<<
>>

1848 в 1998: Коммеморативная политика в Венгрии, Румынии и Словакии

Мощные культурные объекты — будь то события, личности или творения культуры — всегда неоднозначны: собственно говоря, в этой многозначности, согласно Грисуолду [Griswold, 1987а], по большей части и заключается их мощь.
Такие объекты всегда доставляют богатые и разнообразные, хотя и не безграничные возможности интерпретации. Сегодня широко признается, что смыслы таких культурных объектов не являются неизменными, данными или единожды приписанными. Они создаются и воссоздаются в разное время, в разных местах и обстоятельствах посредством ряда «взаимодействий» и «переговоров» между объектами и их социально и культурно обусловленными и зачастую политически ангажированными интерпретаторами [Hall, 1980; Griswold, 1987а; 1987b; Liebes, Katz, 1996]. В последние пятнадцать лет коммеморативные мероприятия и социальная память вообще доказали свою плодотворность в качестве материала для исследова- ни я такого рода интерактивного производства смысла. Прошлое конструируется и реконструируется, исходя из потребностей и целей каждого последующего поколения; даже личная память является насквозь социальным и культурным конструктом; коллективная, или социальная, память не только конструируется, но и периодически оспаривается; «поиски полезного прошлого» [Commager, 1967] предполагают не только крайне избирательную память и масштабное забвение [Renan, 1996 [1882]], но даже откровенное «изобретение» [Hobsbawm, Ranger, 1983]; политика настоящего, следовательно, не только формирует репрезентацию, но нередко приводит к неверной репрезентации прошлого, — все эти явления становятся общепризнанными и широко изучаемыми темами социальных исследований памяти и коммеморации. И все же, хотя растущая область исследований социальной памяти обнаруживает обилие различных точек зрения на коммеморативные практики189, соответствующая литература явно не лишена определенных недостатков. Во-первых, вышло очень мало полноценных компаративных работ (исключения составляют исследования [Buruma, 1994; Spillman, 1997]). Как отмечает Олик [Olick, 1998], литература о памяти, и особенно о «связи памяти и нации», состоит главным образом из «эпохальных обобщений... парящих в разреженной атмосфере общей теории и макроистории, или же из узких конкретных исследований, которые разбирают уникальность отдельных моментов в отдельных местах, но часто упускают из виду то, что является в них общим или сопоставимым» (380-381). Во-вторых, хотя конструктивистская направленность литературы и акцент на формировании прошлого с учетом сегодняшних потребностей, безусловно, плодотворны, в руках современных предпринимателей от культуры и политики они могут оборачиваться волюнтаристским преувеличением податливости и удо- бопревращаемости прошлого. Хотя наиболее чуткие исследователи подчеркивают эту опасность и стараются избежать ее [Schudson, 1989; 1992; Schwartz, 1996; Olick, Robbins, 1998; Olick, 1999; Spillman, 1998], большинство авторов конструктивистских работ неадекватно осознают факторы, полагающие границы современному предпринимательству в области памяти. По словам Шадсона, «прошлое в некоторых отношениях и при определенных обстоятельствах упорно сопротивляется попыткам перекроить его» [Schudson, 1989, р. 107]. В-третьих (и в связи с предыдущим), в литературе о коммеморации порой неоправданно высоко оценивается важность и первостепенность исторической памяти (или, по крайней мере, некоторых форм исторической памяти) для обычных людей.
Поскольку исследователи фокусируются в основном на конструкции, а не на рецепции, на главных героях в битвах за память, а не на обычных реакциях, они могут преувеличивать резонанс и важность исторической памяти для тех, кто не принимает активного участия в ее производстве и воспроизводстве. Ссылки на современные «мнемонические конвульсии», на общественную якобы «одержимость» памятью или на некий «кризис» памяти [Huyssen, 1995, р. 1-7; Lipsitz, 1990, р. 6,12] действительно выглядят натянутыми. Ясно, что публичные споры о прошлом в последние десятилетия преумножились и усилились. Но многие из них не имеют большого значения для широкой публики. История с «Энолой Гэй»190, например, вызвала шквал комментариев и стала темой книги «The History Wars» («Войны за историю») ([Linenthal, Engelhardt, 1996]; см. также: [Zolberg, 1998]). Но широкая публика ее едва заметила. «Войны за культуру» в американском контексте являются по большей части элитарным конструктом, свидетельствующим о поляризации «институционализированных и артикулированных моральных представлений» ([Hunter, 1994, p.vii]; цит. по: [Dimaggio et al., 1996, p. 740]), а не о глубоком расколе установок в обществе как таковом [DiMaggio et al., 1996], и мы подозреваем, что это верно и о многих «войнах за память». В данном очерке мы стараемся опираться на ценные мысли, имеющиеся в литературе о социальной памяти, и, шире, на конструктивистские работы о культуре и политике, избегая вместе с тем присущих им недостатков. Предметом нашего исследования являются коммеморативные разговоры и практики, а также празднования в связи со 150-летней годовщиной революций 1848 года в Венгрии, Словакии и Румынии. Наша точка зрения является вдвойне компаративистской, поскольку предусматривает сравнение национальных традиций и, в рамках венгерской традиции, контекстов большинства и меньшинства. Мы сравниваем совершенно разные роль и значимость 1848 года в современном венгерском, словацком и румынском публичных дискурсах; мы сравниваем также весьма различные настроения и смыслы коммеморативных практик и дискурсов в Венгрии, с одной стороны, и в венгерских этнических миноритарных общинах в Словакии и Румынии, с другой4. еле усиленного лоббирования и кампании в СМИ, организованных группами военных и ветеранов, музей в конечном счете был вынужден отказаться от своих планов. 4 Коммеморативные мероприятия в ознаменование 150-летия революции в других странах Европы в данном очерке не рассматриваются. Сравнительное рассмотрение изменяющихся смыслов революций 1848 года в европейской коллективной памяти, учитывающее 50-, 100-и 150-летнюю го- Мы обращаем внимание на способы, какими политические деятели в различных контекстах пытались использовать воспоминания о событиях 1848 года. Сама попытка присвоить наследие 1848 года и поставить его на службу нынешним политическим целям имеет долгую историю. В случае Венгрии (страны, в которой, из всей нашей троицы, события 1848 года поныне являются главнейшими для национального самопонимания) она восходит к концу XIX столетия [Gero, 1995; Niedermiiller, 1998]. Однако хотя «поиски полезного прошлого» нескончаемы, что недвусмысленно демонстрируется конструктивистской литературой о памяти, «полезные прошлые» не так уж легко находятся или изобретаются, и не всякое прошлое одинаково «полезно» для нынешних целей. Коммеморации 1848 года в Центральной и Восточной Европе обильно иллюстрируют, какими способами современная политика формирует репрезентацию прошлого. Но вместе с тем отсутствие отклика на коммеморативные усилия румынских властей и буквально полное безразличие словацкой общественности к полуторавековому юбилею революции 1848 года подтверждают мысль (сформулированную в лучших работах конструктивистской традиции, но заслуживающую большего внимания), что прошлое сопротивляется презентистской реконструкции. Описывая публичные споры и мемориальные проекты в связи с наследием 1848 года — и стараясь объяснить различные формы, принимаемые ими в разное время, в различных национальных традициях и в кон- довщины и фокусирующееся главным образом на Франции и Германии, представлено в работе: Gildea, 2000. См. также исключительно полную обзорную статью об историографии 1848 года, включающую интересные сравнительные наблюдения о гораздо большем отклике на коммеморативные мероприятия в ознаменование 150-й годовщины в Германии, чем в Австрии и Швейцарии: Hachtmann, 1999; 2000, особенно: Hachtmann, 2000, р. 390-396. текстах большинства и меньшинства, — мы не ограничиваемся в своем анализе дискурсом деятелей в сфере памяти. Мы собрали также наблюдения участников публичных коммеморативных мероприятий, причем обращали внимание на характер и настроение празднований, а не только на их риторический фрейм. Таким образом, хотя и не претендуя на систематическое исследование со стороны «рецепции», мы пытаемся рассмотреть не только проекты в области памяти и «мемориальные разговоры», но и вызванные ими отклики (или отсутствие откликов) в более широкой публике, и тем самым — избежать смешения элитарных мемориальных проектов, в том числе не оставивших никаких следов, с народной коллективной памятью5. 5 Наш анализ основывается на обсуждении событий 1848 года в ежедневных газетах, культурных и политических еженедельниках, в специальной и научной периодике и книгах, вышедших в Венгрии, Румынии и Словакии, в том числе — на публикациях на венгерском языке в последних двух странах; на содержании речей, произнесенных на публичных коммеморативных мероприятиях; и на наблюдениях за памятными церемониями и ритуалами. Были изучены материалы ряда периодических изданий за 1998 год, выходящих: в Венгрии («Magyar Hirlap», «Magyar Nemzet», «Mai Nap», «Napi Magyarorszag», «Nepszabadsag» (ежедневные газеты); «Heti Vilaggazdasag», «Magyar Forum», «Beszelo», «Historia», «Kortars», «Kritika», «Rubikon», «Tiszataj», «Vigila» (еженедельники и ежемесячники)); в Румынии («Romania Libera», «Adevirul», «National», «Diminea^a», «Jurnalul National», «Evenimentul zilei», «Azi» (общерумынские ежедневные газеты); «§tirea», «Adevarul de Cluj», «Ziua de Nord- Vest», «Transilvania Jijrnal» (ежедневные газеты, выходящие в Клуже и Трансильвании); «Romania Маге», «Magazinul Is- toric», «22» и «Dilema» (еженедельники); «Romaniai Magyar Szo», «Hargita Nepe», «Szabadsag», «Szabad Ujsag», «Bihari Na- plo» (ежедневные газеты на венгерском языке, первая — общерумынская, остальные — региональные и местные); «Ег- dёlyi Naplo», «Brassoi Lapok», «Korunk», «Lato» (еженедельники и ежемесячники на венгерском языке)); в Словакии («Slovenska Republika», «Sme», «Narodna Obroda», «Pravda», «Ргаса», «OS», «Domino Efekt», «Slovenske pohl’ady», «His- РОДЖЕРС БРУБЕЙКЕР. ЭТНИЧНОСТЬ БЕЗ ГРУПП
<< | >>
Источник: Брубейкер Р.. Этничность без групп. 2012

Еще по теме 1848 в 1998: Коммеморативная политика в Венгрии, Румынии и Словакии:

  1. ЗАРУБЕЖНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ: ВЗГЛЯД ИЗ СЛОВАКИИ И РУМЫНИИ
  2. РУМЫНИЯ: ЧЕЙ 1848? КАКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ?
  3. СЛОВАКИЯ: НЕОТПРАЗДНОВАННОЕ СТОПЯТИДЕСЯТИЛЕТИЕ
  4. ЗАРУБЕЖНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ: ВЗГЛЯД ИЗ ВЕНГРИИ
  5. Вторая республика и конституция 1848 г.
  6. КОММЕМОРАЦИИ В ВЕНГРИИ И В СРЕДЕ ЗАГРАНИЧНЫХ ВЕНГЕРСКИХ МЕНЬШИНСТВ
  7. Румыно-немецкий фашистский союз. Война
  8. Планы хортистской Венгрии в отношении Подкарпатья
  9. Районы Западной Румынии
  10. "Независимые от СССР. Зависимые от Румынии?"