Задать вопрос юристу

КОММЕМОРАЦИИ В ВЕНГРИИ И В СРЕДЕ ЗАГРАНИЧНЫХ ВЕНГЕРСКИХ МЕНЬШИНСТВ

Десакрализация прошлого События 1848 года давно являются краеугольным камнем венгерской политической культуры и главной контрольной точкой венгерского национального самопонимания, официального и народного.
Даже режимы, которые старались нейтрализовать революционные образы 1848 года (особенно авторитарный консервативный режим Миклоша Хорти между двумя мировыми войнами и, как ни странно, коммунистический режим), не могли избежать той или иной формы ознаменования годовщины событий 1848 года [Gero, 1995]. Революция 1848 года занимала центральное место и в народной памяти: упоминания о ее великих событиях и героях, мучениках, предателях и вилланах наполняют венгерский фольклор и национальную мифологию. Празднования стопятидесятилетней годовщины революции в Венгрии и среди заграничных венгров вращались вокруг даты 15 марта. Но она не всегда за нимала привилегированное место в официальных ком- меморациях199. На самом деле потенциальная взрывоопасность 15 марта, отмечаемого как день символически важного народного восстания, приводила к тому, что правительства часто косо смотрели на эту дату. Когда приближалась пятидесятая годовщина революции 1848 года и венгерское правительство учредило праздник в память революции, 15 марта было отвергнуто в пользу более «безопасного» дня 11 апреля, поскольку в этот день в 1848 году получило официальную королевскую санкцию венгерское законодательство, систематизировавшее базовые конституционные и правовые принципы нового порядка [Gero, 1995, р. 242]. За исключением краткой революционной интермедии 1918-1919 годов, 15 марта публично не праздновалось до 1928-го. В межвоенный период консервативно-националистический режим Хорти делал упор на национальных и боевых, а не на революционных традициях 1848 года. В 1928-м, к 80-й годовщине революции, режим постановил считать днем национального праздника 15 марта, а не 11 апреля. Но и в 1928 году, и в последующие годы мероприятия в ознаменование памяти о 15 марта строились так, чтобы акцентировать милитаристские темы и ирредентистские идеалы [Ibid., р.243-245]. Революционные и демократические сюжеты вновь выдвинулись на первый план в официальных послевоенных коммеморациях 15 марта, но продержались недолго [Gero, 1998]. Ознаменование памяти годовщины народного демократического восстания вскоре стало опасным для режима, который все больше делался диктаторским. Уже в 1951-м постановлением правительства 15 марта стало обычным рабочим днем. После подавления восстания 1956 года, в котором идеалы и символы 1848 года занимали выдающееся место, власти препятствовали всякому спонтанному празд нованию годовщины событий 15 марта. Официальные празднования происходили каждый год, но без подлинного участия народа, главным образом потому, что 15 марта не было официальным праздничным днем для работающих. Однако оно было праздником для школьников, поскольку дети привлекались к участию во вновь учрежденных «днях революционной молодежи». Этими праздничными днями 15 марта, 21 марта (когда в 1919 году была провозглашена Венгерская Советская республика) и 4 апреля (когда в 1945 году для Венгрии закончилась Вторая мировая война) связывались в единую придуманную традицию [Hofer, 1992, р. 35; Gero, 1995, р. 247]. Начавшиеся с перерывами в начале 1970-х годов и происходившие более регулярно с начала 1980-х, бесцветные официальные мероприятия в память 15 марта омрачались спонтанными неофициальными контрпразднованиями, которые иногда насильственно разгонялись полицией. Все это делало возможными поначалу нерешительные и невнятные, а впоследствии более энергичные оппозиционные акции. К концу 1980-х годов, когда число их участников возросло от сотен до тысяч и десятков тысяч, они превратились в поводы, по которым «государство и нарождающееся гражданское общество сражались за „право собственности” на праздник и национальные символы» [Hofer, 1992, р. 35]. Эта борьба достигла пика 15 марта 1989 года, когда массовая процессия, организованная оппозицией, совершенно затмила официальный праздник, накрепко связав воспоминания о революции 1848 года с воспоминаниями о событиях 1956 года и привлекши те и другие — как битвы за свободу, подавленную реакционными режимами, — для поддержки все более настойчивого требования демократизации. Наряду с несколькими другими символически важными моментами — в особенности с перезахоронением тела казненного за участие в восстании 1956 года премьер-министра Имре Надя — этот драматический мо мент коллективного порыва стал поворотным моментом в мирном переходе Венгрии к демократии15. Девять лет спустя празднование стопятидесятилетия революции 1848 года в Будапеште16 не содержало и следа этой серьезности и драматизма; оно не поднимало массы и не внушало энтузиазма. Оно было почти лишено ощутимой политической весомости или значимости, как и чувства ритуальной серьезности. Официальные коммеморативные торжества были организованы не как торжественный коллективный ритуал, о котором писал Дюркгейм, а как медийное зрелище17. Поставленное известным режиссером Миклошем Ян- чо в квазикинематографической манере, оно должно было доставлять равное удовольствие как sur place (от фр. на месте), на открытой сцене, так и дома, пе- 15 Основываясь на антропологической теории ритуала, Хофер [Hofer, 1992] предлагает богатый и вдохновляющий анализ коммеморации 15 марта в 1989 году. О роли этого празднования в переходе Венгрии к демократии см. также: Stark, Bruszt, 1998, p. 30-31; Kis, 1999. 16 Поскольку коммеморативные события в ознаменование 150-летия революции планировались из центра и происходили главным образом в Будапеште, мы не рассматриваем здесь коммеморативные мероприятия в провинции. Однако важно отметить, что помимо центральных коммемора- тивных празднований, организованных «сверху», в провинции и в малых городах Венгрии тоже существует крепкая традиция организации «на местах» коммеморативных мероприятий в память 1848 года, и не только в год 150-летия или в каких-то других значимых случаях, но и в «обычные» годы. Рассмотрение конкретных форм этих местных праздников не входит в задачи нашего исследования, но существование длительной местной, а также центральной коммеморативных традиций отличает Венгрию от Румынии и Словакии, и характер этого отличия будет важен для нашего сравнительного анализа. 17 В данном отношении эти коммеморативные празднования следовали модели празднования двухсотлетия Революции 1789 года во Франции [Kaplan, 1995], хотя и в гораздо меньшем масштабе. ред экраном телевизора. Главное коммеморативное событие происходило перед Национальным музеем, где 15 марта 1848-го молодой поэт Петёфи прочитал свою только что написанную «Национальную песню», которая содержала вдохновенный призыв к национальному освобождению, а впоследствии прославлялась как квинтэссенция духа сопротивления подавлению. Здание музея было задрапировано в национальные цвета, а лозунг, начертанный на баннерах на фронтоне — «Свобода, Равенство, Братство» — отчетливо помещал венгерскую революцию в более широкую европейскую традицию. Речи, в том числе выступление президента Венгрии Арпада Гёнца, сопровождались танцевальным представлением, призванным воскресить события и настроение революционных дней. Помимо официальной церемонии, городские власти организовали парад гусар с традиционными регалиями, нечто подобное уличному рынку XIX века, а вечером — костюмированное представление исторических революционных событий, в котором монументальные картины сменялись сценами из повседневной жизни того времени. Тональность этих событий была расслабленной и веселой, а не церемонной и возвышенной. Несмотря на холодную погоду, мероприятия привлекли многочисленную публику, в том числе семьи с маленькими детьми. Дети в бумажных шляпах, скроенных по образцу традиционных головных уборов гусар, несли флажки и шары национальных цветов. Многие люди прикрепили трехцветные кокарды; для одних они символизировали нацию, для других—свободу и революцию, а для кого-то были просто вещью, которую уместно демонстрировать 15 марта. Молодежь, по большей части равнодушная к содержанию праздника и привлеченная возможностью развлечься, заполнила площадь Кошу- та перед зданием Парламента, где после полудня был устроен концерт популярной музыки. Как пояснил организатор уличного рынка XIX века, акцент был сделан на «повседневной и скорее юмористической стороне» событий, чтобы люди могли отметить годовщину революции по своему желанию, «без ложного пафоса»200 и без всеобщего участия в едином массовом ритуале. В результате национальный праздник оказался отнюдь не торжественно сакральным коллективным ритуалом, а своего рода развлечением или «обычным» семейным или молодежным праздником. Десакрализация и отказ от пафоса в коммеморатив- ных торжествах сопровождались критической и рефлексивной позицией, принятой в мемориальных речах и журналистских и эссеистических рассказах о годовщине. Отчеты прессы фокусировались не столько на том, что произошло в 1848 году, сколько на размышлениях об изменении восприятия и способов рассказывать о событиях 1848 года в последующие полтора столетия. Авторы хвалебных и разоблачительных отчетов единогласно признавали их неоднозначность: «В истории отчетливые ситуации и вызываемые ими ясные реакции крайне редки», — можно было прочитать на страницах популярного исторического обозрения201. В общем, комментарии прессы порывали с моделью сказочных национальных героев и демонизированных национальных предателей и с ведущимися, начиная с 1849 года, спорами о том, чьи заслуги больше — радикального Кошута или умеренного Сечени, или о том, надо ли считать предателем генерала Гёргея, который сдался русским в августе 1849-го. В 1998 году стало едва ли не модным бесстрастно рассуждать об этих личностях, особенно о Гёргее, которого долго очерняли. Комментаторы подчеркивали, что Гёргей «не поддается оценке в черно-белом спектре»202. Критической и амбивалентной установки по отношению к неоднозначным событиям 1848-1849 годов придерживались и выдающиеся государственные деятели. Да же президент Гёнц в официальной коммеморативной речи обратил внимание на произошедшие со временем изменения в официальном понимании и оценках революции и встал на защиту Гёргея, сказав, что того несправедливо сделали козлом отпущения за поражение венгров. Эта саморефлексивная установка, однако, не повела к критическому осмыслению высокомерной и бездушной политики вождей венгерской революции по отношению к румынскому, сербскому, словацкому и другим национальным меньшинствам. 1848 в 1998: Между европейской интеграцией и националистической дезинтеграцией Главной темой в исследовании памяти давно уже является избирательность исторической памяти, как и памяти вообще и, в сущности, всех когнитивных процессов. Социальная память вдвойне избирательна— в положительном и отрицательном смысле. Из неисчерпаемой множественности прошлого выбираются конкретные события, личности и темы, которые расцениваются как достойные воспоминания, тогда как другие обрекаются на забвение — не просто молчаливое, пассивное удаление из поля зрения, но активное, сознательное игнорирование, недооценку или подавление. Венгерское празднование 150-летней годовщины революции было упражнением в таком активном забывании, равно как и в избирательном воспоминании. Эрнест Ренан в своей знаменитой лекции сказал: «Забвение или, лучше сказать, историческое заблуждение является одним из главных факторов создания нации, и потому прогресс исторических исследований часто представляет опасность для национальности. В самом деле, историческое исследование проливает свет на факты насилия, бывшие при начале всех политических образований» [Renan, 1996 [1882], р. 45]. Двойная избирательность, характеризовавшая официальные коммеморативные празднования в Венг рии — и то, как события 1848 года обсуждались государственной и правительственной элитой и влиятельными средствами информации, — как нельзя лучше отражали непростую международную политическую ситуацию конца 1990-х годов. Балансировавшая между зонами наднациональной интеграции на севере и западе от своих границ и националистической дезинтеграции — на юге и востоке, Венгрия в годовщину революции была кандидатом на членство в НАТО и ЕС.
Интеграция в эти институты была главной целью внешней политики обоих посткоммунистических правительств. Она была также главной целью молодых демократов (Fidesz-Magyar Polgary Part— Венгерской гражданской партии ФИДЕС), основных и, как оказалось, удачливых оппонентов правящей социалистическо-либеральной коалиции в избирательной кампании, которая шла весной 1998 года. Поэтому венгерская элита (даже сторонники диаметрально противоположных взглядов на многие другие проблемы) объединилась в стремлении продемонстрировать, что страна может соответствовать политическим и экономическим условиям европейской интеграции. В этом контексте празднование полуторавековой годовщины революции несло в себе и возможности, и опасность. Как пример европейской интеграции avant la lettre, всеевропейского восстания против феодализма и абсолютизма, как символ прогресса, современности, демократии и гражданского общества, революции 1848 года — и выдающаяся роль Венгрии в них — казались вполне подходящим поводом для празднования в 1998 году. Коммеморативные мероприятия могли подчеркнуть давнюю приверженность Венгрии гражданским свободам, конституционализму, власти закона и представительному правлению, т. е. всему тому, что столь драматически вышло на первый план весной 1848-го. В то же время годовщина революции таила в себе опасность. Здесь мы возвращаемся к сложному пере плетению политических, социо-экономических и национальных нитей в революциях 1848 года и к вытекающей отсюда неоднозначности, связанной с ознаменованием их памяти. В конечном счете события 1848 года отнюдь не были безусловно прогрессивной главой европейской истории. Едва ли можно было не заметить, и тем более в 1990-х годах, что 1848 год был также ключевой главой в истории европейского национализма, моментом, когда националистические требования впервые кристаллизировались во всей Центральной и Восточной Европе и когда непримиримость и взрывоопасность таких требований впервые стали совершенно очевидными. В этом отношении события 1848 года представлялись особенно малоподходящими для памятных мероприятий в 1998-м. Ведь они могли бы символизировать «другую Европу», Европу, ассоциирующуюся с национализмом и этническим насилием, ту самую Европу, которую послевоенная наднациональная интеграция призвана была навеки похоронить. Эта «другая Европа» вернулась со всей силой в 1990-х годах непосредственно на южной границе Венгрии, и даже отчасти в тех районах, которые принадлежали, хотя и не всегда, к историческому Венгерскому Королевству. Поэтому для ориентированной на интеграцию элиты было особенно важно избежать компрометации «добрых европейских» заверений и аттестаций Венгрии связями с «балканской» гремучей смесью национализма, этнической гомогенизации и войны, тем более что европейские институты (не только Европейский Союз, но и Совет Европы, НАТО и ОБСЕ) придавали особое значение преодолению этнических конфликтов и гарантиям соблюдения прав меньшинств. Таким образом, весной 1998 года венгерская элита столкнулась с дилеммой: как избирательно акцентировать «добрые европейские» измерения событий 1848 года и вместе с тем приглушить этнические и национальные недовольства, конфликты и насилие, ко торые тогда выплеснулись, а тем самым — продемонстрировать цивилизованные, современные и «западные» качества своей страны. Это делалось или, по крайней мере, должно было сделаться тремя способами. Во-первых, был выбран строго генерализующий нарративный фрейм. Предметом коммеморации были не революционные события как таковые и не военные триумфы и поражения 1848-1849 годов. Самого термина «революция» избегали или смягчали его с помощью выражений вроде «мирное революционное преобразование»203. Вместо этого внимание концентрировалось на длительном историческом процессе, символическое начало которого, как утверждалось, знаменовал 1848 год. Чаще всего для обозначения этого процесса использовали термин polgarosodas, который означает развитие цивилизованного, или гражданского, общества, с одной стороны, и буржуазного общества (среднего класса), с другой204. В коммеморативной речи 15 марта президент Гёнц подчеркнул, что 1848 год положил начало или, во всяком случае, дал решающий импульс длительному процессу polgarosodas, процессу, который был прерван поражением революции в 1849 году и последующим периодом нового абсолютистского правления, но возобновился после Компромисса 1867 года205. Историческая параллель была очевидна: после еще одного, более длительного перерыва в XX столетии, частичного — при консервативном христианском националистическом режиме Хорти межвоенного периода и более полного — впоследствии, при коммунистическом режиме, процесс polgarosodas опять возобновился в Венгрии, неуверенно — при Кадаре, а потом со всей силой после 1989 года. Современное значение 1848 года заключалось в том, что процесс polgarosodas, начавшийся в 1848 году, сохранял актуальность и в 1998 году, обеспечивая надежный базис для интеграции Венгрии в европейские структуры206. Во-вторых, сам процесс polgarosodas в Венгрии был фреймирован скорее как генерализующий, нежели как национально-партикуляристский. В отличие от процесса построения национального государства, еще одного длительного процесса в этом регионе, получившего решающий импульс в 1848 году, polgarosodas можно было представить как универсальное и универсализирующее развитие, как процесс с позитивным, а не с нулевым результатом. Кроме того, его можно было представить как собственно европейский процесс. По словам президента Венгерской академии наук Ференца Глаца, «революция не только приблизила нас к Европе, но сама была европейским явлением... требования, объединенные в революционных [Двенадцати] пун ктах — естественно, за исключением того пункта, что касался объединения с Трансильванией, — подобны требованиям других европейских революций»207. Весь ход венгерской истории Глац представляет как стремление догнать (felzarkozas) более счастливую и богатую половину континента. В этой поразительно анахронической, но интересной перспективе европейская интеграция была целью уже Св. Стефана, первого христианского правителя Венгрии, тысячу лет тому назад208. В XIX веке ей способствовали процессы индустриализации и урбанизации, и в некоем символическом смысле революция 1848-1849 годов была одним из ее самых важных моментов. В-третьих, хотя национальные конфликты, этническое насилие и военные кампании 1848-1849 годов невозможно было полностью проигнорировать, они были отодвинуты в тень, а выросшие вокруг них национальные мифы подверглись деконструкции. Стали доказывать, что легендарные национальные столкновения 1848 года были преувеличенной и анахронической конструкцией позднейших времен. Национальное сознание не было столь прочно сложившимся или руководящим фактором, как должно было казаться на основании ретроспективных повествований в героическом или мифическом жанре, а расколы между экономическими и статусными группами разделя ли «нацию». А значит, в 1848-1849 годах имел место не массовый национальный конфликт, а конфликт элит, представляющих конкурирующие национальные программы и пытающихся с переменным успехом мобилизовать своих предполагаемых сторонников209. Этнические и национальные конфликты 1848-1849 годов тоже были «деиндивидуализированы». Вместо того чтобы фокусироваться на конкретных конфликтах, не говоря уже о конкретных (особенно насильственных) эпизодах этих конфликтов, конфликты и антагонизмы обсуждались в генерализующем, деиндивидуализирующем, абстрактном и беспристрастном духе, лишались живой конкретности, энергетической мощи и символической значимости. Публичные коммеморативные дискуссии не восславляли подвиги венгерских генералов или воинов honved (защитников), которые сражались с румынским партизанским вождем Аврамом Янку или с хорватским генералом Желачи- чем. Доводя генерализующее фреймирование до его логических пределов, президент Гёнц охарактеризовал 1848 год как «многоэтническую борьбу за свободу» (soknemzetisegti. szabadsagharc) и, следовательно, как праздник не только для Венгрии, но и для всего Карпатского бассейна210. Szabadsagharc — стандартный венгерский термин для обозначения борьбы венгров за свободу или, менее эвфемистически, войны за независимость 1848 года. Соединение с этим именем существительным прилагательного «многоэтнический» лишает конфликт его индивидуального характера и указывает (утешительно, но ошибочно) на многоэтнический общий народный фронт, боровшийся с династическим неоабсолютизмом. На самом деле происхо дила сложная и отнюдь не братская борьба, в которой члены одного предполагаемого народа часто сталкивались с членами другого. С помощью лингвистической ловкости рук те самые события, которые с другой точки зрения считаются свидетельством устойчивых антагонизмов, были превращены в символ avant la lettre братского мультикультурализма. Последним шагом было предположение, что эти общие конфликты и битвы, лишенные страсти и особенности, могли бы получить разрешение именно с завершением процесса европейской интеграции. Как сказал опять-таки президент Гёнц, на сей раз в речи на официальном государственном праздновании, в идее Европы преодолеваются локальные конфликты: «Урок двух подавленных битв за свободу (т. е. в 1848 и 1956 годах) и двух проигранных мировых войн заключается в том, что равные народы распавшейся на части территории исторической Венгрии могут снова открыться друг другу в Европе, где границы существуют только на карте, где — как это продолжалось столетиями — происходит взаимообогащение их культур. Они могут оставаться сами собой, но быть добрыми друзьями как жители огромной вмещающей их территории, общей Европы. Венгрия стремится к этому сегодня. Ведь это означало бы мирное разрешение противоречий революционного периода, сохранившихся до наших дней»211. Таким образом, трудноизлечимый этнический конфликт в регионе был превращен из аргумента против расширения ЕС в аргумент за расширение, которое, как предполагалось, должно окончательно остановить этот конфликт. Конечно, не всякая венгерская коммеморативная речь и не всякий комментарий имели целью деинди- видуализировать или десакрализировать этнические и национальные конфликты 1848-1849 годов. И не все они помещали события 1848 года в генерализующий оптимистический нарратив polgdrosodas взамен пар- тикуляристского пессимистического повествования о часто подавляемой и еще не законченной борьбе за национальное единство и независимость. Наша характеристика относится к доминирующей политической, журналистской и культурной элите Венгрии. Как мы покажем в следующих разделах, превалирующая коммеморативная тональность и нарративные фреймы были совсем иными среди венгерского меньшинства Словакии и особенно Румынии. Даже в самой Венгрии было несколько заметных исключений на фоне господствующей беспристрастной тональности и универсализирующего, «вестернизирующего» фрейма. Иштван Чурка, руководитель правой Венгерской партии справедливости и жизни (М1ЁР), сделал ударение на национальных аспектах революции в ходе организованной его партией на Площади героев коммеморативной празднично-политической демонстрации. Он также указал на исторических и современных врагов нации, таких как иностранцы, финансовая олигархия, либерализм, социальная демократия, Европа, НАТО и т. д. Некоторые участники этого действа прикрепили к своей черной траурной одежде значки с картой Венгрии в более широких границах212. Однако несмотря на значительное количество участников (достигшее, возможно, 2000 человек), столь вызываю щая партикуляристская установка была исключением. Ведущий правый оппозиционный деятель, лидер находящегося в политическом мейнстриме Союза молодых демократов Виктор Орбан занял промежуточную позицию213. В своей коммеморативной речи, подспудно бросая вызов бравурным официальным фреймам, он истолковал историю XX века как ряд трагедий, постигших венгерскую нацию, а цели революции 1848 года посчитал недостигнутыми.
<< | >>
Источник: Брубейкер Р.. Этничность без групп. 2012

Еще по теме КОММЕМОРАЦИИ В ВЕНГРИИ И В СРЕДЕ ЗАГРАНИЧНЫХ ВЕНГЕРСКИХ МЕНЬШИНСТВ:

  1. РАННЕЕ КОРОЛЕВСКОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО ВЕНГРИИ
  2. МЕНЬШИНСТВА
  3. ЗАРУБЕЖНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ: ВЗГЛЯД ИЗ ВЕНГРИИ
  4. Венгрия
  5. Оккупация Карпатской Украины венгерскими войсками
  6. 47.4. Показатель доли меньшинства
  7. Этническое меньшинство и орактика толерантности
  8. 71.0 ЖЕСТОКОЙ БИТВЕ МЕЖДУ КОРОЛЯМИ ВЕНГРИИ И БОГЕМИИ
  9. Планы хортистской Венгрии в отношении Подкарпатья
  10. 11. Национальные меньшинства
  11. 6. МЕЖДУНАРОДНАЯ ЗАЩИТА ПРАВ МЕНЬШИНСТВ
  12. 2. Подбор в изменяющейся среде
  13. Венгрия
  14. Э.2. Деятельность этнических меньшинств по обеспечению парламентского представительства
  15. Венгры «древнего» Китая
  16. Австро-Венгерская разведслужба