>>

Этничность И ТРАНСФОРМАЦИОННЫЕ ПРОЦЕССЫ

Этнический фактор, безусловно, играет чрезвычайно важную роль в современной социальной жизни. Об этом свидетельствуют многие события, происходящие на территории бывшего Советского Союза — в независимых ныне государствах, в ряде стран “дальнего зарубежья”.
Особая острота ситуации для народов распавшегося СССР определяется тем обстоятельством, что в стране, где еще каких-то 10—15 лет назад национальный вопрос провозглашался решенным “полностью и окончательно”, а главной его характеристикой объявлялось “сближение через расцвет”, потрясения в национальной сфере стали поистине трагедией для десятков и сотен тысяч людей. Сепаратистские амбиции, неоправданные просчеты в стратегии и тактике национальной политики добавили масла в огонь, и взвились в небо языки пламени межнациональной розни, потянулись по стране беженцы и переселенцы... После первых лет оцепенения, царившего в отечественном обществоведении, занимавшемся разработкой национальной тематики, с конца 80-х годов начали появляться работы, в которых уже с новых, реалистических позиций начали анализироваться проблемы наций и межнациональных отношений, современное состояние национального вопроса в России и странах Содружества. В круг рассмотрения авторов попали различные аспекты национально-этнических проблем — от национально-территориального устройства до этнической психологии (1). В настоящей статье мы остановимся только на некоторых теоретических проблемах этничности в контексте современного социально-политического развития и, в частности, на использо- вании этнического фактора в качестве реального инструмента борьбы за власть. 1. Существуют, по крайней мере, три основных теоретических подхода к анализу феномена этничности: в одних случаях этнич- ностъ рассматривается как совокупность “объективных” атрибутов и характеристик, в других — как набор специфических ощущений и переживаний, в третьих — как комплекс поведенческих стереотипов (2). Каждое из этих определений имеет свои основания и резоны. Однако при использовании каждого из них в отдельности возникают сложности методологического характера. В первом случае основными маркерами этнической принадлежности выступают такие наблюдаемые и объективные факторы, как язык, территория проживания, религиозная принадлежность, пища, одежда и т. д. Проблема в данном случае состоит в том, что, как правило, чрезвычайно сложно точно определить действительные границы этнических категорий, особенно в условиях происходящих в мире интеграционных и индустриализа- ционных процессов. Использование поведенческих характеристик для анализа этничности (3) ограничено в значительной мере тем обстоятельством, что оно возможно только в ситуациях конкретного взаимодействия представителей различных этнических общностей. Представляется, что наиболее адекватным в качестве исходного пункта анализа может служить взгляд на этничность как на особую характеристику субъективности, состоящую в ощущении, переживании индивидом собственной принадлежности к определенной этнической группе, восприятии себя представителем конкретного народа. Речь идет о специфической форме идентификации, заключающейся в соотнесении индивидом некоторых составляющих собственной определенности с особыми характеристиками группы (общности), к которой он себя причисляет.
В этом смысле этническая идентичность на групповом уровне состоит в “субъективном символическом или эмблематическом использовании некоторых сторон культуры с тем, чтобы отличать себя от других групп” (4). Этническая идентичность является одним из наиболее стабильных и константных элементов человеческой субъективности и фактически не зависит от изменения социальных ролей, статусов, видов деятельности, политических или иных ориентаций. В этом смысле этничность может рассматриваться как альтерна тивная классовому сознанию форма. Этнические формы бытия вообще более устойчивы, чем социальные, и, хотя “этнические процессы обусловлены общим ходом социально-экономического и культурного развития, а также особенностями их собственного существования и взаимодействия друг с другом (...) коренные социально-экономические изменения при переходе от одной формации к другой не всегда нарушают этническое бытие; еще менее нарушают его изменения, происходящие в рамках одной и той же формации” (5). Очевидно, что понятие идентичности имеет различные модальности и самоидентификация человека может реализовываться на различных уровнях и в различных формах, отличающихся своей направленностью. Этническая идентичность базируется прежде всего на осознании общности происхождения, традиций, ценностей, верований, ощущении исторической и межпоколенной преемственности. Механизмы этнической идентификации имеют субъективную, психологическую природу. Но при этом этничность обусловливается и поддерживается факторами, существующими для каждого отдельного индивида объективно. В своей "превращенной", субъективной форме они служат основой для этнического самоопределения. Это — уже указанные выше территория, язык, религия, хозяйство, овеществленные в материальной культуре эстетические каноны и т. д. К “феноменологическому” уровню этничности относятся поведенческие характеристики, стереотипы повседневного или ритуального поведения. Значение отдельных факторов сохранения этничности может весьма различаться. Так, территория как средство поддержания групповой или общинной связи может быть решающим звеном этнической определенности, может иметь минимальное значение, может вообще не иметь никакого значения. Степень, в которой территориальный фактор является необходимым элементом идентификационного процесса, выявляется в отношении к использованию иных, нетерриториальных определений — экономических, религиозных и прочих составляющих. Скажем, в сложный процесс этнического самоопределения может вплетаться экономический фактор. Определенная хозяйственная автономия, закрепленная в специальных занятиях и навыках, передаваемых от поколения к поколению, в большей или меньшей степени может поддерживать этническую идентичность членов группы и охранять ее от ассимиляционных натисков. Хозяйственные связи, складывающиеся в едином экономическом комплексе, вообще составляют основу существования целых национальных государств, и в этом смысле “экономика определяет национальное бытие”. и Особое место в формировании и сохранении этничности принадлежит таким важнейшим элементам этнокультурного бытования, как язык, религия, традиции, эстетические патерны и т. п. Их роль очевидна, но важно подчеркнуть другое: каждый из них выполняет свою роль в поддержании этнической идентичности, выступая не в “непосредственной”, “объективной” форме, а в функции символического маркера. Территория (“родная земля”, “мать-земля”), язык (“родная речь”), жилище (“домашний очаг”), религия (“истинная”, делящая всех на “православных”, “правоверных” и “иноверных”) — целая система символов, осознание непрерывности которой позволяет выделить свою этническую общность (“мы”) из других (“они”) и одновременно ощущать свою принадлежность к данной общности. Этническая идентификация рассматривается рядом авторов как многоуровневое образование. Первый уровень — это классификация и собственно идентификация, являющиеся основанием для формирования оппозиции “мы—они”. Второй уровень составляет “формирование образов”, т. е. приписывание этническим общностям определенных культурных, статусных и т. п. характеристик. Третий — уровень этнической идеологии, под которым понимается “более или менее связный взгляд на прошлое, настоящее и будущее своей собственной группы по отношению к иным этническим группам” (6). Этничность как этническая идентичность есть символическая конструкция, механизмы осуществления которой имеют психологическую основу. В отличие от социальной, профессиональной и иных форм и видов идентификации, опирающихся на реальные и в принципе “измеримые” формы деятельности, роли, статусы, иерархии, этническая идентичность есть комплекс символов, совокупность которых порождает особого рода ощущение принадлежности к общности, члены которой могут различаться по самым разным параметрам, но при этом чувствовать свое единство по той только причине, что все они — “одной национальности”. Этот символический характер этничности порой приводит исследователей к выводу о бессмысленности данной категории. Так, еще в 1917 году П. А. Сорокин писал, например, что “в процессе анализа национальность, казавшаяся нам чем-то цельным, какой-то могучей силой, каким-то отчеканенным социальным слитком, эта ''национальность"распалась на элементы и исчезла. Вывод гласит: национальности как единого социального элемента нет, как нет и специально национальной связи” (7). Скепсис великого социолога, как представляется, обусловлен тем обстоятельством, что его анализ не учитывал именно специфической природы этнического (национального), расщепления которого на составные части и последующее препарирование каждой из них в ее объективизированной форме или функциональном качестве превращают этничность в фиктивную или даже мистифицированную характеристику, “таинственный национальный принцип”, по словам П. А. Сорокина. Отказ национальному на существование и сведение его лишь к “сочетанию общих социальных факторов, среди которых нельзя отыскать специально национального фактора”, чреват негативными последствиями, в первую очередь в сфере практической политики, что продемонстрировали многочисленные вспышки межнациональной розни и конфликты последних лет. Принципиально важным с методологической точки зрения является, по нашему мнению, представление о символической, “эмблематической” сущности этнического начала, которое не “верифицируется” непосредственно, но позволяет индивиду или группе идентифицировать себя по национальному признаку. При определенных социально-политических условиях этничность может выступать мощной консолидирующей или, напротив, дифференцирующей силой. Этничность — феномен, подверженный времени в том смысле, что социально-исторические изменения не только могут влиять на конкретные формы ее проявления, но и затрагивать сущностные механизмы ее осуществления. Однако историчность этнических факторов вкупе с иными формами самоидентификации людей всегда обусловлена пространственными параметрами, привязкой к определенной территории, региону, государству и т. п. Ход исторического развития создал различные условия для проявлений этничности, и, соответственно, значение, роль и функции этнического фактора весьма разнятся. В этой связи представляет интерес статья М. Хайслера “Этничность и этнические отношения на современном Западе” (8), в которой автор рассуждает о трансформациях этничности в западных странах, что дает некоторую возможность сравнить происходящие там процессы в этой сфере с нашими реалиями и тенденциями. М. Хайслер несколько раз подчеркивает отличие современных форм этничности на Западе от остального мира (к “Западу” он относит страны Центральной и Западной Европы, Северной Америки, Австралию и Новую Зеландию. Россия и другие страны бывшего СССР в любом случае в этот перечень не попадают, как, впрочем, Израиль и Япония). На современном этапе, пишет ученый, многие “исторически значимые элементы, такие, как субъективные узы, которые связывали группы, и объективные маркеры индивидов — внешность, язык, религия — являются не столь важными” (9). Сегодня в западном мире на этничность влияют в первую очередь три основных группы факторов: а) психологические особенности восприятия окружающего мира, в котором процесс социализации по сути дела лишен каких-либо этнических элементов; б) нормативные и структурные характеристики современного западного государства, в том числе политическое поведение и политика демократических режимов; в) новые патерны в международных и транснациональных отношениях (10). Современная стадия этничности на Западе является историческим продуктом, которому предшествовали во времени — а сегодня сосуществуют с ним в пространстве — иные ее формы. Автор выделяет 4 основных типа социальной организации с соответствующими фазами развития этничности. Первый тип — малые, доиндустриальные, бесписьменные, функционально универсальные и, как правило, изолированные друг от друга социальные системы. Второй — более крупные и более сложно организованные, мультиэтничные (этноплюралистические), но по-прежнему доиндустриальные общества, где большинство членов живут относительно независимыми и автономными группами. В условиях социумов первого и второго типа этничность реализуется в форме “самоопределения через принадлежность” и переживания “мы — чувства”, которое связывает группу по существу тем же образом, что и отношения родства. “Социокультурные — гораздо в большей мере, чем связанные с управлением — мотивы, ценности и санкции являлись наиболее важными для формирования индивидуальной идентичности и для меж- групповой динамики” (11). Третий тип, по М. Хайслеру, это нации в терминах XIX— XX вв. — политизированные, мобильные, обладающие механизмами государственного контроля или обретающие формы государственного устройства большие группы, осознающие себя в рамках определенной культуры и включающие большинство населения страны. Этот исторический период — период “эпохи национализма”, которая придала этничности более политические, нежели социокультурные, характеристики. Урбанизация, индустриализация, принципиально иная база легитимности, новая общественная дифференциация привели к изменению индивидуальных статусов, социальных ролей, создали другие условия для самоопределения индивида. “Этничность уже более не разделяет людей, за исключением лишь некоторых аспектов их жизни” (12). Экономические, политические и социальные перемены изменили формы этнической лояльности, индивидуальной идентичности и групповых структур. “Там, где этнические связи не были разрушены, — отмечает автор, — они трансформировались в социальные, психологические, политические и экономические феномены и обрели в эпоху национализма радикально измененные значения” (13). Наконец, четвертый, современный тип — фаза постнационализма: индустриально развитые западные демократии с их структурной дифференциацией и функциональной специализацией, реализующейся через новые социальные роли, законы, институты, конкретную политику. Для этого этапа характерны доминирование либерально-демократических принципов, претворение социальных программ, более или менее ярко выраженный эгалитаризм во внутренней политике, единение индивида и группы (общности) через гражданство, а не по этническим характеристикам. Люди по существу не являются уже “этичными”; политические же цели и действия лишь очень немногих из них обусловливаются исключительно “этническими” интересами (14). Таким образом, современная стадия этничности на Западе, по мнению М. Хайслера, определяется в первую очередь природой современного демократического государства и его политического стиля. Эгничность сместилась на периферию как политических, так и индивидуально-идентификационных процессов, в которых решающее значение имеют совсем другие факторы и влияния, порожденные интеграционными тенденциями в различных сферах общественной жизни. Традиционные формы этнической идентификации “иссякли”: в ситуации выбора координат самоопределения индивид прежде всего опирается на внеэтнические измерения своего бытия. Но все это, подчеркнем, говорится о Западе. Можно ли сказать о подобии описанных в статье процессов тем метаморфозам, которые происходят у нас? С одной стороны, Россия, как и бывший СССР, включена в общемировые этнические и этносоциальные процессы, с другой — особенности ее географического положения, этнического ландшафта, исторического развития обусловили своеобразные трансформации этничности на протяжении, по крайней мере, последнего столетия. По нашему мнению, условно можно выделить несколько стадий этого процесса. Первая стадия — вторая половина XIX в.—1917 год. Чувство идентичности формировалось и было преобладающим или по месту проживания, или по конфессиональной принадлежности. Самоидентификация опиралась прежде всего на эти характерис тики, и этническая определенность вытеснялась или замещалась ими. Показателен в этой связи тот факт, что в опросных листах Первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 года вопрос о национальности отсутствовал (15) (он появился позднее, уже в переписях советского периода 1920, 1926 гг. и далее). Фиксировалось вероисповедание опрашиваемого (соответственно этот вопрос был снят в советских переписях). Самоопределение в форме “мы — православные” или “мы — тверские” вполне соответствовало “русской” самоидентификации крестьянина или мещанина. Вторая стадия приходится на период после октября 1917 года, когда власть перешла в руки большевиков. Специфика проявлений этничности в целом стала определяться практически шагами в проведении национальной политики и местом национального вопроса в теории, идеологии и социальной практике государства диктатуры пролетариата. С одной стороны, в столь многонациональной стране, как бывшая Российская империя, национальноэтнические проблемы стояли чрезвычайно остро, и игнорировать их было бы невозможно. Однако, с другой стороны, национальный вопрос всегда оставался подчиненным классовому принципу фактором и является инструментом политической борьбы. “Исполняя всегда этот свой отрицательный долг (борьбы и протеста против насилия), мы сами со своей стороны заботимся о самоопределении не народов и наций, а пролетариата в каждой национальности”, — подчеркивал В. И. Ленин (16). При этом “пролетариат не только не берется отстоять национальное развитие каждой нации, а, напротив, предостерегает массы от таких иллюзий...” (17). Приоритеты классового подхода, подчиненность ему национальных проблем в теории и на практике вновь вытеснили национальное самосознание на периферию общественного и индивидуального сознания. Религия, официально объявленная “опиумом народа”, естественно, не могла более иметь значимых идентифицирующих функций. Национальное подавлялось классовым, что “разносило” все многообразие существующих общественных отношений по двум графам, соответствующим центральному социальному конфликту — “эксплуататоры” — “эксплуатируемые”, “пролетарское” — “буржуазное” и т. п. Однако “второсте- пенность национальной проблемы в теории ленинизма порождала постоянную необходимость консервации данной проблемы именно в такой роли, и при этом игнорировалась постоянно растущая неудовлетворенность лишенных суверенитета наций” (18). Третья стадия — провозглашение “общенародного государства”, эпоха “развитого социализма”. Новая фаза трактовки национальных реалий идеологами партии и официальной наукой состояла, как известно, в обосновании тезиса о “советском народе как новой исторической общности людей”. Эта “метаэт- ническая общность” (Ю. В. Бромлей) уже предполагала как бы наднациональное сознание. Фактически “с помощью идеологии государство пыталось формировать некое единое основание, систему ценностей, которой надлежало интегрировать новую нацию — советский народ, где любая этничность как таковая официально игнорировалась” (19). В этой связи интересно отметить, что новая форма идентификации, внедрявшаяся в сознание людей и выражавшаяся категорией “советский” (человек), вообще уникальна: в ее основе лежала вполне определенная характеристика устройства государственной власти в стране — советы. Однако столь странный по сути тип самоопределения совсем не являлся мифом. “Советское” сознание, “советская” психология и т. п. были, да и до сих пор отчасти остаются, реальными явлениями, как бы к ним ни относиться. В механизме “советской” идентификации система символов и регулятивов, разработанная мощной идеологической машиной, не была какой-то отвлеченной абстракцией. Напротив, абсолютное большинство граждан государства приобщалось к ней вполне реальным образом, вбирая в себя ценности, нормы и символы советского строя через непосредственное, ежедневное “проигрывание” на всех этапах своего жизненного пути — будь то система дошкольного воспитания, школьное и вузовское образование с его “коммунистическим воспитанием молодежи”, трудовой коллектив, служба в армии, членство в общественных организациях и т. д. Каждая ступень отличалась от других только степенью адаптивности к возрасту, уровню образования или сфере трудовой деятельности, а также соответствующим способом конструирования идеологических атрибутов. Между тем этничность, несмотря на ее официальное игнорирование, оставалась весьма значимым инструментом проведения определенной линии в таком важнейшем вопросе партийно-го- сударственного управления, как кадровая политика: учет национальной принадлежности в расстановке руководящих кадров, “коренизация” аппаратов управления в национальных регионах и т. п. (20). Но это была особая, обсуждавшаяся в тиши кабинетов тема. Новый, современный этап трансформаций этничности начался уже в “перестроечный” период. Его последствия для жизни и судеб народов, по-видимому, можно оценить лишь впоследствии. Одно очевидно: то, что столь долго замалчивалось и подавлялось, выплеснулось наружу с невиданной силой. Учитывая всю предшествующую историю, вполне можно было предположить такое развитие процесса, но столь мощного взрыва национального самосознания и последовавшего за ним распада огромного многонационального государства, кажется, не ожидал никто. Этничность не только не угасала, но превратилась в сильнейшее средство и инструмент политической борьбы. 2. Всплеск национальных чувств, ставший одной из важных причин дезинтеграции в национально-государственной сфере, в том числе и окончательного развала СССР, явился симптомом “возвращения к этничности”. При этом процесс резкого усиления значения этнического фактора в структуре самоидентификации совпал по времени с рядом кардинальных изменений в экономической, политической, социальной жизни. В этих условиях этничность оказалась вовлеченной в новую для себя сферу — сферу практической политики. Этничность как мотивационная политическая сила и основа политического размежевания была предметом всестороннего анализа в западной политической социологии в 70-е гг., что было обусловлено рецидивом этнической мобилизации в 60—70-е гг. не только в странах “третьего мира”, но и в раде индустриально развитых государств. Однако, несмотря на это, до сих пор “нет удовлетворительных объяснений взаимодействия экономических, политических, культурных и географических факторов для процессов усиления этнической активности” (21). Приобретение этничностью политического налета имело в наших условиях свои особые причины и специфические формы проявления. “Политизировать этничность, — пишет Дж. Ротшильд, — означает: 1) предоставить людям возможность осознать роль политики для сохранения их этнокультурных ценностей и наоборот; 2) стимулировать их внимание к этой взаимосвязи; 3) мобилизовать их на формирование этнических групп, обладающих единым самосознанием, и 4) направить их поведение в сферу политической деятельности, опираясь на это осознание и групповое самосознание” (22). Фактически политизация этничности означает превращение этнического фактора в инструмент борьбы за власть. Этот процесс, как показывает исторический опыт, всегда происходит в контексте системного кризиса власти. Бывший СССР и современная Россия не составили в этом смысле исключения. Начиная с двадцатых годов, в результате проводимой партией кадровой политики, в национальных регионах начала формироваться собственная политическая элита, обладающая относительной самостоятельностью от центральных органов управления. В ряде республик и регионов складывался особый тип социальной стратификации, который поставил различные этнические группы в неравные условия и, создавая благоприятные условия для развития одних, резко ограничивал возможности других. Это относилось к самым различным сферам общественной жизни — от возможностей получения образования и работы по специальности до участия во властных структурах. Постепенно в части регионов бывшего Советского Союза правящая номенклатура оказалась фактически однонациональной и представленной только коренными нациями. Это давало ей реальные возможности к самовоспроизводству и все более автономизиро- ваться. Иные национальные группы не допускались к участию в управлении и вытеснялись главным образом в сферу промышленного производства. Разумеется, такое положение являлось постоянным скрытым источником напряжения в разных областях общественных отношений. Вместе с тем сами правящие политические элиты не являются однородными, несмотря на национальную общность. Существуют корпоративные, клановые интересы отдельных групп, составляющих управленческую элиту, и если первые шаги перестройки не обнажили внутренних противоречий и конфронтаций, то дальнейший ход событий наглядно продемонстрировал их существование. Первый раскол внутри национальных номенклатур произошел к концу 1987 года, когда очевидными стали провалы “перестроечных” программ в промышленности, сельском хозяйстве, социальной сфере, общий спад народного хозяйства в республиках (23). До этого момента, в условиях относительной согласованности собственных экономических, политических и идеологических действий с деятельностью “центра”, национальные элиты в целях удержания и закрепления власти пытаются апеллировать одновременно ко всем слоям социальной структуры “социалис тической” моделью легитимности. Эту модель, представляющую собой некий вариант дубчековского “социализма с человеческим лицом”, столь симпатичного архитектору перестройки, на первых порах удается поддерживать, хотя индекс легитимности различается в различных этносоциальных группах. Однако когда “социалистическая” модель все больше и больше теряет свою привлекательность, когда начинаются серьезные разногласия между центральными и региональными властями и последние демонстрируют явное желание высвободиться из-под опеки первых, внутри самих национальных элит зреет раскол. До определенного момента различные кланы в правящих структурах не хотят явно проявлять свои действительные цели и намерения. Накапливая силы для “последнего и решительного боя”, группы руководящей номенклатуры пытаются опереться на массовые общественные движения, найти в них своих союзников. Но, поскольку созданию массовой базы мешает сложившаяся социальная стратификация, а “социалистические” лозунги солидарности перестали быть популярными, реальный успех для формирования партий и движений могли иметь только апелляции к национальной идентичности. С другой стороны, в республиках и национальных регионах для этого создались благоприятные условия. Речь вдет о том, что во второй половине 80-х гг. в республиках и автономиях Советского Союза стали возникать национальные движения. Они формировались на фоне все ухудшавшейся ситуации в экономике, экологии, социальной и культурной сферах. При анализе национальных движений исследователи выделяют целую группу причин и предпосылок их появления — как объективного, так и субъективного характера: экономические (стагнация, низкий уровень жизни, засилие центральных ведомств), исторические (борьба за независимость и достоинство нации, восстановление правды о “белых пятнах” в истории народа, депортациях, репрессиях), правовые (требования пересмотра имеющихся договоров, четкое разграничение компетенций центра и регионов), экологические (строительство и функционирование грязных и опасных производств, проблемы земли и ее недр как “национальных территорий”), национально-культурные (проблемы национальных языков, состояние памятников культуры и истории, интерес к национальным традициям, религии и т. д.), демографические (миграции, падение доли коренной нации в общей численности населения республики или региона) и др. (24). Каково бы ни было соотношение этих причин и факторов в каждом конкретном случае, на первых порах своего становления все национальные движения направлены на защиту национального самосознания народов от деградации. Основой их деятельности первоначально является общность культурных интересов. Цели и задачи, провозглашаемые ими, связаны прежде всего с возрождением национальных культур, сохранением языков, восстановлением исторической справедливости, поддержанием ослабленных элементов этнической идентичности. Утрата или истощение факторов формирования этнической идентификации — реальный процесс, затронувший фактически все народы нашей страны. В первую очередь он коснулся культурных компонентов этничности. Особенно наглядно это проявилось в Беларуси, Молдове, странах Балтии, автономиях Российской Федерации, у малочисленных народов Севера и Дальнего Востока. Так, к середине 80-х гг. в Беларуси оказались деформированными или разрушенными фактически все элементы этнизации белорусского народа. В городах не осталось белорусских школ, в сельской местности многие школы, формально считавшиеся национальными, были переведены на русский язык обучения. В 1988 году в белорусских школах обучались только 14 процентов детей (для сравнения: в 1931 году — 88 процентов). Деэтнизация системы образования сочеталась с целенаправленным уничтожением памятников культуры, архитектуры и исторической застройки в крупных городах. Белорусский язык оказался повсеместно вытесненным из общественной жизни, на его употребление сложились негативные установки в молодежной среде. В 1989 году белорусским языком пользовались только 10.5 процентов белорусов, в том числе в городах — только 1.5 процента. Спектакли на белорусском языке шли в 3 из 16 театров республики, кинофильмы на национальном языке практически не ставились (25). Аналогичные процессы происходили не только в Беларуси. За последние десятилетия снижение доли назвавших родным язык своей национальности отмечено у многих малочисленных народов Российской Федерации. В значительной мере утратило родные языки население народов Севера. Считали родным язык своих предков в 1970 году 67,2 процента, в 1979 году — 61,7 процента, в 1989 году — 52,5 процента представителей северных народов, в том числе лишь 37,1 процента городских и 57,8 процента сельских жителей (26). То же самое наблюдается и в других регионах: назвали родным язык своего народа только 42 процента ижорцев, 49 процентов карел, 51 процент вепсов и т. д. 1980-е—начало 90-х гг. отмечены тревожными симптомами в демографической сфере. Тезис об “исчезающей нации”, послу живший мощным стимулом этнической консолидации и оказавший сильное влияние на массовое сознание и чувство этнического самосохранения, не был лишен оснований. В Эстонии, например, доля коренного населения составляла в 1939 году 91,8 процента, в 1959 году — 74,6 процента, в 1989 году — 61,5 процента. Неблагоприятная демографическая обстановка в целом существует и во всех регионах Российской Федерации. В 1993 году численность населения сократилась более чем на 0,2 процента. Общая численность в 1991 году уменьшилась в 33 регионах страны, в 1992 — в 41, в 1993 — уже в 49 регионах. При этом на всех территориях Северо-Западного и в большинстве территорий Центрального районов число умерших в 2—2,5 раза превысило численность родившихся (27). В этих условиях начали формироваться национальные движения. Вполне естественно, что лозунгами консолидации были призывы сохранить собственную культуру, язык, национальную самобытность народов, “вернуться” к собственной этничности. Как правило, эти движения первоначально выступают как движения интеллектуалов — научной, технической, творческой интеллигенции, студенчества — и по своим целям, задачам, составу участников они являются национально-культурными движениями. Этничность, возрождение национальных чувств для них — это, скорее, некая цель, достижение которой сулит независимость, единство и согласие нации. Однако национальные движения не могут развиваться изолированно от того, что происходит на политической арене, и в первую очередь — от разворачивающейся борьбы за власть между группировками национальных элит. Закономерно, что именно на деятельность движений делается ставка в политической схватке, им на этом этапе отводится роль инициатора в деле “защиты нации” от притязаний центра, давления Москвы, от социально- экономической и культурной “угроз” со стороны “сопредельных государств” или пришлых “мигрантов”. Интеллигенции, столь длительное время отстраненной от участия в управлении, лишенной возможности реально воздействовать на ход событий и, естественно, не удовлетворенной уровнем своих полномочий в решении вопросов развития республик и регионов, дают возможность стать направляющей силой массовых движений. Интеллектуальная и культурная элита как лидер и инициатор национальных движений не только достигает желаемого статуса, но и снабжается различными груп пами в руководящих партийном и государственном секторах, определенными ресурсами и информацией. Постепенно национальные движения начинают претерпевать серьезные изменения. Возглавляющая их интеллигенция, почувствовав себя влиятельной социально-политической силой, начинает претендовать на роль едва ли не единственного выразителя национальных интересов, носителя “национальной идеи”. С другой стороны, лидеры движений все в большей степени включаются в политическую борьбу, фактически примыкая к какой-либо из борющихся между собой группировок в эшелонах власти. Когда в 1989—1991 гг. борьба между кланами политической элиты в республиках становится явной и ожесточенной, в выигрыше, безусловно, оказываются те, кто вовремя сумел сориентироваться и сделать ставку на массовые национальные движения. В результате возникает ситуация, взаимоприемлемая для обеих сторон —политиков и интеллектуалов, возглавляющих “национально-культурные” движения: первые, поддержав “возрожденческие” лозунги, получают мощную опору в своей политической борьбе, вторые — реальную возможность в эту борьбу включиться и быть поддержанным в ней. Таким образом, национальные движения в этом процессе постепенно превращаются в политическую силу. Как показала история, и “Саюдис”, и “Рух”, и Народный фронт Эстонии, и Народный фронт Азербайджана и др. от языка и культуры перешли в своих требованиях к совсем иным сюжетам, а лидеры многих из этих движений заняли первые позиции на политических небосклонах в своих государствах (вспомним бывших первых президентов — В. Ландсбергиса, 3. Гамсахурдия, И. Эльчибея и др.). Само понятие национального переводится в новый ракурс: это уже не столько проблема свободного и полнокровного развития духовности, сколько вопрос государственности, политического устройства, внешне- и внутриполитической деятельности и т. п. Например, Третий конгресс Ассамблеи тюркских народов (сентябрь 1993 г.) принял новую программу этого движения, где сказано: “Сейчас пришло время, когда в сознании народов классовая идея вытесняется национальной идеей. (...) Национализм в своей сути — идеология угнетенной нации, идеология освобождения. (...) Решить национальный вопрос — значит предоставить всем народам возможность развивать свою экономику и политику, культуру в тех формах и теми средствами, которые избирает сам народ, принцип самоопределения наций не предполагает априорных форм государственного устройства” (28). Такое национальное движение, как Всетатарский общественный центр, в качестве основных направлений своей деятельности определяет: разработку “нового пути” Татарстана, разработку доктрины внешнеполитической деятельности, выработку концепции Содружества Поволжско-Уральских независимых государств (29). Как видим, все это совсем не ограничивается только заботой о сохранении языка, восстановлении культурных традиций и т. п. Национальные движения явно стали политическими. Смычка национальной идеи с борьбой политических элит за власть является веянием времени. Этничность, национальные чувства, несмотря на всю тонкость этого феномена, оказываются очень действенным и мощным инструментом в этой борьбе. В принципе в этом нет ничего особенно удивительного и нового и неоднократно наблюдалось и изучалось исследователями в разных частях мира (30). Однако наши специфические условия обусловливают, как нам представляется, возможные тенденции как этого процесса, так и динамики этничности в целом. Во-первых, можно предположить, что этнический фактор не только не потеряет своей роли в социальной жизни народов России, но, напротив, преобразуясь в средство политической борьбы, усилит свое значение. Особенно это относится к многонациональным регионам, где межнациональная напряженность существует или уже в явной форме, или пока латентно, на уровне определенных симптомов. Во-вторых, политизация этничности вкупе с происходящим ухудшением материального положения может приводить к росту напряженности внутри национально-территориальных образований, а также между ними. “Реальным становится обострение социально-политических конфликтов самых различных видов, которое может привести к смене власти в различных сценарных вариантах: перехода ее как к умеренным, возможно, религиозным группам, так и экстремистским националистическим, к лидерам как с федералистскими, так и сепаратистскими намерениями” (31). Однако представляется, что многие проблемы в национальной сфере могли бы быть решены за счет проведения такой федеральной политики, одним из главных элементов которой является принцип национально-культурной автономии. Практическая реализация этого принципа в сочетании с развитием местного самоуправления помогла бы удовлетворить этнокультурные потребности народов, направить этничность в русло нормального развития, не выводя ее на арену политических спекуляций и
| >>
Источник: Дресслер-Холохан В.. Этничность.Национальные движения. Социальная практика. 1995

Еще по теме Этничность И ТРАНСФОРМАЦИОННЫЕ ПРОЦЕССЫ:

  1. ВАРИАНТЫ ТРАНСФОРМАЦИОННОГО ПРОЦЕССА В ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЕВРОПЕ: СРАВНИТЕЛЬНАЯ ОЦЕНКА И. Срубар
  2. Переосмысление этничности
  3. 1. Этничность и нация
  4. Реальность этничности
  5. Этничность как познание
  6. Этничность как познание
  7. Владимир Малахов. Символическое производство этничности и конфлик
  8. ЭТНИЧНОСТЬ
  9. Специфика методологии и методики исследования проблем этничности в социологии
  10. ДИСКУРСИВНОЕ И НЕДИСКУРСИВНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПРОИЗВОДСТВА ЭТНИЧНОСТИ
  11. §1. Ревитализация обрядов жизненного цикла как условие воспроизводства этничности