягкого понимания идентичности предлагают нам термин, бесконечная эластичность которого лишает его способности к выполнению серьезной аналитической работы. Мы не утверждаем, что очерченные здесь сильная и слабая версии вместе взятые исчерпывают возможные значения и употребления «идентичности». И мы не утверждаем, что искусные теоретики-конструктивисты не проделали интересную и важную работу, опираясь на «мягкие» понимания идентичности. Однако, на наш взгляд, то, что есть в этой работе интересного и важного, часто не связано с употреблением «идентичности» как аналитической категории. Рассмотрим три примера. Маргарет Сомерс [Somers, 1994] критикует научные дискуссии об идентичности за их сосредоточенность на категориальной общности, а не на исторически изменчивой реляционной встроенности, и предлагает «перестроить исследование формирования идентичности путем привлечения понятия нарратива» (605), «инкорпорировать в ключевую концепцию идентичности кардинально дестабилизирующие измерения времени, пространства и относительности» (606). Сомерс приводит весомые доводы в защиту важности нарратива для социальной жизни и социального анализа и убедительно доказывает необходимость помещения социальных нарративов в исторически конкретные реляционные обстоятельства. Она фокусируется на онтологическом измерении нарративов, на том, как нарративы не только репрезентируют, но и в некоем важном смысле конституируют социальных акторов и социальный мир, в котором они действуют. Но она не разъясняет, почему и в каком смысле именно идентичности конституируются через нарративы и формируются в конкретных реляционных обстоятельствах. Социальная жизнь действительно вся может быть «рассказана» (614); но не ясно, почему эта ее особенность обязательно связана с идентичностью.
Люди всюду и всегда рассказывают истории о себе и других и выбирают себе место в репертуарах историй, которые доступны благодаря культуре. Но в каком смысле отсюда следует, что такая «нарративная локализация наделяет социальных акторов идентичностями — пусть даже множественными, смутными, эфемерными, противоречивыми» (618)? Что это мягкое, текучее понимание идентичности добавляет к аргументу о нарративности? Основную аналитическую работу в статье Сомерс выполняет понятие нарративности при поддержке понятия реляцион ных обстоятельств; и гораздо менее ясную роль играет понятие идентичности61. Во Введении к сборнику «Citizenship, Identity and Social History» («Гражданство, идентичность и социальная история») Чарльз Тилли [Tilly, 1996, р. 7] характеризует идентичность как «расплывчатое, но необходимое» понятие, определяя ее как «восприятие актором категории, обязательства, роли, сети, группы или организации, а также публичную репрезентацию этого опыта, которая часто принимает форму общего рассказа, нарратива». Но каково отношение между этим всеохватывающим, незавершенным определением и функцией, которую, как полагает Тилли, должно выполнять это понятие? Что мы приобретаем в аналитическом отношении, приклеивая ко всякому восприятию и публичной репрезентации всякого обязательства, роли, сети и т.д. ярлык идентичности? Когда дело доходит до примеров, Тилли называет обычных подозреваемых: расу, гендер, класс, работу, религиозную принадлежность, национальное происхождение. Но не ясно, какой аналитический выигрыш для этих феноменов можно получить благодаря предлагаемому им чрезвычайно вмещающему, эластичному понятию идентичности. Присутствие «идентичности» в заглавии сборника сигнализирует об открытости культурному повороту в социальной истории и исторической социологии гражданства; но не ясно, какую работу выполняет понятие «идентичность» помимо этого. Снискавший заслуженную известность благодаря созданию четко сфокусированных, «трудолюбивых» понятий, Тилли сталкивается здесь с трудностью, которая возникает перед большинством социальных теоретиков, пишущих в наши дни об идентичности: с необходимостью придумать понятие, достаточно «мягкое» и пластичное для удовлет ворения потребностей реляционной конструктивистской социальной теории, но одновременно достаточно цепкое, способное ухватить явления, которые вопиют об объяснении и бывают порой весьма «твердыми». Крейг Калхун [Calhoun, 1991] использует китайское студенческое движение 1989 года как повод для тонкого и разъясняющего обсуждения понятий идентичности, интереса и коллективного действия. Калхун связывает готовность студентов «сознательно рисковать жизнью» на площади Тяньаньмэнь ночью 3 июня 1989 года с идентичностью, замешенной на понятии чести, или с чувством самости, которое сложилось в ходе движения и с которым студенты все больше отождествляли себя — ив конечном счете отождествились безвозвратно. Он предлагает убедительное объяснение сдвигов в жизненном чувстве самости у протестовавших в течение нескольких недель студентов — поскольку по мере развития их борьбы и благодаря ей они продвигались от первоначально «позиционного» (67), классового понимания себя как студентов и интеллектуалов к более широкой, эмоционально насыщенной идентификации с национальным и даже всеобщим идеалами. Здесь тоже, однако, основная аналитическая работа выполняется не «идентичностью», а другим понятием — в данном случае понятием чести. Честь, замечает Калхун, является «императивом в том смысле, в каком интерес таковым не является» (64). Но она является императивом также в том смысле, в каком идентичность в слабом понимании таковым не является. Калхун подводит честь под рубрику идентичности и представляет свою аргументацию как общую, применимую также к «конституции и трансформации идентичности». Однако его основополагающий аргумент в этой статье касается не идентичности вообще, но того смысла, в каком движущее чувство чести может в чрезвычайных обстоятельствах приводить людей к совершению удивительных поступков ради сохранения их глубинного чувства самости. Идентичность в этом исключительно сильном смысле — как чувство самости, которое может беспрекословно требовать совершения поступка, угрожающего интересам или даже жизни, — имеет мало общего с идентичностью в слабом, или мягком, смысле слова. Сам Калхун недооценивает несоизмеримость между «обычной идентичностью — пониманием людьми самих себя, способом, каким они примиряют интересы в повседневной жизни» и императивным, движимым честью пониманием себя, которое может давать людям силу или даже требовать от них «храбрости, граничащей с глупостью» [Calhoun, 1991, р. 68, 51]. Калхун дает превосходную характеристику чувства самости; но неясно, какая аналитическая работа выполняется первым, более традиционным пониманием идентичности. В редакторском предисловии к сборнику «Social Theory and the Politics of Identity» («Социальная теория и политика идентичности») Калхун работает с этим более общим пониманием идентичности. «Интерес к индивидуальной и коллективной идентичности обнаруживается повсеместно», — отмечает он. Безусловно верно, что «[мы] не знаем людей без имен, не знаем языков и культур, где в той или иной форме не делались бы различия между самим собой и другими, между мы и они» [Calhoun, 1994, р. 9]. Но неясно, почему это свидетельствует о вездесущности идентичности, если только мы не разбавляем термин «идентичность» до такой степени, что он начинает означать все практики, включая именование и различение себя и других. Калхун, подобно Сомерс и Тилли, предлагает также разъясняющие аргументы о ряде проблем, связанных с утверждениями об общности и различии в современных социальных движениях. Однако хотя такие утверждения действительно часто фреймируются сегодня в идиоме «идентичности», это не означает, что использование этой идиомы в аналитических целях является необходимым или хотя бы полезным.
<< | >>
Источник: Брубейкер Р.. Этничность без групп. 2012

Еще по теме «СИЛЬНОЕ» И «СЛАБОЕ» ПОНИМАНИЯ «ИДЕНТИЧНОСТИ»:

  1. ПОДХОДЫ К ПОНИМАНИЮ ИДЕНТИЧНОСТИ
  2. Этническая идентичность и национальное самосознание: подходы к пониманию
  3. Глава 8 В которой ищется слабое звенов цепочке факторов,обеспечивавших Индиигосподство над омывающимее берега океаном
  4. СИЛЬНЫЕ И СЛАБЫЕ СТОРОНЫ
  5. ФУНКЦИИ СИЛЬНЫХ КАНАЛОВ
  6. Мои способности и сильные стороны
  7. II. За пределами «идентичности»
  8. ФУНКЦИИ СИЛЬНЫХ КАНАЛОВ
  9. ФУНКЦИИ СИЛЬНЫХ КАНАЛОВ
  10. 2.2.6. Анализ сильных и слабых сторон организации
  11. Идентичность, «Я», идентификация
  12. ГЛАВА 15 СИЛЬНЫЕ СТОРОНЫ И ЦЕННОСТИ РАБОТНИКА
  13. Интуиция — сенсорика (быстрый или сильный)
  14. Гендер, идентичность,религия
  15. СПОСОБЫ УПОТРЕБЛЕНИЯ ТЕРМИНА «ИДЕНТИЧНОСТЬ»
  16. 123. О СИЛЬНЫХ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯХ В ВЕНЕЦИИ, ПАДУЕ, БОЛОНЬЕ И ДРУГИХ МЕСТАХ
  17. ЭТНИЧЕСКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ И СОЦИАЛЬНАЯ КОМПЕТЕНЦИЯ
  18. Критика — сильная манипуляция. Как с ней уверенно справляться