Задать вопрос юристу

Рождение националистических тел в семиотических пространствах

Для того чтобы подобные дискурсы начали функционировать, необходимы особым образом обработанные Я, готовые после такой обработки занять пустые позиционности националистических дискурсивных практик. Эта обработка, вызывающая преобразование Я, осуществляется на некоторых маршрутах социального пространства, изменяя и трансформируя тело как интенсивность развертки сил.
Ю. Кристева описывает эту ситуацию как семиозис (16), т. е. преобразование Я понимается как определенная семиотическая сборка телесности и пространства-мест. Под семиотическим я понимаю sema как знак, могила, курган, т. е. сема оказывается особой складкой в пространстве, выделяющей некое место, о-граничивающее его подобно тому, как надгробный камень или курган закладывает четко определенные маршруты движения в этом месте и особые сборки тела. Тело я понимаю не как физико-химико-биологическую конструкцию, а как точку-место сплетения воли, силы, которые проявляются тем или иным образом в различных социальных, символических и иных пространствах. Особенностью нашей постсоветской действительности является развал традиционного социального и символического пространства. Я имею в виду пространство “империи” (все дальнейшее рассуждение никоим образом не связано с какими бы то ни было этическими оценками “империи”). Разрыв, отламывание частей этого пространства, расщепление оставшегося привел к тому, что постсоветские тела оказались разорванными и рассеянными на различных территориях. Фрагментированное тело, лишаясь положения-места, лишается и возможности коммуни- цировать, втягиваться в этнические и эстетические развертки. В случае с постсоветскими русскими их тела, созданные и обработанные машинерией социального производства и потребления советского производства, стали сырьем, диссеминированным по различным топосам. Ситуация осложняется и тем, что в этих машинах начались сбои, они стали работать в режимах, когда их функционирование не синхронизировано с процессами развертывания сопряженных с ними социально-символических и экс- зистенциальных пространств, что ведет к более интенсивному процессу расщепления постсоветского человека. Разрушение пространства, взятого в историко-символическом измерении, сопровождается деструкцией и временного среза идентификации. Это ломка Истории/Памяти империи, а потому это разрыв преемственности и появление своего рода табу на доступ к обширному имперскому историко-символическому архиву. Эффектом пространственного катаклизма стало то, что “фрагментизированные” люди остались при очень скудных символических ресурсах для построения идентификационных траекторий. Но необходимо помнить, что появившиеся на российской сцене новые дискурсы всех цветов и всех окрасок достаточно активно пытаются овладеть этими “потерянными” телами. В итоге ареной соперничества, сосуществования, противоборства дискурсивных практик стали не какие-то социальные группы, а именно их Я. Иными словами, многие оказались в ситуации необходимости говорить одновременно на нескольких “языках”. По-видимому, уже можно говорить, что разрыв, раскол является просто архетипом поведения для большинства населения России. “Раскол” оказывается своего рода чистой формой ментальной, дискурсивной и телесной сборок. Это придает трагический оттенок сегодняшней России, потому что исходом из раскола является или редукция к одной из позиционностей (и часто не лучшая), или же, в худшем случае, развал всех позиционностей одновременно, а затем взлом и разрушения Я. Однако есть и другая сторона у “раскола”. Эта расщепленность, своего рода шизоидность, весьма напоминает структуру карнавала, которая вырастает из принципиального игнорирования субстанциональности, линейной развертки причинности, стабильной идентичности и которая вся составлена из дистанций, расстояний и неисключающих оппозиций (М. М. Бахтин). Для пребывания в таком расколе Я должно обладать достаточно мощным и экзистенциальным, и социальным, и символическим капиталом, так как в противном случае грозит первый вариант. В этой ситуации наиболее экономичным вариантом (и безопасным при этом) является редукционистский сценарий. В то же время хочу подчеркнуть, что Я не выбирают, а наоборот, их выбирают националистические дискурсы. В 1992 г. М. Коган, В. Узунова и автор этих строк проводили исследование на тему: “Русское национальное самосознание населения Санкг-Петер- бурга в посткоммунистический период”. Здесь не место для изложения всего полифасетного образа “русскости”, однако на одной ориентации, которая напрямую связана с темой текста, я остановлюсь. Наши респонденты, как правило, не принадлежали ни к каким партиям и движениям, речь пойдет о группе, которая, несмотря на это, продемонстрировала явные националистические ориентации и которые я возьму в основном в семиотическом измерении. Анализ показал, что базовым символом, поддерживающим символ нации, является “Кровь”. Вполне закономерной была дискурсивная развертка: “Смешанные браки наносят ущерб нации и ведут к ассимиляции”. Иными словами, субститутом национального коммуникального тела выступает “Кровь”, которая стягивает и связывает в единое коммунальное тело отдельных индивидов. Кровь как символ принимает на себя две функции. Во-первых, она выступает как приказ сбора, стягивания, связывания рассеянных в процессе социальных метаморфоз фрагментарных и ущербных в этой фрагментарности тел в пространстве, направляя их^в “естественное” место, которое именно поэтому оказывается “неизменным” и “неизменяемым”. В результате создается своего рода транстопическое тело, которое овладевает, удерживает и собирает само пространство. С другой стороны, само пространство как “естественно-историческое” становится гарантом неизменности и “естественности” тела. Речь идет поэтому только о “естественной спонтанности” коммунального тела, благодаря которой разворачивается, распрямляется и разглаживается Я-тело. На этом распрямленном, ставшем без сборок и складок теле, а точнее, теперь просто на поверхности, и осуществляется безостановочная запись “Мы” или “Оно”. Эта запись структурирует, ориентирует и стигматизирует Я-тело, включая его в “текст” Нации. Во-вторых, Кровь как расширенный субститут нации являет собой транстемпоральное тело, указывающее на Отца, Предка, Прародителя. Вхождение в коммунальное тело нации дает присущность к Отцу, неразрывную связь с ним.
“Эго выстраивание жизни вокруг предка, трата большей части энергии на поклонение ничем не отличается от религиозного культа предков. Оно дает смысл и объединяющий принцип служения” (17). С другой стороны, транстемпоральность оказывается устройством связывания живых и мертвых, жизни и смерти, когда жизнь локализуется в коммунальном теле, связующем живых и мертвых, а смерть уходит к Я. Иначе говоря, транстемпоральность дает как бы вертикальные срезы по отношению к дискурсивным и акци- онитским разверткам, которые предполагают диахроническую последовательность. Эго измерение срабатывает синхронно в транстемпоральной и транстопической действительности. Или, как выразился в интервью участник РНЕ, “эсхатология имеет генетическую базу”, это своего рода приказ Крови, Отца, приказ в сегодня во имя будущего. В таком контексте человек порождается “естественным образом”, “естественным Порядком”, где гарантом Порядка или даже самим порядком является Кровь. Поэтому человек — “природный естественный ресурс нации”, национального “естественного” производства. В этом производстве ему дается “естественное”, гарантированное Кровью тело, которое и является законным, “естественным”, нормальным. Но в этом случае единственно возможное отношение к иному — это телесное отношение, не знающее ни коммуникации, ни морали, ни эстетики. Это — отношение к иной телесности, созданной другим Порядком. Это — ненависть как острое неприятие чужого тела, телесности. Поэтому для того, чтобы выстроить диспозицию в отношении к иным, необходимо кодифицировать их как “неестественные” и потому не- или недочеловеческие. И это относится не только и не столько к дискурсивной кодификации, сколько к телу и пространству, в котором оно находится. Одной из примерных ситуаций является “смешение кровей”, вливание иной крови в результате смешанного брака связано с двумя эффектами. Первый: смешение загрязняет, оскверняет первозданную чистоту тела-крови, генотип. Эго своего рода зараза, порча, патология. Второй: такой брак разрывает “естественную целостность” человека, заместителем которой является “чистая кровь”, создавая при этом неестественное, раздираемое противоречиями существо, “ублюдка”. Присутствие иного как “нечистого, неестественного” — это кризис пространства, родной земли, Почвы, которая должна быть очищена от “нечистых, нечеловеческих” существ. В лучшем случае — депортация, сбор и изоляция в “нечистом месте” — зоне, гетто, лагере, в крайнем варианте — экстерминация. “Инородные” тела — это тела, которые надо либо подчинить, парализовав их волю, либо уничтожить. Поэтому респонденты и выбирали формулу: иные, “люди других национальностей всегда были настроены враждебно к русским. Только раньше это скрывалось, а в последнее время их ненависть ко всему русскому вышла наружу"’. Эта матричность, связывающая кровь, почву, бога, является новой и разрушительной в этой своей новизне для традиционно определяемой “русскости”. Империя, пространство, почва продолжают существовать как проекция в настоящее, принимая на себя функции удержания историко-символического пространства России, ее исторического времени и власти как державы, скрепы, удерживающей этот хронотоп. И самое важное при этом, что империя продолжает существовать как матричная основа во всех измерениях идентификации русских. Я понимаю, что такое утверждение вызывает подозрение в имперском мышлении, о котором так любят говорить зарубежные коллеги (и из ближнего, и из дальнего зарубежья). Однако как ни покажется это парадоксальным, но именно имперский, территориальный принцип способен заблокировать экспансию новоевропейского национализма в российскую действительность. Еще К. Леонтьев, оказавшись перед выбором “почва или кровь” (российская государственность или славянство), ответил: “Государство/империя” (18). Сегодня мы вновь стоим перед тяжелым выбором: или Кровь, или Почва. Не дай бог обрести “кровь и почву”, т. е. символическую формулу, отцами которой были в Германии Дарре и Гиммлер. Обращение к Крови означает ломку, при этом ломку радикальную, традиционной российской ментальности, которая избегала “крови” в качестве идентификационной матрицы. Весьма любопытно, что даже первые русские фашисты в 1934 г. писали: “Понимание нации как духовного единства, однако, усвоено не всеми фашистскими движениями. ...Нация — прежде всего духовное единство” (19). Если даже отбросить репрессивную интенциональность дискурсивной практики харбинских фашистов и их коммунальный корпоративизм, то определение нации, их подход к русскости оказывается более благоразумным, чем современных русских националистов. Но, с другой стороны, пятна “крови” уже показались на имперском пространстве: это и национальные суверенитеты субъектов Федерации, которые ставят русских в двусмысленное положение на территориях этих республик; это и русские националисты... Литература 1. Флоренский П. А. У водораздела мысли / Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1990. С. 287. 2. Лакан Ж. Я возвращаюсь от колбасника / ’’Стадия зеркала” и другие тексты. Париж: EOIA, 1992. С. 48. 3. Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. М., 1992. С. 59. 4. Тараданов Г., Кибардин В. Азбука фашизма // Звезда и свастика. М., 1994. С. 197. 5. Там же, с. 226. 6. См.: Лимонов Э. Инструкция национал-большевистской партии. Что делать и как делать. М., 1994. 7. Бенуа А. Второй лик социализма// Элементы. М., 1993. С. 7. 8. Баркашов А. Я. Азбука националиста. М., 1992. С. 37,38. 9. Бердяев Н. А. Философия неравенства// Русское зарубежье: Власть и право. Л., 1991. С. 78,79. 10. Лакан Ж. Указ. соч., с. 47. 11. Бахтин М. М. Автор и герой художественного произведения / Эстетика словесного творчества. М.,.1985. С. 25. 12. Бондарик Н. Нация превыше всего! // Речь. Газета русской партии. СПб, 1993. № 1. 13. Делез Ж. Платон и симулякр // Новое литературное обозрение. М., 1993. № 5. С. 53. 14. Успенский Б. А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII в.) / Избранные труды. М., 1994. Т. 1. С. 220. 15. Там же, с. 221. 16. См.: Kristeva J. Revolution in Poetic Language // The Kristeva Reader. New York: Columbia University Press, 1986. 17. Фромм Э. Психоанализ и религия // Сумерки богов. М., 1989. С. 164. 18. См.: Леонтьев К. Византизм и славянство / Избранное. М., 1993. 19. Тараданов Г., Кибардина В. Указ. соч., с. 198.
<< | >>
Источник: Дресслер-Холохан В.. Этничность.Национальные движения. Социальная практика. 1995

Еще по теме Рождение националистических тел в семиотических пространствах:

  1. 2. МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВОЙ РЕЖИМ КОСМИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА И НЕБЕСНЫХ ТЕЛ
  2. 1.3. ИНФОРМАЦИОННО-СЕМИОТИЧЕСКОЕ ПОНИМАНИЕ КУЛЬТУРЫ
  3. Этническое и националистическое насилие
  4. Клифф Исааксон, Крис Редиш. Рожденный первым...: Теория очередности рождения — ключ к познанию психологии личности. — Пер. с англ. К. Савельева. — М.: ФАИР-ПРЕСС. — 272 с., 2004
  5. Борьба с националистическим подпольем
  6. Истоки националистической репрезентации России
  7. Запись акта о рождении
  8. Рождение личности
  9. Учите общению с рождения
  10. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ТЕОРИИ ОЧЕРЕДНОСТИ РОЖДЕНИЯ
  11. ГЛАВА З МАТРИЦА ОЧЕРЕДНОСТИ РОЖДЕНИЯ
  12. Кризис рождения