Локальная проблема: конституирование коллективного высказывания

Я буду пользоваться термином “дискурс” для обозначения использования любого языка в социальном контексте, как в устной речи, так и в письменной, и термином “текст” — для литеральной формы дискурсов (как устных, так и письменных).
Любой дискурс основывается на “высказывании”. Я использую способ описания высказывания в том виде, в каком он был определен Э. Бенвенистом и А. Кулиоли. При таком подходе любому тексту предстоит быть понятным, как имеющему нечто вроде нулевой, или отправной, точки для высказывания, которую можно описать как “я-здесь-теперь”, а также имеющему два вида операций: один — обозначающий альтернативную позицию вы- Перевод с англ. С. Ю. Рубцовой. оказывания (тебе, или там, или тогда), а другой тип операций, обозначающий точки за пределами данного высказывания (он/она, или где-нибудь, или когда-то). Такой механизм мы называем формальным аппаратом высказывания. Представив этот аппарат, мы ввели три координаты: категорию лица, категорию локализации, категорию грамматического времени. Эти три категории релевантны для таких языков, как английский или французский на уровне грамматики. Имеются другие измерения, которые являются релевантными в дискурсах. Для обозначения этих измерений можно использовать термин “модальности”. Для того чтобы описать семантически операции в дискурсе, мы должны вдобавок отметить, что основные позиции, генерируемые этой моделью, могут использоваться как составляющие оппозиции или их можно считать нейтрализованными. Таким образом, если в дискурсе используется термин “мне” в значении, включающем как “я”, так и “ты”, его можно проинтерпретировать как термин, маркирующий референцию на значение, которое нейтрализует оппозицию между “я” и “ты”. Нам также следует отличать высказывательную позицию текста от тех маркировок, которые в рамках текста являются последствиями операций. Поскольку я рассматриваю отправную точку в качестве исходной, ясно, что если нет маркировок, то позиция высказывания будет включать, по меньшей мере, все нулевые оценки лица, местоположения, времени и модальности. На самом деле она будет включать нечто большее, а именно, неопределенное окружение этой исходной точки. Приведем некоторые примеры . В обычном разговоре, когда кто-то говорит: “II pleut” — “Идет дождь”, — данный процесс приводится как действительный для текущей ситуации высказывания. Она, естественно, включает “я-здесь-теперь”, а также неопределенное окружение этой ситуации. Обычно таковое включает “ты” и в любом случае пресуппозицией этой ситуации является то, что данный процесс (вдет дождь) не определен точно во времени и пространстве. Оно (окружение) включает такую локальную стабильность в других модальных измерения, чтобы, например, подчеркнуть, что падает не капля дождя, а достаточно дождя, для того чтобы это утверждение было истинным, даже если бы дождь был менее сильным. Большинство примеров будет на французском языке. Любой пример, приведенный без ссылки, не цитируется, а является придуманным. Но если я говорю по телефону, оппозиция “я/ты” является активной, а нейтрализация, которая бывает в ситуации “лицом к лицу”, как таковой не будет: может идти дождь там, где находится “я”, но это не означает, что дождь идет и там, где находится “ты”. При высказывании “Tu vois, il pleut” — “ВИДИШЬ, идет дождь” — выстраивается ситуация, в которой “я” осознает, что идет дождь, а “ты” этого не знает.
Наличие слова “tu” (”ты”) исключает то, что положение “ты” такое же, как и положение “я”. Этот пример показывает, что в случае устного высказывания как автор речи, так и реципиенты должны иметь дело с тем местом, в котором они воспринимают интерпретацию текущего состояния ситуации. То есть они должны: а) использовать те маркеры, которые имеются в тексте и б) использовать свое знание или привычки с тем, чтобы оперировать “свободной” частью интерпретации. Таким образом, нам следует различать места высказывания, которые определяются в абстрактном пространстве высказывания, где действует имеющий место дискурс, и практические места в социальном и психологическом пространстве говорящего и слушающего (или пишущего и читающего). Проблема “стыковки” этих двух пространств (автора высказывания с говорящим, соавтора высказывания с адресатом и т. д.) — это проблема порождения высказывания (для участников дискурса) и проблема интерпретации (для анализирующего). Однако, как хорошо известно, событие устной или письменной речи никогда не выступает изолированным, а является составной частью серии высказываний, организованных в виде дискурса, при этом свободная часть интерпретации на самом деле суть способ увязывания данного высказывания как части предшествующих дискурсов. Путем такого междискурсного воздействия интерпретация ограничивается, и в результате такие ограничения приводят к предварительным интерпретациям. Этим объясняется то, как получается, что некоторые записи дискурса могут иметь собственную отправную точку для высказывания, которая не является отправной точкой с лингвистической точки зрения. Так, одно и то же утверждение может использоваться как высказывание, делающее различия между “я” (тот, кто знает) и “ты” (тот, кто не знает), если оно произносится учителем в классе (ситуация “Видите ли...”), или как высказывание, при котором оппозиция “я/ты” нейтрализуется, если оно произносится на научном конгрессе (нечто вроде ситуации “Мы понимаем...). Рассматривая эту теоретическую схему, мы можем далее считать, что сущест вует возможное определение социальных групп как процесса дискурса, при котором диапазон практической деятельности соотносится с полем дискурса, пресуппозицией которого является относительно стабильная позиция “мы”. Так, когда я пишу научную статью, я могу сказать: “Мы можем считать...”, и это будет иметь смысл благодаря тому факту, что мой читатель (“ты/вы”) имеет определенные навыки выступать в роли читателя научной литературы. Это позволяет создать (окказиональную) группу научных работников в пределах социального процесса. Аналитик может рассматривать дискурсы и видеть различные виды устной и письменной речи, которые основываются на некоторых пресуппозициях состояния “мы”. Для этого используются два основных средства: — эксплицитное использование слова “мы”, когда оно обладает значением включения и оказывается имеющим значимость, которая не является строго' локально ограниченной; — использование сугубо лингвистических объективных категорий, которые показывают, что они являются внешними по отношению к полю автора высказывания. Эти категории маркируют внешнее поле, которое ограничивает возможный (открытый) объем понятия “мы”. Итак, как правило, всегда имеется открытое поле высказывания (неопределенный контекст автора высказывания), а также внешние (закрытые) пространства, которые совершенно явно простираются далеко за пределы этого объема понятия, что в некотором роде позволило бы описать социальные группы per se — сами по себе. Но дискурсы обладают способностью к некоторым реориентивным действиям по поводу собственного высказывания: группы сами по себе могут обозначаться номинацией. Это возможно лишь при помощи модального расщепления автора высказывания между очень общей позицией “мы”, с которой рассматривается мир, включающий в себя и специфическую позицию “мы”. Собственно говоря, эта общая позиция уже присутствует, когда употребляется эксплицитное “мы” или “я”. Но факт наименования позиции “мы” является более сильным средством, поскольку путем импликации используется виртуальность еще одной позиции высказывания, для которой позиция “я/мы” может рассматриваться как закрытая. Для тех читателей, которые знакомы с топологией, имплицитно задается операция под названием “Englich term to be checked” (“Английский термин следует проверить”). Более того, если дискурс постулирует полную классификацию, т. е. полное высказывание, в котором список классов учитывает все без исключения вариантности, классы рассматриваются как открыто-закрытые и подразумевается, что границы являются пустыми. С этой точки зрения мы теперь способны предложить типологию инклюзивного “мы” в том виде, в каком это “мы” может использоваться в конкретных дискурсах. В этой типологии мы предполагаем, что оппозиция “я/ты” нейтрализуется: 1. На более низком уровне дискурсно-практическая деятельность не потребует внутренней маркировки уровня “мы”, что означает, что позиция высказывания не является расколотой и что локально она работает на открытое пространство, без учета внешних цунктов. Для наблюдателя существует, конечно же, позиция “мы”, которая может быть описана, но для точки зрения автора высказывания это позиция “ноу-хау”, без внутренней локальной репрезентации (эту ситуацию можно назвать открыто-утвердительной). 2. Использование деиктических маркеров “мы” вводит виртуальную внешнюю позицию, которая могла бы ограничить объем того конктекста, в котором высказывание является стабильным (эту ситуацию можно назвать “мы/другие”). 3. Эксплицитное обозначение других позиций высказывания (с помощью имен или местоимений 3-го лица) вводит актуальную внешнюю позицию. Даже если слово ”мы” не используется, его открытая область достраивается. В этой ситуации категория “мы” открыта, а категория “посторонние” закрыта (эту ситуацию можно назвать “мы/посторонние”). 4. Упоминание категории собственно “мы” подразумевает, что открытое пространство “мы” можно рассматривать с другой точки высказывания как закрытую. При этом подразумевается, по крайней мере, наличие дихотомии “мы/они” с пустой границей. Это в действительности не означает пустоты границы, а лишь то, что точка зрения высказывания не рассматривает неопределенных возможностей (эту ситуацию можно назвать “мы/они”, и в области политического дискурса она описывает ситуацию “мы/иностранец”). Государство и политический дискурс Предшествующая часть этой публикации фактически была посвящена локальным сущностям, связанным с записями дискурса, которые, в свою очередь, являются компонентами прак тической деятельности. Следует отметить, что каждая сфера практической общественной деятельности накладывает ограничения на своего легитимного исполнителя как на автора дискурса, в котором существует свое собственное относительное “мы” в качестве удобной специфической точки отсчета. Теперь следует рассмотреть политику как сферу деятельности и связанные с этой сферой записи политического дискурса, несмотря на возникающую на первый взгляд очевидного (проистекающую просто из того факта, что мы обладаем некоторым политическим “ноу-хау”), политическое “мы” — это не всегда национальное “мы”, а напротив, — национальное “мы” появляется в политическом дискурсе как результат рассмотрения определенных специфических проблем. Возьмем пример из газет. В выпуске “Обсервера” от 24 ноября 1991 г. на странице 26 есть статья, озаглавленная: “Увеличивается количество студенческих сидячих забастовок против обнищания”. В 3-м абзаце говорится: “Они протестуют против малых субсидий, высокой платы за жилье и столь высокого соотношения количества персонала к числу студентов, что студенты жалуются на падение стандартов образования”. Кто же эти “мы”, включенные в рамки высказывания в этой цитате? Во-первых, использование формы настоящего времени несовершенного вида (форма прогрессива) указывает нам на то, что студенческий протест и процесс чтения/написания существуют в одном временном контексте. Протест может быть воспринят в качестве политического акта, который разрешен студентам законом (постольку, поскольку их законные права не подвергаются сомнению в тексте). Студенты как таковые являются “другими” по отношению к тексту (хотя ничто не мешает студенту быть также и читателем). То есть уровень стипендии низок, плата за жилье высока, а соотношение “персонал—студенты” велико, не отрицается (хотя и не утверждается положительно) газетой. Утверждения о том, что происходит падение стандартов образования, и о том, что это является следствием большого количества студентов, основываются на высказываниях студентов. Следует также отметить, что не существует локального противопоставления “студентов вообще” протестующим студентам (в предыдущем абзаце упоминаются “студенческие лидеры”). Таким образом, газета фактически рассматривает протест как узаконенную форму выражения студентов. Высказывание “мы” в тексте представляет собой разновидность универсального политического “мы”, которое выходит за пределы газетного “мы”. В роли журналиста авторское “мы” информирует нас о студенческом протесте, на основе пресуппозиции — предварительно выстроенного знания о низком уровне финансирования и т. д., — знания, которым читатель должен обладать на основании собственного жизненного опыта, и знания, предоставляемого газетой как таковой, самим фактом публикации. “Мы” в широком смысле (автор + читатель в качестве реальных граждан) вовлечены в ситуацию, когда “мы” становится адресатом протеста. Другие абзацы статьи формируют четкое отличие понятия “мы” от понятия “правительство”. ’’Давление со стороны правительства побудило колледжи недопустимо сильно увеличить число студентов”. Этот вид дискурса, таким образом, выстраивает позицию высказывания рядового гражданина в качестве исходной/нулевой позиции текста по отношению к частично замкнутым особенным позициям протестующих студентов и принимающего решения правительства. Но тот факт, что общим обрамлением всего текста является Британия, вытекает из внешних соображений: Британия суть среда, в которой происходит имеющий место дискурс. Термин “мы” не используется, и не обозначена никакая внешняя точка, указывающая на эту среду. Из настоящего текста оказывается, что средой политического дискурса является социальная среда, играющая, по меньшей мере, три роли: протестующие (замкнутые) группы (здесь: студенты), принимающие решение инстанции (здесь: правительство, замкнутое), а также “позиция мы” — немаркированных простых граждан, общественное мнение, открытый полюс высказывания. В этом и заключается позиция высказывания — практика — данного текста как текста политического. Чтобы политика стала практикой, ее следует представить как включающую в качестве интердискурсов те дискурсы, в которых “мы” образуется из “студентов” или из “правительства”. Так, например, то, что составляет структуру правительства как открытой практики, одновременно включает то, что является его незамкнутым “мы”, которое входит как постоянный элемент во все правительственные акты (большинство из которых является дискурсами), а также те замкнутые места, которые отводятся ему в политических дискурсах других политических инстанций (студенты в качестве группы через своих лидеров, газеты, политические партии, парламент, члены правительства как таковые, явно отличающиеся от самого правительства и т. д.). Если комментарии затрагивают уровень международной политики, например, то на той же странице газеты интересно процитировать последний абзац статьи, озаглавленной “Британия противостоит планам Брюсселя устроить европейский экзамен”. “Кеннет Кларк, секретарь по вопросам образования, заявит завтра министрам по образованию членов европейского сообщества, что Британия не готова нести расходы по проекту”. Наши принципы чтения подсказывают нам, что это универсальное высказывание зиждется на расширенном толковании “мы”, при этом “мы” рассматриваем то, каким образом м-р Кларк собирается выступать от лица Британии, государства или нации (на данный момент это является аналитическими мета-терминами), часть которой (в качестве рядовых граждан) суть расширенное понятие ”мы”. При этом делается легкий намек на разницу между Британией и гражданами Британии. Таким образом, мы видим, что связь между политическим дискурсом и гражданами обычно, в ходе ординарной повседневной практики, выражается через пресуппозицию. В этих обстоятельствах нет необходимости в национальной тождественности. Рутинной задачей государства является урегулирование проблем, относящихся к сфере обычных взаимоотношений с обычными гражданами в специфических обстоятельствах (когда они являются протестующими студентами) или с обычными иностранными государствами (в рамках ЕС, например). Таким образом, понятие нации возникает тогда, когда появляются проблемы между политиками — практиками и гражданами; например тогда, когда множество “мы” в широком смысле полагает, что оно заслуживает государство, отличное от того, в котором живет упомянутое множество “мы”. Или, что довольно характерно для “новых” пост-колониальных стран, когда государство не доверяет предыдущему расширенному множеству “мы” и должно выстроить новое “мы” посредством того, что называется развитием (явление, которое социолог А. Абдель Малек назвал “nationalitaire”). То, о чем я пишу, это не государство вообще, а скорее, явление “современного” государства. Чтобы понять это, необходимо помнить, что современное государство определяется, скорее, не через свою локальную практику, а при помощи того, что М. Фуко назвал “probletmatique du monde clos” . Эта проблематика опира- “Проблематика замкнутого мира” (фр.). ется на нечто вроде международного права, предполагающего дискурсную деятельность; при этом пресуппозицией является то, что мир разделен на ряд расчлененных территорий, находящихся под управлением однотипных государств. Я не буду стараться доказать этот факт; скорее, я попытаюсь обратить внимание на вытекающие из него следствия. Итак, современные государства в то же время рассматриваются (и это несмотря на их многочисленные различия в плане конкретной местной формы) как легитимные постольку, поскольку они являются выразителями интересов какой-то группы граждан, а их власть должна распространяться на какую-то территорию. Итак, посредством государства осуществляется феномен захвата территорий отдельной группой людей. В то же время следует подчеркнуть, что это — разновидность права собственности, совершенно отличная от права частного владения, которое приобретает различные формы в каждом отдельном государстве. Во французском национальном учете ценностей и, я предполагаю, во многих других случаях “les comptes de la nation” имеют дело с двумя сортами накоплений: внутренними и национальными. Внутренние накопления проще — они состоят из просуммированных стоимостей всех операций, осуществляемых на территории. Национальные накопления имеют гораздо более сложную структуру: они подсчитываются вычитанием ценностей, принадлежащих во Франции иностранцам, и добавлением ценностей, принадлежащих Франции за границей. Фактически даже для “национальных” накоплений основой является территория. “Занимаясь бухгалтерией нации, в первую очередь следует установить различие между экономическими единствами, принадлежащими нации, и чуждыми ей, которые можно отнести к “остальному миру”. Единства, центр интересов которых находится на экономической территории Франции, можно расценить как предмет национальной бухгалтерии. На какой-либо территории существует центр интересов единства, если оно осуществляет там экономические операции в течение года или более...” (“Encyclopedic Universales”, статья “Comptablite nationale”.) Из этого текста можно установить три вещи: во-первых, то, что из экономических соображений государственный аппарат в первую очередь озабочен территориальными проблемами, “Счета нации” (фр.). во-вторых, то, что отношения между государством и экономическими единицами заключаются в том, что последние принадлежат нации, и, в-третьих, что эта принадлежность не имеет ничего общего с гражданством. Конечно, другие политические проблемы приводят к необходимости определить понятие “нация” (слово французского происхождения), но совершенно ясно, что в локальном смысле не возникает никакого противоречия, если определение “принадлежность к нации” очень отличается от определения, применяемого в законе о гражданстве. Таким образом, взаимоотношения между государством и нацией оказываются внутренней проблемой, а отношения государства и территории — международной.
<< | >>
Источник: Дресслер-Холохан В.. Этничность.Национальные движения. Социальная практика. 1995

Еще по теме Локальная проблема: конституирование коллективного высказывания:

  1. § 12. Соглашения, коллективные договоры, иные локальные акты организации как источники трудового права
  2. 13«7. Кабельное телевидение: проблемы авторского права и локальной монополии
  3. Коллективное исследование проблемы «Единство мысли и чувства»
  4. Перформативное высказывание
  5. ГЛАВА 4 КОНСТИТУИРОВАНИЕ БЫТИЯ ОБЩЕСТВА: ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ
  6. 4.2. Исторические формы субъектного конституирования порядка общества
  7. § 7. Отношения по ведению коллективных переговоров, заключению коллективных договоров и соглашений
  8. Краткость и точность высказывания консультанта
  9. Олег Аронсон. .конфликты и сообщества (о полити1еско4 функции в высказывании)
  10. Приложение 7 ЗАКОНЫ МЕРФИ: ШУТЛИВЫЕ ВЫСКАЗЫВАНИЯ ЗАПАДНЫХ БИЗНЕСМЕНОВ И ПОЛИТИКОВ