Задать вопрос юристу

ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ

Моя последняя группа тем связана с государством. Перестройка государства является главной проблемой для всей Европы. Но и в этой области в разных частях Европы вопрос ставится совершенно по-разному. Самым поразительным различием кажется следующее: в то время как реорганизация политического пространства в Западной Европе устремлена — по крайней мере, насколько можно судить сегодня — к выходу за рамки государства-нации, впечатляющая реконфигурация Центральной и Восточной Европы после окончания холодной войны включает движение назад к государству-нации. Не считая объединенной Германии, девятнадцать из двадцати трех государств на территории бывшего многонационального Советского Союза, некогда многонациональной Югославии и двунациональной Чехословакии принято считать государствами-нациями, т.е. государствами конкретных наций и на службе интересам этих наций, по имени которых они и называются (а три исключения — Российская Федерация, остатки Югославии и Босния-Герцего- вина — тесно связаны с конкретными нациями). Если Западная Европа вступает в постнациональную эпоху, то политический контекст для большей части Восточной Европы можно было бы назвать постмногонацио’ налъным. Как великие империи династии Романовых, Габсбургов и Оттоманская империя развалились в начале «короткого двадцатого века», оставив вместо себя множество национально-определенных государств, точно так же в конце этого отрезка времени многонациональные государства снова рассыпались на многочисленные так называемые государства-нации. Однако эта точка зрения требует оговорки, и не только потому, что произошедшее в мае 2004 года масштабное расширение ЕС на восток размывает различие между востоком и западом. Что важнее, ЕС не демонстрирует линейного или однозначного движения «за рамки государства-нации» к наднациональной форме политической власти. Как утверждает Милу- орд [Milward, 1992], первые робкие шаги к наднациональной власти способствовали — как и было задумано — восстановлению и укреплению власти государства-нации. Происходил сложный процесс детального пересмотра и перераспределения в различных направлениях— вверх, вниз и вкось — ранее тесно связанных полномочий и компетенций. Возникающее в результате «многоуровневое» или даже «неосредневековое» государственное образование не выглядит наднациональным супергосударством: в часто цитируемом замечании ЕС описывается как «экономический гигант, политический карлик и военный червь»179. События последнего десятилетия, несмотря на Маастрихтский договор и объявленное формирование общей политики в сфере безопасности и обороны, мало способствуют опровержению этой точки зрения180. Хотя отчетливого движения за рамки государства- нации пока не наблюдается, классическая модель унитарной, централизованной, суверенной государственности, в которой вся власть концентрируется в единственной центральной точке, уже не соответствует политической реальности. Власть была реконфигурирована, компетенции разграничены и переданы — не только ЕС (который сам является совокупностью институтов и полномочий, а не единой сущностью), но и другим международным организациям и субна- циональным образованиям и юрисдикциям. Это заставляет задать фундаментальные вопросы об изменяющейся природе государственности и политической власти. Поскольку в настоящее время Евросоюз еще не стал государством, возникает вопрос: как он может стать государством в будущем? Какие атрибуты, исторически ассоциирующиеся с государственностью, он может обрести? Что означает его развитие для государственности (statehood) — или, как говорит Дж. П. Нетл [Nettl, 1968], «государственной состоятельности» (stateness) — существующих государств? Становятся ли они менее похожи на государства, по мере того как отдают традиционные суверенные полномочия, такие как контроль над границами и над монетарной и фискальной политикой? Если мы пересматриваем свое понимание государственности, чтобы можно было произвести пересмотр и разделение полномочий и компетенций, ранее монополизированных единым суверенным центром, то вопросы о государственности (stateness) возникают и применительно к политиям более низкого уровня, появляющимся внутри государств, которые становятся федеративными или децентрализуются каким-то иным образом. До какой степени более или менее автономные, но не суверенные государственные образования, такие как Каталония, Фландрия и Шотландия, приобретают свойства государственности, когда обретают новые и часто весьма значительные полномочия и компетенции181, оставаясь вместе с тем частями более крупных, более объемлющих государств? Эта проблема обсуждается в литературе о федерализме, никак не связанной с исторической и политико-социологической литературой о развитии современного государст ва. В последней современное государство определяется как централизованное и суверенное — как монополизирующее средства принуждения в рамках конкретной территории, согласно классической формулировке Вебера, — а история его развития облекается в телеологическую форму, предполагающую прогрессирующее присвоение ранее рассредоточенных полномочий единым центром. Эта точка зрения оставляет на периферии опыт федеративных государств. Само их существование оказывается своего рода аномалией, ведь по определению они не очень похожи на государство. Сложная переоценка и перераспределение полномочий и компетенций, словом, заставляет основательно переосмыслить само понятие «государство». Возможно, это понятие слишком отягощено политической теорией суверенности и ее монистическими, унитаристскими коннотациями и поэтому окажется не слишком полезным аналитическим инструментом для осмысления возникающего сложного и многоуровневого государственного образования. В Восточной Европе вопросы государственности и государственного существования стоят совершенно иначе. Во-первых, здесь поражает возникновение ряда новых государств. Почти все они, как отмечалось выше, самоопределились и конституировались как суверенные государства-нации, основываясь на совершенно стандартных — пусть и устаревших — риторике и моделях суверенности и национального существования [Meyer, 1987]. Эти институционализированные «исполнения» суверенной государственности-нации не означают решительного движения «обратно к государству-нации».
Почти все новые государства участвуют так или иначе в процессах региональной интеграции, главным образом как члены или кандидаты на вступление в Североатлантический альянс (НАТО) и ЕС, с одной стороны, и члены Содружества Независимых Государств — с другой. Однако заклинания о суверенности и национальном существовании не являются всего лишь риторикой. Имеется реальное противоречие между моделью суверенной государственности-нации и моделью наднациональной интеграции, причем последняя не имеет безусловного превосходства. Модель суверенной государственности-нации остается нормативно более подходящей для Восточной Европы, чем для Западной, и она не лишена достоинств не только для вновь созданных государств, но и для государств, недавно освободившихся от советского влияния в сферах экономики и безопасности. Во-вторых, существуют особые проблемы «государственной состоятельности» (stateness в смысле Линца и Стипэна, а не Нетла), порожденные политизированной этничностью в Восточной Европе. Как я подчеркнул выше, этнически фреймированные — или воспринятые — вызовы182 территориальной целостности и границам существующих государств особенно непросты в Восточной Европе, где они часто сопряжены с трансграничными связями, соединяющими этнона- циональных «предъявителей прав» в конкретных государствах с покровительствующим зарубежным государством, которое представляет ту же этнокультурную национальность. В-третьих, и самое важное: хотя поначалу преобладающее понимание посткоммунистического «перехода» предполагало необходимость высвобождения экономики и общества из тисков слишком сильного государства, сравнительно недавние исследования содержат почти противоположный тезис183. Наступивший после окончания холодной войны момент торжества антиэтатизма миновал. Как утверждают Стивен Холмс и другие исследователи применительно к России — хотя эта мысль имеет более широкое значение и относится ко всему региону—не сила, а слабость государства угрожает основным правам и благополучию граждан184. «Ослабление государства» в России и других странах в 1990-х годах лишило его способности обеспечить самые элементарные общественные блага и услуги. Неолибералы все больше признают то, что палеолибералы знали всегда: сильное, даже могущественное государство является необходимым условием для всего, что им дорого, включая упорядоченное функционирование рынков, защиту граждан от насилия и уважение к правам человека. Отсюда призывы усилить и надстроить государство, высвободить те публичные полномочия, которые теоретически принадлежат именно государству, из тисков тех, кто их экспроприировал и даже приватизировал. Сила возобновившихся призывов к «сильному» или «властному» государству зависит, конечно, от того, как мы понимаем эти термины. Здесь полезно сделанное Майклом Манном [Mann, 1993, р. 59-60] различие между «деспотической» и «инфраструктурной» властью, где первая означает произвольную власть над гражданским обществом, а вторая — власть государственных институтов координировать и регламентировать социальную жизнь через проникновение и работу в гражданском обществе. Деспотически «сильные» государ ства могут быть инфраструктурно «слабыми», и наоборот. Что настоятельно необходимо для большей части Восточной Европы — и для всего третьего мира, — это инфраструктурно сильное государство, которое может удерживать мир, карать за насилие и жульничество, гарантировать соблюдение договоров, собирать налоги, предоставлять базовые услуги, защищать здоровье общества, обеспечивать исполнение законодательства и предотвращать крупномасштабное разграбление преступными и квазипреступными сетями. Государственное строительство, следовательно, все еще остается важнейшей частью повестки дня в Восточной Европе. В то время как Западная Европа и некоторые части восточной Центральной Европы приступают к рассредоточению и перераспределению ранее «центральных» полномочий, в большей части Восточной Европы мы наблюдаем шаги (или, по меньшей мере, призывы к таким шагам) в противоположном направлении — к новому сосредоточению и концентрации ранее рассредоточенных (и в значительной части подвергшихся частному присвоению) полномочий185. Будут ли такие изменения успешными, может ли быть построено эффективное, инфраструктурно сильное государство — совершенно не ясно. В течение последнего тысячелетия европейской истории, т. е. за длительный отрезок времени, постоянное военное противостоя ние привело в итоге к искоренению самых вопиющих форм патримониального управления186. Сегодня, однако, факторы, вынуждающие реформировать явно коррумпированные, чудовищно неэффективные государственные администрации, намного более слабы. Государства (и другие акторы) продолжают воевать, но войны уже не порождают государств, как бывало раньше187. Всемирный клуб государств включает большое и, пожалуй, растущее число «квазигосударств» [Jackson, 1990] — организаций, которые официально признаны и аттестованы международным сообществом как «государства», однако не способны выполнять самые элементарные вещи, какие должны обеспечивать государства, вроде поддержания порядка на данной территории. Сегодня, благодаря овеществлению и сакрализации существующих государственных границ в преобладающем международном дискурсе и практике188, такие квазигосударства могут существовать и дальше, поскольку, несмотря на их чудовищную негодность, ничто не представляет угрозы для их деятельности. Восточная Европа не должна быть вместилищем худших образчиков этого прискорбного жанра, и имеются, конечно, огромные различия внутри этого региона. В его большей части, однако, создание современного государства отнюдь не является законченной главой истории, но остается сегодня делом огромной важности. ский суверенитет «внутри» этих границ. Отметим, что новые государства, которые возникли на территории бывших Советского Союза, Югославии и Чехословакии, уже существовали как государства в рамках формально федеративных государств и уже имели собственные границы, территории и даже принципиальное право на отделение от вмещающего их федеративного государства.
<< | >>
Источник: Брубейкер Р.. Этничность без групп. 2012

Еще по теме ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ:

  1. Экономические различия между непрямым государственным вмешательством и государственной собственностью на средства производства при государственно-монополистическом капитализме
  2. Глава десятая О Государственном совете и Государственной думе и образе их действий
  3. 2.13. Принцип установления государственных гарантий прав работников и государственного контроля за их соблюдением
  4. 12.3. ЭТИКА ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ, СПЕЦИФИЧЕСКИЕ ТРЕБОВАНИЯ К ГОСУДАРСТВЕННОМУ АППАРАТУ И ЕГО РАБОТНИКАМ
  5. 8.5. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ИНФОРМАЦИОННАЯ ПОЛИТИКА КАК ЧАСТЬ СИСТЕМЫ ГОСУДАРСТВЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ
  6. Приложение I Подробное описание государственного герба и государственной печати
  7. 14. Государственный бюджет, его сущность и роль. Государственный долг
  8. Раздел третий О Государственной канцелярии Глава первая О составе и устройстве Государственной канцелярии
  9. § 3. Государственный аппарат и государственная служба
  10. § 3. Ответственность негосударственных организаций и лиц, не находящихся на государственной или муниципальной службе, за правонарушения в сфере государственного и муниципального управления
  11. Глава 12 ГОСУДАРСТВЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ И ГОСУДАРСТВЕННАЯ СЛУЖБА
  12. § 1. Понятие и общая характеристика преступлений против государственной власти, интересов государственной службы и службы в органах местного самоуправления
  13. § 4. Производство по делам об оспаривании решений и действий (бездействия) органов государственной власти, органов местного самоуправления, должностных лиц, государственных и муниципальных служащих