Задать вопрос юристу

КАТЕГОРИИ И КАТЕГОРИЗАЦИЯ: НАЧИНАЮЩИЙСЯ КОГНИТИВНЫЙ ПОВОРОТ

Антропология отличается устойчивым интересом к классификации и категоризации [Durkheim, Mauss, 1963 [1903]; Дюркгейм, Мосс, 2011; Levi-Strauss, 1966; Needham, 1979], поэтому не удивительно, что антропологи первыми выявили важнейшую роль классификации и категоризации для этничности.
Ключевой здесь является работа норвежского антрополога Фредрика Барта [Barth, 1969]. Этничность, утверждал Барт, определяется не общими свойствами или культурной общностью, но практиками классификации и категоризации, включая и самоклассификацию, и классификацию других и другими. Ричард Дженкинс [Jenkins, 1997] и другие исследователи развили эту идею, подчеркнув взаимодействие между самоидентификацией и внешней категоризацией и обратив внимание на различ ные уровни (индивидов, взаимодействия и институтов) и контексты (неформальный и формальный), в которых происходит категоризация95. Хотя Барт сформулировал свой аргумент применительно к этничности, он относится mutatis mutandis также к расе и нации. Поскольку биологическая основа расы представлялась все более сомнительной, раса была переосмыслена как «способ разделения и ранжирования человеческих существ в соответствии с избранными воплощенными свойствами (реальными или приписанными), так чтобы подчинять, исключать и эксплуатировать их...» [Wacquant, 1997, р. 229]. Введение к современной антологии «Race and Racism» («Раса и расизм») [Boxill, 2001, р. 1] начинается следующим образом: «Расовая классификация является сегодня общим местом; люди привычно каталогизируют друг друга как членов той или иной расы и, видимо, полагают, что каждый может быть так классифицирован». Американская антропологическая ассоциация выпустила официальное «Положение о ,,Расе“», где раса характеризуется как «способ классификации», «мировоззрение» и «идеология», которая использует социально исключающие категории, с тем чтобы придать разному положению людей видимость естественности96. В социологии тоже преобладание социальных конструктивистских точек зрения позволило аналитикам подчеркнуть «отсутствие каких-либо сущностных расовых характеристик» и «историческую измен чивость расовых смыслов и категорий» [Omi, Winant, 1994, p. 4]97. Общее отступление от объективизма явно произошло и в исследовании национальности: переход от определений национальности по признакам общего языка, культуры, территории, истории, экономической жизни, политических механизмов и т.д. к определениям, подчеркивающим субъективный смысл национальности или притязаний на национальность, как в характерном „круговом" утверждении Хью Сетона-Уотсона, что «нация существует, когда значительное число людей в сообществе рассматривают себя или ведут себя так, как будто они образуют нацию» [Seton-Watson, 1977, р, 5]. Подобно этничности и расе, нация тоже отчетливо осмыслялась как «основной оператор всеохватывающей системы социальной классификации» [Verdery, 1993, р. 37; Вердери, 2004, с. 297] и как «практическая категория» [Brubaker, 1996, ch. 1]. Эмпирическая работа, производимая под влиянием этого нового понимания центральной роли — в сущности, конститутивного значения — категоризации и классификации для этничности, расы и нации, образует две широкие области98. Один кластер составляют историческое, политическое и институциональное ис следования официальной, кодифицированной, формализованной практик категоризации, применяемых влиятельными институтами власти — прежде всего, государством. Фукианская концепция ментальности управления (governmentality) была здесь важной опорной точкой [Burchell et al., 1991], как и концепция символической власти, определяемой Бурдьё [Bourdieu, 1994; Бурдье, 2007в] как власть устанавливать, что есть что и кто есть кто, и тем самым навязывать легитимные принципы понимания и разделения социального мира. Второй, меньший кластер охватывает этнографические и микроинтеракционистские исследования неофициальных, неформальных, «обыденных» практик классификации и категоризации, используемых обычными людьми. Изучение официальных практик этнической, расовой и национальной категоризации началось с исследования колониальных и постколониальных обществ. Не останавливаясь специально на категоризации как таковой, авторы некоторых теперь уже классических работ показали, как колониальное правление преобразует ранее существовавшие образцы социальной идентификации и формирует образцы этнической мобилизации через идентификацию, навешивание ярлыков и дифференциальную трактовку этнических групп (см., например: [Young, 1976; Geertz, 1963; Гирц, 2004; Horowitz, 1985]). Авторы недавно вышедших работ, уделяющие больше внимания собственно системам классификации и категоризации, показали, что практики правителей — называние, учет и классификация — воздействовали на самопонимания, социальную организацию и политические требования коренного населения [Anderson, 1991, ch. 10; Андерсон, 2001, гл. 10; Арра- durai, 1996; Dirks, 1992; Hirschman, 1986; Jackson, 1999; Jackson, Maddox, 1993]. Растет число исследований, где рассматриваются также официальные практики категоризации в неколониальных контекстах. По большей части эта литера тура основывается на переписях. Черпая вдохновение в идеях Бурдьё о символической власти современных государств, авторы недавних работ исследовали, каким образом переписи внедряют мысль, что национальные общества суть ограниченные целые, состоящие из обособленных, взаимоисключающих этнических, расовых и культурных групп [Patriarca, 1996; Kertzer, Arel, 2002, p. 5-6; Nobles, 2000; Loveman, 2001]. Даже когда категории переписи изначально далеки от превалирующих самопониманий, они могут подхватываться предпринимателями от культуры и политики и — в конечном счете — перекраивать линии идентификации [Starr, 1987; Nagel, 1995; Petersen, 1987; 1997]. Категории официальной переписи, особенно когда они через государственную политику связаны с ощутимыми выгодами, могут приводить к «собиранию народа» [Hacking, 1986] или «легитимации существования» [Goldberg, 1997, р.29-30] новых типов личностей, какими могут становиться индивиды. Такие категории, утверждает Гольдберг в духе Фуко, играют главную роль в реализации государством «расовой ментальности управления»: переписи венчают собой «формирующую ментально-управленческую технологию, служащую государству инструментом для формования расово-профилированного знания — артикулирования категорий, сбора данных и приведения их в действие» [Goldberg, 1997, р. 30]. Переписи классифицируют людей анонимно и изменчиво; они не приписывают индивидов к категориям на постоянной основе и не наделяют конкретных людей устойчивыми, влекущими правовые последствия идентичностями. Однако другие формы государственной категоризации действуют как раз обратным образом, они навязывают людям этнические или расовые категории, вписывают их в документы и взваливают на эти официальные идентичности тяжесть последствий, иногда фатальных [Jenkins, 1997, р. 69]. Самые известные случаи — официальные схемы расовой классификации и идентификации, использовавшиеся в нацистской Германии [Burleigh, Wippermann, 1991] и в Южной Африке [Bowker, Star, 1999, ch. 6]. Относительно недавно было отмечено, что официальные этнические идентичности, указанные в формальных удостоверениях личности, были использованы в процессах геноцида в Руанде [Fussell, 2001; Longman, 2001]99. В Советском Союзе этническая национальность тоже была не только статистической категорией, основополагающей единицей социальных подсчетов и отчетов, но и правовой категорией, которая вписывалась в личные документы, передавалась по наследству, фиксировалась при контактах с чиновничеством и в официальных операциях и использовалась в определенных контекстах как фактор регламентации доступа в высшие учебные заведения и допуска к определенным видам профессиональной деятельности [Vujacic, Zaslavsky, 1991; Roeder, 1991; Slezkine, 1994; Слезкин, 2001; Brubaker, 1994; Martin, 2001; Мартин, 2011]. Исследователи практик официальной категоризации обычно доказывают или предполагают, что способы, какими государства и другие организации учитывают, классифицируют и идентифицируют своих подданных, граждан и клиентов, оказывают глубокое воздействие на самопонимания классифицируемых.
Несомненно, часто так и происходит, но связь между официальными категориями и обычными самопониманиями редко становится предметом детального анализа. И литература о классификации и категоризации в повседневной жизни показывает, что категории, используемые обычными людьми в обыденном взаимодействии, часто существенно отличаются от официальных категорий. Те, кто подвергается ка тегоризации, сами постоянно следуют этому процессу, и критерии, используемые ими для осмысления себя и других, не обязательно имеют что-то общее с категориями, используемыми государствами, какими бы могущественными они ни были. Исследование производства и воспроизводства расовых, этнических и национальных различий и границ в повседневной жизни свидетельствует о чрезвычайной сложности и изменчивости действительно используемых категорий. Крайностью являются многочисленные категории расы и цвета, используемые в Бразилии [Harris, 1970; Sanjek, 1971]; сложные и изменчивые практики категоризации зафиксированы и во многих других случаях (см., например: [Sanjek, 1981; Leach, 1954; Kunstadter, 1979; Moerman, 1965]). Общей нитью в исследованиях повседневной классификации проходит признание того, что обычные акторы, как правило, имеют достаточное пространство для маневра при использовании даже в высшей степени институциональных и санкционированных властью категорий [Baumann, 1996; Sokefeld, 1999; Alexander, 1977; Levine, 1987; Berreman, 1972; Dominguez, 1986; Kay, 1978; Sanjek, 1981; Starr, 1978]. Часто они способны использовать такие категории стратегически, приспосабливая их к своим целям; или же могут номинально придерживаться официальных классификационных схем, но в то же время наделять официальные категории альтернативными, неофициальными смыслами100. Хотя в своем большинстве работы о повседневной категоризации являются этнографическими, некоторые авторы черпают вдохновение в этнометодологии и анализе разговора, и особенно в пионерском исследовании Харви Сакса. В этих работах этничность трактуется как искусное практическое исполнение, как то, что «происходит», когда этнические категории делаются релевантными для участников в ходе конкретного процесса взаимодействия [Moerman, 1974; Day, 1998; Schegloff, 2002; Brubaker et al., 2004]. В таких исследованиях членство в этнической и других категориях рассматривается как «приписанное (и отвергнутое), признанное (и дезавуированное), продемонстрированное (и проигнорированное) в отдельных местах и в определенное время... как часть взаимодействия, которое составляет жизни людей» [Antaki, Wid- dicombe, 1998, р.2]101. Литература об официальной и повседневной категоризации, обнаруживающая интерес к социальной организации и использованию знания во взаимодействии, свидетельствует о начале когнитивного поворота в исследовании этничности. Спектр когнитивного поворота, однако, оказывается ограниченным, поскольку этот поворот не связан с отчетливо когнитивными исследованиями в психологии и когнитивной антропологией. В самом деле, в большинстве случаев обсуждение категоризации и классификации лишено каких-либо явных отсылок к когнитивной деятельности102. Можно назвать две причины нерасположенности к собственно когнитивному исследованию. Во-первых, если дать расширительное толкование замечанию Димаджио [DiMaggio, 1997, р. 264-266] о социологии культуры, гуманистические, интерпретативные, холистские и антиредукционистские пристрастия, задающие тон в большинстве социологических, антропологических и исторических работ об этничности, приходят в столкновение с позитивистскими, экспе- рименталистскими, индивидуалистическими и редукционистскими идеалами когнитивной науки. Однако, как утверждает далее Димаджио, в последние годы произошло известное восстановление отношений. С одной стороны, холистские понимания культуры — и, можно добавить, этничности — стали казаться все более проблематичными; с другой стороны, когнитивные исследования уделяли все больше внимания более сложным и культурно и исторически специфическим ментальным структурам и процессам — «социомен- тальной» области, как называет их Зерубавель [Zeru- bavel, 1997, p. 5]. Во-вторых, сторонники этнографического и особенно интеракционистски-ориентированного исследования провели резкое различие между когнитивным и дискурсивным подходами. Когнитивный подход рассматривает «дискурс как осуществление... основополагающих процессов и структур знания», а «культуру как таковую... как своего рода социально-общую когнитивную организацию» [Edwards, 1991, р. 517]. Дискурсивный подход, напротив, трактует разговор и тексты... как формы социального действия. Категоризация есть нечто, что мы делаем в разговоре, для того чтобы выполнить социальные действия (убеждение, циальных суждений, для того чтобы объяснить изменения уровня этнических идентичностей, происходящие вместе с расширением и сжатием государственных образований. В недавнее время исключения составили работы Левайна [Levine, 1999] и Джил-Уайта [Gil-White, 2001]. неодобрение, отрицания, отказы, обвинения и т.д.). С этой точки зрения надо ожидать, что „ресурсы" языка не придут готовыми из процесса, в котором люди не щадят усилий, чтобы понять мир [как в когнитивном подходе] ... но скорее (или по меньшей мере— кроме того) будут сформированы для выполнения их функций в разговоре и совершения ситуативных социальных действий [Edwards, 1991, р. 517]103. Таковы справедливые и важные возражения против некоторых направлений когнитивного исследования. Однако они преувеличивают противоположность между когнитивным и дискурсивным подходами, поскольку исходят из узкого понимания когнитивного исследования, которое якобы основывается на «мен- талистском, вычислительном и культурно-минималистском» понимании сознания и пытается свести «всю психическую жизнь, включая дискурс и социальное взаимодействие, к действию когнитивных или даже вычислительных ментальных процессов» [Edwards, 1997, р. 32, 19]. Как отметил Димаджио [DiMaggio, 1997] и как признают сами Эдвардс и Поттер, многие современные когнитивные исследования не соответствуют такой характеристике [Edwards, Potter, 1992, p. 14-15, 21, 23]. Начинающийся когнитивный поворот в изучении этничности мог бы получить плодотворное продолжение, опираясь на эмпирические открытия и аналитические инструменты когнитивного исследования. Сильные когнитивные допущения — хотя обычно неосознанные и потому непроанализированные — воздействуют почти на все разъяснения способов, какими раса, этничность и нация «работают» на практике. Мы описываем акт насилия как расовый, этнический или националистический; мы анализируем функции расово, этнически или национально нагруженных символов; мы характеризуем полицейские практики как «расово профилированные»; мы объясняем характер распределения голосов избирателей в терминах расовой или этнической лояльности; мы приписываем идентичности или интересы расовым, этническим или национальным группам; мы анализируем националистическое коллективное действие; мы характеризуем некое действие как сознательно направленное на расу, этничность или национальность другого человека; мы рассматриваем то или иное выражение как этническое унижение — в этих и бесчисленных других ситуациях мы делаем когнитивные допущения о способах, какими люди анализируют, фреймируют и интерпретируют свой опыт. Как минимум мы допускаем, что они идентифицируют людей, действия, угрозы, проблемы, возможности, обязанности, лояльность, интересы и т.д. в расовых, этнических или национальных терминах, а не в рамках какой-то другой интерпретативной схемы. Обращение к когнитивной антропологии и когнитивной психологии помогло бы уточнить (а не просто предположить), какие когнитивные механизмы и процессы действуют в проявлениях этничности, и укрепило бы микрооснования макроаналитической работы в этой области. С этой целью в следующем разделе мы предлагаем обзор когнитивных исследований стереотипизации, социальной категоризации и схем.
<< | >>
Источник: Брубейкер Р.. Этничность без групп. 2012

Еще по теме КАТЕГОРИИ И КАТЕГОРИЗАЦИЯ: НАЧИНАЮЩИЙСЯ КОГНИТИВНЫЙ ПОВОРОТ:

  1. КОГНИТИВНЫЕ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ: ОТ КАТЕГОРИЙ К СХЕМАМ
  2. Статья 422. Особенности поворота исполнения по от- дельным категориям дел
  3. Лекция 11. Когнитивное и социально - когнитивное направление в психологии личности
  4. СОЦИАЛЬНАЯ КАТЕГОРИЗАЦИЯ
  5. Статья 443. Поворот исполнения решения суда Статья 444. Порядок поворота исполнения решения суда судом первой инстанции
  6. Гендерная категоризация: пристрастное отношение к своей и чужим группам
  7. 1. КАТЕГОРИЗАЦИЯ ПОНЯТИЯ РЕАБИЛИТАЦИЯ
  8. Поворот в заносе
  9. КАТЕГОРИИ ПРАКТИКИ И КАТЕГОРИИ АНАЛИЗА
  10. ДИФФЕРЕНЦИАЛИСТСКИЙ ПОВОРОТ