Задать вопрос юристу

ИНДУКТИВНЫЕ ПОДХОДЫ

Не подвергая сомнению трюизм, что всякое исследование и любая фаза исследования, включая сбор данных, осуществляются под влиянием теории, мы можем охарактеризовать исследования, сгруппированные под этим заглавием, как руководствующиеся в первую очередь данными, а не теорией.
В этих исследованиях сделаны попытки установить закономерности, схемы, механизмы и повторяющиеся процессы, образующие структуру и ткань этнического насилия, индуктивным путем, через систематический анализ эмпирических данных. Такие данные ранжируются от больших групп в высшей степени агрегированных данных и сравнений малого числа случаев до единичных ситуативных исследований. Методы анализа ранжируются от статистического анализа и моделирования причинных зависимостей до качественной интерпретации. Мы структурируем свое обсуждение исходя из уровня агрегации данных. Большие совокупности данных Гарр является ведущим исследователем политического насилия в течение трех десятилетий и первопроходцем в статистическом анализе больших групп данных в этой области [Gurr, 1968]. Его первой крупной работой [Gurr, 1970; Гарр, 2005] был очерк «целостной теории политического насилия» как продукта политизации и активизации недовольства, возникающего из-за относительного лишения. Хотя этничность не играла никакой роли в этой ранней работе, она вышла на первый план в его недавних публикациях [Gurr, 1993а; 1993b; 1994; Harff, Gurr, 1989; Gurr, Harff, 1994]. Эти исследования строились на масштабной совокупности данных, охватывающих 233 «меньшинства в ситуациях риска», которые а) пострадали (или выиграли) от экономической или политической дискриминации и (или) б) политически мобилизовались на защиту коллективных интересов после 1945 года. Для каждой из этих «негосударственных общинных групп» — классифицированных как этнонационалисты, аборигенные народности, этноклассы, воинственные секты и группы-соперники — Гарр и его коллеги собрали и упорядочили по порядковым шкалам широкий круг данных об основных характеристиках (таких как когерентность и сосредоточенность группы), о межгрупповых различиях и дискриминации, групповых недовольствах и коллективном действии. Затем они пытаются объя снить формы и масштабы ненасильственного протеста, насильственного протеста и бунта путем эклектического синтеза переменных недовольства и мобилизации. Благодаря этим исследованиям мы имеем возможность представить себе совершенно различную динамику, конфигурацию и масштабы этнического насилия в разных регионах. Компаративная точка зрения является решающей: ведь хотя насилие в Северной Ирландии или в Стране басков и вносит диссонанс в европейский контекст после Второй мировой войны, оно предстает в более благоприятном свете, если сравнить его с насилием в Бурунди, Руанде, Шри-Ланке или в Боснии после окончания холодной войны, где убийства исчисляются не сотнями и не тысячами, а десятками и даже сотнями тысяч [Heisler, 1990]. Стандартизированная совокупность данных, упорядоченных Гарром и его коллегами, дает мало оснований полагать, что процессы и механизмы, порождающие насилие в Северной Ирландии, тождественны процессам и механизмам, приводящим к насилию в Шри-Ланке; невозможно даже утверждать (к чему мы вернемся в конце этой главы), что оба этих случая суть примеры одной и той же вещи — этнического насилия.
Если для Гарра единицей анализа является группа, то для Олзака [Olzak, 1992], Тарроу [Tarrow, 1994] и Бейсингера [Beissinger, 1998] — событие. Собирая данные об этнических и расовых конфронтациях и протестах в Соединенных Штатах в конце XIX — начале XX века Олзак использует историко-событийный анализ, экологические теории конкуренции и частичного совпадения ниш и показывает, что исчезновение этнической и расовой сегрегации в результате возрастания экономической и политической конкуренции порождает исключающее коллективное действие, в том числе этническое и расовое насилие. Бейсингер создает базу данных о насильственных коллективных событиях в распадающемся Советском Союзе и возникающих на его территории государствах и анализирует эти в высшей степени «гроздевые» инциденты националистического насилия в контексте более широкого цикла националистического противостояния. Он показывает, что националистические столкновения становились все более насильственными (и все больше принимали форму длительного вооруженного конфликта) в конце мобилизационного цикла в связи со спорами о границах между республиками (и возникающими государствами) в тот момент, когда действующая власть (насколько она вообще существовала) переходила от распадающегося центра к появляющимся на его территории государствам. Отчасти Бейсингер вторит сведениям Тарроу [Tarrow, 1994; Della Porta, Tarrow, 1986] о возникновении тенденции к насилию в Италии в конце мобилизационного цикла. Хотя работа Тарроу—особенно вывод, что насилие и протест не конгруэнтны — не имеет прямого отношения к теме этничности, некоторые ее результаты важны для изучения этнического насилия. В Италии насилие возрастает по мере ослабления организованного протеста. На излете мобилизации насилие осуществляется отколовшимися группировками как единственный способ подрывной деятельности. Хотя динамика в этих двух случаях различна, и Бейсингер, и Тарроу рассматривают насилие как фазу мобилизационного цикла, а не как естественное выражение социального конфликта или социального протеста. Открытие паттернов на основе конкретных случаев Для анализа этнического конфликта и насилия в пост- колониальной Африке и Азии книга Горовица [Horowitz, 1985] остается классическим текстом. Пытаясь извлечь паттерны из совокупностей (в широком смысле) сопоставимых случаев, он делает ударение на социально-психологических и когнитивных основах и весьма развитых символических измерениях насильственного этнического конфликта; особо подчеркива ет тревожные суждения о достоинстве одной группы по сравнению с другой и акцентирует сталкивающиеся претензии на групповую легитимность129. В то же время Горовиц систематически учитывает роль институтов — особенно электоральных систем, вооруженных сил и федеральных структур и законов — в поощрении или предотвращении насильственного этнического конфликта [Horowitz, 1985, pt.3-5; 1991с]. Его аргументы касательно институциональных моделей — особенно устройства электоральных систем — в контексте Южной Африки после падения апартеида [Horowitz, 1991а] вызвали возражения у Лийпхар- та [Lijphart, 1990] и привели к оживленной дискуссии. К этой дискуссии в работах Лийпхарта (2002) и Горовица (2002) примыкало более общее обсуждение кон- социативных механизмов, которые первый защищает, а другой критикует. Недавно Горовиц (2001) вспомнил о своем былом (1973, 1983) интересе к этническим бунтам. В новой книге он анализирует морфологию и динамику «смертельного этнического бунта», опираясь в своих индуктивных заключениях на детальные описания сотни бунтов, произошедших главным образом после 1965 года примерно в сорока постколониальных странах. Ратуя за разукрупняющий подход к этническому насилию, Горовиц отличает смертельный этнический бунт, определенный как массовое гражданское межгрупповое насилие, в котором жертвы выбираются по их принадлежности к группе, от других форм этнического (или более или менее этнизированного) насилия, а именно: геноцида, линчевания, бандитских нападениий, насильственных протестов, длительных междоусобиц, терроризма и внутренних войн. Смертельный этнический бунт отличается относительно спонтанным характером (хотя и не обходится без элементов организации и планирования), тщательным выбором жертв в соответствии с их категориальной идентичностью, неистовым выражением межгруппо- вых антипатий и, по-видимому, бессмысленным нанесением жертвам тяжелых увечий. Используя примерно такие же индуктивные подходы, другие ученые исследовали этнические бунты, произошедшие в последние годы главным образом в Южной Азии [Freitag, 1989; Das, 1990b; Spencer, 1990; Pandey, 1992; Jaffrelot, 1994; Brass, 1996a, 1997]. Самой солидной работой в этом жанре является многослойное исследование Тамбиа [Tambiah, 1996], написанное на основе обширного материала. Дистанцируясь от упрощенного инструменталистского понимания этнических бунтов как совместного продукта политического манипулирования и организованного удушения, Тамбиа уделяет большое внимание «рутинизации» и «ритуали- зации» насилия, «организованным, предусмотренным, запрограммированным и возобновляющимся свойствам и фазам, казалось бы, спонтанных, хаотических и оргиастических действий» [Ibid., р. 230], культурному репертуару и социальной инфраструктуре (Брасс [Brass, 1996b, p. 12] называет это «институционализированными системами бунта»), посредством которых осуществляются бунты. В то же время, однако, перерабатывая идеи Лебона, Канетти и Дюркгейма, Тамбиа стремится теоретически осмыслить социально-психологическую динамику изменчивого поведения толпы. Другие работы, нацеленные на поиски паттернов, посвящены не конкретным формам этнического насилия (таким как смертельный этнический бунт) в их целостности, но скорее (как, например: [Horowitz, 1985]) общим механизмам и процессам, которые действуют в этническом насилии. Как в другом контексте отмечает Блэлок [Blalock, 1989], такие механизмы и процес сы, хотя и не являются непосредственной или основной причиной насильственных конфликтов, реально обусловливают их частоту и модальности. Здесь мы ограничиваемся рассмотрением одного (впрочем, большого и важного) класса таких механизмов и процессов — способами, какими межэтническое насилие обусловливается и подстегивается внутриэтническими процессами130. Один такой механизм предполагает внутригрупповой контроль. Как выясняется благодаря исследованию Лэйтина [1995а], он включает формальное или неформальное применение санкций, даже насильственных санкций, внутри группы для укрепления определенной линии поведения по отношению к посторонним (которые могут определяться не только в этнических, но и в религиозных, идеологических, классовых и любых других терминах). Практики вроде казни «ожерельем» в Южной Африке, применяемых ИРА выстрелов в коленную чашечку, казни палестинцев, подозреваемых в продаже земли израильтянам, и убийства предполагаемых «коллаборационистов» во многих других ситуациях снискали дурную известность как методы, используемые радикалами-этнонационалиста- ми для установления контроля над собственными же сторонниками — членами той же группы. Пфаффен- бергер [Pfaffenberger, 1994] описывает, например, как члены доминантной тамильской сепаратистской группы в Шри-Ланке (Тигры освобождения) не позволяли молодым тамильским мужчинам покидать Джаффну и убивали вождей враждебных тамильских групп, от ступников в собственных рядах и обычных граждан- тамилов, заподозренных в помощи сингалам. Второй внутригрупповой механизм — и классическая тема в социологии конфликта [Simmel, 1955; Coser, 1956] — заключается в предумышленной инсценировке, стимулировании, провоцировании, драматизации или интенсификации насильственных или потенциально насильственных конфронтаций с посторонними. К таким подстрекательским и провокационным действиям обычно прибегают должностные лица, которые, почувствовав свою уязвимость, хотят перенаправить внутригрупповые угрозы собственному положению путем переопределения основных линий развития конфликта и переноса их в межгрупповое русло, а не во внутригрупповое, как хотелось бы тем, от кого исходит угроза. Но такие действия могут предприниматься и этими последними ради дискредитации должностных лиц. Проделанный Гэгноном [Gagnon, 1994-1995] анализ внутренней борьбы в Сербии как фактора, способствовавшего кровавому распаду Югославии, — наиболее теоретически отчетливое современное исследование такого механизма. Гэгнон доказывает, что консервативная коалиция партийных лидеров, местных и региональных элит, националистически мыслящих интеллектуалов и части армейского руководства под угрозой экономического кризиса и жестких требований рыночных и демократических реформ в середине 1980-х годов спровоцировала насильственную этническую конфронтацию — сначала в Косово, а потом с более фатальными последствиями в населенных сербами пограничных районах Хорватии; упомянутым силам удалось определить этничность (особенно предполагаемую угрозу сербской этничности) как самую неотложную политическую проблему и благодаря этому — разгромить своих противников-рефор- маторов и удержаться у власти. Хотя эмпирический анализ Гэгнона односторонне сфокусирован исключительно на сербском руководстве (а примерно такие же выводы можно было бы сделать и о хорватском руководстве), его теоретические доводы в пользу внутригрупповых источников межгруппового конфликта являются ценными. В более широком исследовании национализма и демократизации Снайдер [Snyder, 1998] доказывает, что такие провокационные стратегии имеют наибольший шанс на реализацию и успех в переходящих к демократии, но институционально слабых государствах. Другие примеры таких культивированных конфронтаций, порождаемых внутригрупповой динамикой, представлены в исследованиях ситуаций в Судане [Deng, 1995] и Руанде [Prunier, 1995]. Третьим важным внутригрупповым механизмом является этническая перекупка [Rabushka, Shepsle, 1972; Rothschild, 1981; Horowitz, 1985, ch. 8; Kaufman, 1996]. Это может происходить в контексте конкурентной электоральной политики, когда несколько партий, идентифицируемых с одной и той же этнической группой, соревнуются за поддержку, причем ни одна из них (в конкретных электоральных конфигурациях) не имеет стимула обрабатывать избирателей другой этнической принадлежности, но каждая хочет продемонстрировать своим избирателям, что она более национальна, чем другая, и хочет защитить себя от обвинений со стороны другой партии в «мягкости» в этнических вопросах. Это властный механизм (причем общий, не сводящийся к этнической перекупке). То, как он работает, теоретически ясно, а классическим и трагическим доказательством того, что иногда он приводит к усилению конфликта и порождает насилие, стали события в Шри-Ланке [Horowitz, 1991с; Pfaffenberger, 1994]. Однако перекупка происходит не всегда, и она не всегда «окупается» как политическая стратегия, когда ее пытаются применить. В Индии, как показывает Чандра [Chandra, 2002], институционализация множественных измерений этнической идентификации ограничивает подобные манипуляции. И вопреки многим мнениям Гэгнон (1996) доказывает, что насильствен ный распад Югославии не имел ничего общего с этнической перекупкой. С его точки зрения, сербские элиты спровоцировали этнический конфликт, фреймировали его как этнический антагонизм, чтобы не мобилизовать, а демобилизовать население и тем самым предотвратить угрозы режиму. Когда элиты нуждались в общественной поддержке в ходе выборных кампаний, они не прибегали к предложению большего, а «снижали этнические ставки», стремясь казаться не более радикальными, более умеренными в этнических вопросах сравнительно со своими оппонентами. Необходима дополнительная работа (вслед за Горовицем, см.: [Horowitz, 1985]) для установления обстоятельств (например, различных типов выборных систем), в которых такая перекупка с большей или меньшей вероятностью происходит и окупается. Четвертый внутригрупповой механизм касается динамики рекрутирования в банды, террористические группы или партизанские отряды. Хотя этническими лидерами бывают, как правило, образованные представители среднего класса, рядовые члены таких организаций чаще всего — малообразованные выходцы из низшего или рабочего класса [Waldmann, 1985,1989; Clark, 1984]. Значительное внимание уделяется межгруппо- вой динамике, способствующей рекрутированию в такие организации. Так, в результате опроса членов ИРА Уайт [White, 1993, ch. 4] выясняет, что многие католики из рабочего класса присоединились к ИРА после того, как у себя на родине подверглись насилию со стороны британских сил безопасности и лояльных к властям военизированных организаций. Однако у нас нет достаточных систематических знаний о социальных и психологических процессах внутри групп, управляющих рекрутированием молодых мужчин (и намного реже—женщин) в дисциплинированные, организованные на началах этничности, осуществляющие насилие группы. Такие процессы включают в себя распределение почестей, обещание и обеспечение материальных и символических наград за «мученичество», ритуалы прославления мужества, практики посрамления тех, кто склонен избегать насилия, межпоколенческие конфликты, в результате которых пылкая молодежь может бросить вызов чрезмерно осторожным старшим, и т. д.
<< | >>
Источник: Брубейкер Р.. Этничность без групп. 2012

Еще по теме ИНДУКТИВНЫЕ ПОДХОДЫ:

  1. 2.5. Ситуационный подход
  2. Триалогический подход
  3. 2.1. Системный подход к РУР
  4. 2.3. Процессный подход
  5. КУЛЬТУРАЛИСТСКИЕ ПОДХОДЫ
  6. Субъективистский подход
  7. 4.4.1.5. Диагностический подход
  8. 1.3. Общие подходы в теории управления
  9. 1 А Логические основы системного подхода
  10. 2.2. Подход А. Бандуры
  11. Биосоциальный подход
  12. Психологический подход
  13. 2.4. Системный подход