Задать вопрос юристу

ЭТНИЧНОСТЬ

Почти все европейские общества, подобно большинству обществ во всем мире, являются этнически разнородными, но эта разнородность принимает чрезвычайно различные формы. Для того чтобы выявить решающие различия в конфигурации (включая происхождение, форму и политические последствия) этнической разнородности в Европе, я различаю два способа, какими этническая разнородность может быть социально организована и политически выражена.
Первый я называю «иммигрантской этничностью», а второй — «территориальной национальностью»164. Согласно первой модели, характерной главным образом для Западной Европы, этнические группы возникают в результате миграции и, как правило, являются территориально рассредоточенными165. Согласно второй модели, характерной для восточной Центральной и Восточной Европы, этнические группы являются местными (или, по крайней мере, заявляют, что они таковы); во многих случаях они порождаются движением границ «через» людей, а не движением людей через границы; и обычно они являются территориально компактными. Их члены, как правило, — граждане страны, в которой они живут, однако они идентифицируют себя (часто — культурно, иногда — политически) с соседним «родственным» или «родным» государством, к которому, по их мнению, они «принадлежат» благодаря общей этничности или культуре, но не правовому гражданству [Brubaker, 1996]. Последнее и главное: они определяют себя в национальных терминах. Они полагают, что принадлежат не просто к самостоятельной этнической группе, но к самостоятельной нации или национальности, которая отличается от нации или национальности их сограждан. Так что в этой второй модели этничность принимает форму национальности, и этническая разнородность кодируется как национальная разнородность. Эта территориальная эт- ничность-как-национальность совершенно отлична от полиэтничности, порожденной иммиграцией. Использование для обозначения обеих одного и того же термина — «этничность» или «этнические меньшинства»— может вводить в заблуждение. Политические заявления, которые делаются во благо этничности, в этих двух случаях чрезвычайно различны. Иммигрантская этничность требует политики антидискриминации, гражданского включения и «мягкого мультикультурализма» (т.е. признания, ресурсов и иногда — привилегий и освобождения). Территориальная национальность включает требования национального самоопределения, символического признания в качестве государствообразующей «нации», а не простого «меньшинства», прав на широкое использование языка, территориальной автономии или даже полной независимости и иногда — восстановления отношений с соседним «родственным» государством. Очевидно, требования территориальной национальности могут угрожать базовой природе государства в том смысле, в каком требования иммигрантской этничности ей обычно не угрожают. Когда этнические требования формулируются как национальные требования, основанные на предполагаемом территориальном национальном существовании и национальности, они становятся более фундаментальными и, потенциально, более угрожающими, именно потому, что они поднимают, по словам Линца и Стипэна [Linz, Stepan, 1996], проблему «государственности» — проблему целостности и границ государства166. В восточной Центральной Европе этничность говорит на этом взрывоопасном языке национальности.
Национальность, или национальное существование, в свою очередь, понимается как основанная на этнич- Согласно первой модели, характерной главным образом для Западной Европы, этнические группы возникают в результате миграции и, как правило, являются территориально рассредоточенными167. Согласно второй модели, характерной для восточной Центральной и Восточной Европы, этнические группы являются местными (или, по крайней мере, заявляют, что они таковы); во многих случаях они порождаются движением границ «через» людей, а не движением людей через границы; и обычно они являются территориально компактными. Их члены, как правило, — граждане страны, в которой они живут, однако они идентифицируют себя (часто — культурно, иногда — политически) с соседним «родственным» или «родным» государством, к которому, по их мнению, они «принадлежат» благодаря общей этничности или культуре, но не правовому гражданству [Brubaker, 1996]. Последнее и главное: они определяют себя в национальных терминах. Они полагают, что принадлежат не просто к самостоятельной этнической группе, но к самостоятельной нации или национальности, которая отличается от нации или национальности их сограждан. Так что в этой второй модели этничность принимает форму национальности, и этническая разнородность кодируется как национальная разнородность. Эта территориальная эт- ничность-как-национальность совершенно отлична от полиэтничности, порожденной иммиграцией. Использование для обозначения обеих одного и того же термина — «этничность» или «этнические меньшинства» — может вводить в заблуждение. Политические заявления, которые делаются во благо этничности, в этих двух случаях чрезвычайно различны. Иммигрантская этничность требует политики антидискриминации, гражданского включения и «мягкого мультикультурализма» (т. е. признания, ресурсов и иногда — привилегий и освобождения). Территориальная национальность включает требования национального самоопределения, символического признания в качестве государствообразующей «нации», а не простого «меньшинства», прав на широкое использование языка, территориальной автономии или даже полной независимости и иногда — восстановления отношений с соседним «родственным» государством. Очевидно, требования территориальной национальности могут угрожать базовой природе государства в том смысле, в каком требования иммигрантской этничности ей обычно не угрожают. Когда этнические требования формулируются как национальные требования, основанные на предполагаемом территориальном национальном существовании и национальности, они становятся более фундаментальными и, потенциально, более угрожающими, именно потому, что они поднимают, по словам Линца и Стипэна [Linz, Stepan, 1996], проблему «государственности» — проблему целостности и границ государства168. В восточной Центральной Европе этничность говорит на этом взрывоопасном языке национальности. Национальность, или национальное существование, в свою очередь, понимается как основанная на этнич- ности (языке, культуре, смутном ощущении общего происхождения и т.д.), а не на гражданстве и не на государственных границах. Можно сказать, что этничность национализуется, тогда как национальность и национальное существование этнизируются. В Западной Европе, напротив, после десятилетий интенсивной трудовой миграции и последующего воссоединения семей общественное внимание фокусируется на иммигрантской этничности, а этнические требования обычно не фреймируются как национальные требования. Конечно, с обеих сторон есть важные исключения из этой схемы. В значительной части восточной Центральной Европы имеются серьезные проблемы, связанные с большим, социально стигматизированным, пространственно изолированным и по большей части экономически маргинальным цыганским населением [Вагапу, 2002]. Эти проблемы — проблемы sui generis, и они не могут быть однозначно подведены под наши обычные концептуальные рубрики. В зависимости от того как цыгане представляются другими и представляют себя сами, они могут рассматриваться как этническая группа, национальная группа, каста или социальный подкласс [Vermeersch, 2003]169. В Западной Европе, с другой стороны, этничность иногда включает требования территориальной национальности или национального существования, и политика этничности становится в таком случае политикой национальной автономии и самоопределения. Это верно прежде всего применительно к Испании, Бельгии и Великобритании, ведь эти страны являются многонациональными (а не просто многоэтническими) государствами. Упомяну также интересный и не однозначный случай Италии, где Северная Лига время от времени заявляет, что Северная Италия, или Падания, является отдельной нацией. Однако только в случае Северной Ирландии — т.е. в западноевропейской ситуации, в наибольшей мере напоминающей классические национальные конфликты Центральной и Восточной Европы — имеется заграничное «родственное» государство или этническая родина, которая играет более или менее значительную роль. В результате — и это несмотря на политическое насилие, связанное с ирландским, баскским и корсиканским националистическими движениями — такого типа этнонациона- листическая политика представляет меньшую угрозу для государств, чем характерная восточноевропейская конфигурация. Есть еще один «перекрест», смазывающий четкие очертания различия между ситуациями в Восточной и Западной Европе: как этничность в некоторых западноевропейских ситуациях национализуется (понимается как национальность), подобно большинству случаев в восточной Центральной Европе, — точно так же национальность или национальное существование могут этнизироваться не только в Восточной, но и в Западной Европе. И это верно не только применительно к этнорегиональным национализмам. В ответ на рост мусульманского и не-европейского иммигрантских населений национальные самопонимания тоже до некоторой степени этнизировались, даже в так называемых государствах-нациях Северной и Восточной Европы, в странах с традиционно государствен- но-фреймированными пониманиями национального существования. Этничность в восточной Центральной Европе, как я сказал, часто принимает специфически национальную — и националистическую — форму. Однако, несмотря на эту взрывоопасную конфигурацию и на возрождение национализма, которое сопровождало развал коммунистических режимов, этническое насилие было менее распространенным, этническая мобилизация — менее сильной, а этническая идентичность — менее значимой, нежели обычно полагают. В последнее время моя профессиональная деятельность была в значительной мере связана с исследованием этничности и национализма в Восточной Европе, и поэтому я не заинтересован в преуменьшении их значимости. В целом, однако, я думаю, что исследования этого региона слишком этнизированы и что излишняя сосредоточенность на этничности и национализме грозит закрыть другие, часто более важные теоретические и практические перспективы. Нет нужды напоминать о страшном насилии, имевшем место в Югославии и в странах, ранее входивших в бывший Советский Союз, после окончания холодной войны. Но, по мнению Тома Нейрна [Nairn, 1995, р. 91-92], хотя, конечно, не следует принижать серьезности этих ужасных конфликтов, надо остерегаться и «сгущения красок». Этнонационалистическое насилие ограничивалось относительно малой частью Восточной Европы и бывшего Советского Союза, концентрируясь преимущественно в бывшей Югославии, Трансильвании и на Северном Кавказе; а в других местах поражают как раз отсутствие насилия и относительно мирный характер распада Советского Союза. Вспомним, например, о 25 миллионах русских, оказавшихся в положении меньшинств в национализирующихся государствах, возникших в результате распада Советского Союза. Многие аналитики, в том числе и я в начале 1990-х годов, думали, что по крайней мере некоторые из этих русских вполне могут стать первой искрой пламени этнонационального конфликта и насилия. Однако, за исключением самопровозглашенной «Приднестровской республики» в Молдове, в государствах, образовавшихся на территории бывшего Советского Союза, русские не стали ни объектами, ни зачинщиками националистического насилия [Laitin, 1998, ch. 12; Melvin, 1998; Braun, 2000]. А что же с этнической и националистической мобилизацией? И здесь применительно к выбору конкретных случаев действует искажающая избирательность. Мы обращаем внимание на зрелищные моменты высокой мобилизации — на цепочки взявшихся за руки людей в прибалтийских республиках в 1989 году, на огромные толпы, заполнившие главные площади Еревана, Тбилиси, Берлина, Праги и других городов в 1988-1990 годах. Но это были исключения, а не правило. Моменты высокой мобилизации были немногочисленны и скоротечны. Даже там, где «нация» была вдохновляющей категорией в какой-то момент времени, она переставала быть таковой мгновение спустя. В целом, особенно после 1990 года, люди оставались дома и не выходили на улицы. В противоположность межвоенной ситуации в восточной Центральной Европе, преобладали демобилизованность и политическая пассивность, а не лихорадочная мобилизация. Много написано о силе националистических движений в бывшем Советском Союзе, но недостаточно — об их относительной слабости170. Кроме того, взгляд издалека не свободен от своего рода оптической иллюзии. Глядя издалека, рискуешь принять за чистую монету заявления предпринимателей от этнонационализма и забыть, что люди не обязательно энергично или тепло откликаются на националистические высказывания политиков, которые якобы выражают их мнения. В трансильванском Клуже, где я вел полевую работу во второй половине 1990-х годов, жестко националистическая местная политика настраивала румынское большинство против заявлений венгерского меньшинства171. Однако там не происходило никакой националистической мобилизации обычных людей, и большинство оставалось равнодушным к бесконечному круговороту националистической болтовни. Благодаря этому я смог почувствовать слабую связь и отсутствие соответствия между националистической политикой — которая, видимо, вращается в собственной сфере, оторванной от предполагаемых избирателей — и повседневной жизнью. И многочисленные аналогичные ситуации наблюдались повсюду в этом регионе. Например, такова поразительная общая политическая пассивность русских в постсоветских государствах, не поколебленная различными попытками подтолкнуть их к мобилизации. Сорок лет назад социолог Деннис Рон [Wrong, 1961] критиковал функционализм Парсонса за «чрезмерно социализированное понимание человека». Сегодня социальный анализ большей частью вдохновляется, можно сказать, чрезмерно этнизированным пониманием истории, политики и социального взаимодействия. Этнические категории, употребляемые дельцами на ниве политики и культуры, часто некритически воспринимаются исследователями социума. В результате большая роль этничности скорее предполагается, чем доказывается; и этнические идентичности приписываются людям, которые могут определять себя в других терминах. Этничность и национализм надо понимать как конкретные способы обсуждения и восприятия социального мира и как конкретные способы фреймиро- вания политических заявлений, а не как реальные гра ницы, проведенные в природе вещей172. В одних странах и в одно время такие способы обсуждения социального мира и формулирования политических заявлений имеют глубокий резонанс и мощно воздействуют на формирование образа мыслей, разговора и действия людей в повседневной жизни, а также на то, как они понимают свои политические интересы и действуют соответственно им. В другое время и в другом месте язык этничности и национализма, употребляемый политическими дельцами, наталкивается на глухоту или простое безразличие.
<< | >>
Источник: Брубейкер Р.. Этничность без групп. 2012

Еще по теме ЭТНИЧНОСТЬ:

  1. Реальность этничности
  2. Этничность как познание
  3. Переосмысление этничности
  4. 1. Этничность и нация
  5. Этничность как познание
  6. Владимир Малахов. Символическое производство этничности и конфлик
  7. §1. Ревитализация обрядов жизненного цикла как условие воспроизводства этничности
  8. Этничность, миграция и государственность в Европе после холодной войны
  9. Специфика методологии и методики исследования проблем этничности в социологии
  10. Этничность И ТРАНСФОРМАЦИОННЫЕ ПРОЦЕССЫ
  11. ЭТНИЧНОСТЬ В ДЕЙСТВИИ (НА ПРИМЕРЕ ТРАНСИЛЬВАНСКОГО ГОРОДА)
  12. ДИСКУРСИВНОЕ И НЕДИСКУРСИВНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПРОИЗВОДСТВА ЭТНИЧНОСТИ
  13. Дискуссии вокруг понимания этничности. Что такое народ, этнос?
  14. Андре Леруа-Гуран: техника и этничность
  15. ЭТНИЧНОСТЬ И БОРЬБА ЗА ПРИЗНАНИЕ
  16. I. Этничность без групп
  17. Глава 2. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ ЭТНИЧНОСТИ
  18. Брубейкер Р.. Этничность без групп, 2012
  19. Раздел V. СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ЭТНИЧНОСТИ