Глава IV Орнаментированные кабаньи клыки и их имитации в скифскую эпоху

  В археологической литературе такая категория вещей, как орнаментированные кабаньи клыки и их бронзовые имитации, традиционно рассматривается как специфика «савроматского» искусства. Резные клыки, а также предметы из бронзы, золота, рога и других материалов, повторяющие форму клыков (и, безусловно, являющиеся семантически тождественными подвескам- клыкам), имеют общие закономерности в художественном оформлении, и потому целесообразно рассматривать их как единую категорию предметов искусства (табл. 58—65; приложение к главе IV).
Орнаментированные клыки и их имитации представляют несомненный интерес как с точки зрения семантического исследования, так и с позиций стилистического анализа. Накопившийся за последние годы материал из памятников эпохи ранних кочевников с различных территорий требует обзора всей серии вещей с выяснением их происхождения и стилистических особенностей.
Клыки с зооморфными изображениями встречаются на обширных территориях скифского мира, включая Северное Причерноморье, Кавказ, Южную Сибирь, Алтай, Южное Приуралье и Нижнее Поволжье (табл. 58; 59).
Нижнее Поволжье, несмотря на незначительное количественное преобладание подобных украшений (здесь и далее номера даны по каталогу в приложении 2) по сравнению с другими указанными регионами, не может считаться исключительным центром распространения клыков-подвесок, так как известны целые серии аналогий: из Южного Приуралья и Западного Казахстана (табл. 61: I—14\ № 16—28), где абсолютное большинство находок— бронзовые имитации (№ 17—26) и только три костяных предмета (№ 28, 29) происходят из смежного региона— Южного Казахстана и граничащей с ним территории Киргизии; в Северном Причерноморье (№54—66; табл. 64: I—/2); в Кавказском регионе (№ 30—37; табл. 62: I—8), где эта категория представлена немногочисленными, но разнообразными находками: клык и две бронзовые имитации происходят из Чечено-Ингушетии (№34, 35, 31), известны бронзовая имитация из Северной Осетии (№32), клык из Абхазии (№30). бронзовая клыкообразная пластина из клада у станции Казбек на Северном Кавказе (№ 33), резной клык, найденный на Кубани и хранящийся в Эрмитаже (№ 36). Значительное число находок клыков вепря и их имитаций связано с восточными регионами, в частности с Сибирью и Центральной Азией (№ 38— 53): из памятников Тувы происходит несколько подобных предметов (№40— 42, 46), известны находки на Алтае (№ 38, 39, 43, 47—49), включая Приобье (№50—52), и бронзовые клыкообразные бляхи из Минусинской котловины,
хранящиеся в Минусинском музее [Киселев 1951, с. 249]. Предметы центральноазиатского происхождения из разных коллекций, близкие по форме и зооморфным изображениям декора, упомянутым выше, опубликованы А. Саль- мони [Salmony 1933, pi. XXXVIII: 8] и группой авторов в каталоге выставки в США, посвященной звериному стилю [Bunker, Chatwin, Farkas 1970] (№44, 45, 53).
Все перечисленные изделия из кабаньих клыков и повторяющие их форму в бронзе и других материалах предметы имеют размеры от 5,6 см до 23 см. Самый большой костяной псалий из могильника у с. Варна (№ 16, табл. 61: У) длиной приблизительно 23 см и бронзовый предмет такой же формы и почти одной с ним длины из Монголии (№ 44, табл. 63: 7) не превышают естественных размеров клыков кабана, достигающих 25 см у старых секачей. Несколько меньше натуральных размеров бывают бронзовые привески-имитации (№ 24, 35, 50 и др.).
Во всех случаях, когда клыки и имитирующие их бляхи-привески найдены в комплексах, они непосредственно связаны с конским снаряжением (№ I, 2, 16—24, 31, 38, 43, 47, 48) и, реже, с оружием — мечом или кинжалом (№ 3, 7, 11), а также с колчаном, где чаще всего бронзовая имитация клыка выступает в качестве колчанного крюка (№ 25, 26, 52, 53) и имеет несколько модифицированную форму.

Судя по конструкции предметов, расположению их в комплексах (вместе с уздечным набором) и количеству в уздечке (по одному), клыки служили налобными конскими украшениями (Grakov 1928, р. 34) и, реже, псалиями (№ 16, 43). В последнем случае изделие имеет не одно отверстие для подвешивания, а два— в средней части стержня (в единственном случае трехдырчатые псалии имеют близкую форму и оформлены головками кабана на одном конце [Кирюшин, Тишкин 1997, рис. 36: 3, 4)). Тем не менее можно с уверенностью говорить о том, что такая форма псалия в сочетании с характерной устойчивой схемой их зооморфного украшения (голова хищника на широком конце и длинноклювая птица на узком и некоторые вариации этого стереотипа, например, хищник и кабан) чрезвычайно типична для скифоидных кочевнических культур второй половины 1-го тыс. до н.э. Доказательством этому служит существование очень единообразной серии находок двудырчатых роговых псалиев (№ 66—74, табл. 65: I—9). Известна находка псалиев иного типа— трехдырчатых (алтайский могильник Карбан I, кург. 5), которые имеют зооморфное завершение в виде головы кабана лишь на одном конце. Их можно рассматривать как примыкающие к рассматриваемому кругу изделия, но все же относящиеся к иному типу. Нельзя не обратить внимания на идентичность способа оформления костяных роговых псалиев из памятников Алтая (могильники Талдура I, Боротал, Кок-су I, Аэродромный, коллекция П. Н. Фролова (теперь в собрании ГИМ), а также аналогичные им отдельные находки из Прикамья ананьинской эпохи (Аргыжское городище) и Кавказского региона (окрестности Кисловодска)). В 1994 г. в кург. 4 в могильнике Терновое-1 на Среднем Дону была найдена пара роговых двудырчатых псалиев с головками хищника и кабана на концах, очень близких к рассмотренной группе. Отличием среднедонской находки является вертикальное рифление внешней поверхности псалиев [Гуляев, Савченко, Мелешко 1995, с. 89—90; Гуляев. Савченко 1995, с. 99]. В этих предметах прослеживаются не только типологическое единство, но и стилистическая близость как внутри серии псалиев, так и при сопоставлении их с орнаментированными клыками и их имитациями, что по
зволяет включить эту группу изделий в исследование в качестве сравнительного материала. Двудырчатые псалии имеют форму, подражающую клыку или рогу, широкий конец которого оформлен головой кошачьего хищника (в Талдуре) или волкообразного длинномордого зверя с оскаленной пастью (в остальных случаях). Исключение составляют кисловодская находка, в которой на широком конце псалия изображена голова хищной птицы с загнутым клювом, наподобие бронзовой подвески из кург. I в могильнике Сынтас в Западном Казахстане (ср.: табл. 65: 7 и табл. 61: 9), и идентичный ему псалий из коллекции Фролова. Узкий конец предмета во всех случаях украшен головкой ушастой птицы с утрированно длинным клювом. Вся серия может быть отнесена ко времени с конца VI—V в. до н. э. Устойчивое сочетание композиционной схемы с клыкообразной формой предмета и его функциональным назначением (принадлежность к конскому убору или оружию) говорит о неслучайном характере художественного оформления этих деталей и какой-то особой их смысловой нагрузке, вероятно, семантически единой.
Еще два необычных предмета имеют совершенно аналогичное оформление — это ручки зеркал из Южного Приуралья, найденных в Соболевской волости (табл. 65: 10) и в кург. 3 в могильнике у с. Сара (табл. 65: 11). Диск зеркала вставлялся в паз рукояти, оформленный в виде пасти волка. Противоположный конец ручки украшен головой ушастой птицы с длинным клювом. Оформление псалиев и ручек зеркал отличается от подобных же композиций на большинстве орнаментированных клыков и их имитаций тем, что зооморфные изображения на них являются двусторонними и практически объемными, решенными скульптурно.
Все клыки сильно залощены и стерты, края отверстий сглажены, что свидетельствует об их длительном использовании. К сожалению, в большинстве случаев не прослежены достоверно способы крепления клыка-амулета и положение его в уздечном наборе. И. В. Фабрициус описала блюменфельдский клык (№ I) как расположенный между псалиями, выше удил, тупым концом вниз, то есть находившийся в положении рога [Фабрициус 1934, с. 12]. Однако наличие отверстия (или петли у бронзовых имитаций) для крепления клыка ремешком в широкой части предмета заставляет усомниться в возможности фиксации клыка острым концом вверх, во всяком случае, в абсолютности такого расположения этой детали оголовья. Изображение всадника на войлочном пазырыкском ковре (табл. 19: 5) зафиксировало положение клыковидного наносника в конской амуниции с вертикальным размещением в центре на- храпного ремня, широким концом вверх [Руденко 1953, табл. XCV].
Кроме уже перечисленных предметов клыковидной формы, существует ряд изделий, безусловно, передающих ту же конфигурацию и имеющих близкую композиционную схему художественного оформления, но выполнявших иные функции, и, соответственно, получивших свои особенности в декоративном решении. Например, форму клыка имеет золотая чрезвычайно декоративная ажурная пластина-оковка из Филипповского кургана в Оренбургской области, изобилующая орнаментацией (табл. 61: 12). Неясно назначение бронзового «наконечника» из Монголии, оформленного по той же схеме (табл. 63: 7), как и некоторых похожих предметов: из некрополя в Пантикапее (табл. 64: 11), из Чуйской долины (табл. 61: 13) и Казахстана (табл. 61: 14) (кат. №44, 64, 28, 29).
Классификация орнаментированных клыков скифского времени по композиционным признакам, а также по материалу и функциональному назначению
и сопоставление этих данных с ареалом подобных находок представляются особенно важными, так как в литературе исследования этой категории предметов весьма немногочисленны. Это небольшой обзор К. Ф. Смирновым известных ему находок из Нижнего Поволжья и Южного Приуралья [Смирнов 1964], специальная статья Э. В. Яковенко [Яковенко 1969] о клыках из Поднепровья, отдельные стилистические характеристики Б. Н. Гракова [Grakov 1928], а также неопубликованная работа И. В. Фабрициус, написанная в 1934 г. и посвященная скифо-сарматским орнаментированным клыкам [Фабрициус 1934]. Специальная работа посвящена Р. Гиршманом исследованию функций кабаньих клыков и их имитаций в конском уборе [Ghirshman 1977]. Исследователь пришел к выводу, что подвески в форме кабаньего клыка характерны для иранского мира и имеют сложную символику [Ghirshman 1977, р. 33].
В орнаментации резных клыков еще Б. Н. Граков отметил высокую степень стилизации и подчеркнул известную элегантность и утонченность в исполнении поволжских экземпляров [Grakov 1928, р. 39, 42]. Описывая блю- менфельдские клыки, Б. Н. Граков выделил как характерную особенность их декора «боязнь» мастера-резчика оставить незаполненное пространство, объясняя этим заполнение плоскости спиралями и квадратиками [Grakov 1928, р. 36]. Б.Н. Граков находил, что в некоторых случаях осознанность мотива приносится в жертву декоративности [Grakov 1928, р. 39], полагая при этом, что на блюменфельдских клыках намечается проявление некоторой монотонности деталей, варьирующих лишь в размещении [Grakov 1928, р. 42]. На этом основании исследователь сделал вывод об упадке стиля [Grakov 1928, р. 60]. Вывод этот представляется спорным, поскольку эволюция самого стиля в принципе не разработана и не прослежена. Б. Н. Граков сделал наблюдение, что чертой, свойственной только поволжским изображениям оскаленной пасти хищников, является изображение в ней языка (№ I, 3, 6, 9—И) [Grakov 1928, р. 42, 44].
Работа И. В. Фабрициус, к сожалению, так и не была опубликована. Несмотря на спорность некоторых тезисов в статье И. В. Фабрициус и ее формальную недоработанность, послужившие в свое время мотивацией для признания публикации нецелесообразной, и на то, что многие выводы и представления автора устарели и не могут быть приняты в настоящее время, работа содержит ряд интересных наблюдений, на которые необходимо сослаться. И. В. Фабрициус в качестве художественных особенностей клыков отмечала использование поверхности предмета и как орнаментального поля, и как формы для создания образа [Фабрициус 1934, с. 4]. Она обратила внимание на применение разных художественных приемов в украшении одного изделия: изображение почти скульптурно в передней части и имеет графическое решение в середине и на узком конце [Фабрициус 1934, с. 3]. Рассматривая особенности композиций на орнаментированных кабаньих клыках, И. В. Фабрициус пришла к заключению, что «мы можем представить себе процесс сла- ганпя композиции звериного стиля как суммирующий, интегральный, выполняемый с уверенной свободой применения деталей, элементов, подобный тому, как Аллах создал верблюда: по просьбе этого животного он дал ему шею лебедя, лапы льва, хвост коровы и т.д.» [Фабрициус 1934, с. 25]. Однако исследовательница подчеркнула чрезвычайно важное обстоятельство в создании сложных зооморфных композиций: «...никогда свобода слагания деталей не нарушает границ, установленных идеологическими требованиями» [Фабрициус 1934, с. 25]. И. В. Фабрициус считала, что «зубы, клыки, когти, клювы, рога
по своему содержанию и форме складываются в комплекс, органически входящий в содержание и оформление звериного стиля» [Фабрициус 1934, с. 3], и рассматривала поволжские клыки-амулеты как «классические образцы насыщенной скифской звериной орнаментации» [Фабрициус 1934, с. 22].
За исключением четырех поволжских клыков (№ I—3, 9) и псалия из Южного Приуралья (№ 16) (табл. 60: I—3, 9; табл. 61: I), имеющих изображения на двух сторонах, все прочие орнаментированные клыки украшены только с лицевой стороны. Изображения лицевой и оборотной сторон двусторонних изделий не идентичны между собой. Они представляют самостоятельные, хотя иногда и очень близкие композиции. Причем оборотная сторона указанных поволжских экземпляров отличается от внешней стороны большей простотой рисунка и менее тщательной проработкой.
Композиции изображений на клыках и их имитациях всегда подчинены форме предмета, встречаются нескольких видов и не зависят от материала изделия. В дальнейшем для удобства изложения материала можно выделить несколько разновидностей композиционного решения художественного оформления клыков и их варианты.
Разновидность I представляет собой достаточно свободно размещенное на поверхности клыка схематичное графическое зооморфное изображение. Подобные композиции представлены тремя вариантами: А — гравированное изображение стоящей фигуры вепря, выполненное на вырезанной из клыка кабана вытянутой бляхе клыкообразной формы из Аржана, которая является деталью уздечного набора и самым ранним экземпляром из серии подобных амулетов, датированным VIII в. до н. э. (№ 46; табл. 63: 9); Б — клык из могильника Кош-пей в Туве, имеющий сложную графическую орнаментацию в виде многофигурной зооморфной композиции, которая включает центральную фигуру лежащей лошади с вывернутым крупом и свободно расположенные на изобразительном поле рисунки хищной птицы в позе «клюющей», а также головы хищника и копытного животного (оленя?) (№42; табл. 63: 5); В— клык из Калиновского могильника (№7; табл. 60: 7), украшенный резным изображением протомы оленя, размещенным на всем поле широкой лицевой плоскости клыка. При этом ветвистые с изогнутыми отростками рога оленя развернуты в необычном для этого мотива ракурсе, подчиняясь требованию формы предмета. Самые близкие этому экземпляру по рисунку и композиционной схеме изображения оленя известны на бронзовой рукояти ножа из с. Бейского Минусинского округа, датируемого VI—V вв. до н. э. [Завитухина 1983, с. 61, 145, кат. 148], и на рукоятях бронзовых ножей, опубликованных среди минусинских бронз А. Салмони [Salmony 1933, pi. XXXVII: 4] и Н. А. Членовой [Членова 1962, табл. V: И, 12, 13]. Иконографическим прототипом такого композиционного решения может считаться схема изображения оленя, зафиксированная уже в карасукское время, например, на оленном камне из Монголии [Новгородова 1989, с. 205; рис. на с. 179]. Тиражирование этой схемы и прослеживается на бронзовых ножах из Минусинской котловины (табл. 6: 7—9) и Тувы (табл. 6: 6). Интересно, что подобная схема редуцированного изображения в виде протомы оленя с развернутым вертикально рогом и поджатой передней ногой встречается и в западном регионе распространения звериного стиля — в Прикубанье, где она продемонстрирована на бронзовом щитке псалия из ст. Елизаветинской (табл. 6: 5). При этом рубчатый орнамент на шее оленя на кубанском псалии перекликается с подобным мотивом калиновского изображения. Еще одна аналогия представлена пла

стинчатой золотой оковкой сосуда из Филипповского кургана (табл. 6: 2). В свойственном этому памятнику орнаментально-декоративном стиле исполнен тот же мотив протомы оленя с вертикально развернутыми рогами. Аналогия улавливается в данном случае не только в мотиве, но и в самой форме предмета, поскольку золотая пластина из Филипповки имеет клыковидную форму. Разновидность II — изображение целой фигуры хищника в позе «припавшего к земле», вписанной в форму клыка. Клык из Абхазии (№30, табл. 62: I) — единственный экземпляр, на котором представлена такого рода композиция. Голова животного на клыке из Абхазии помещена на широком конце. Вытянутое острое ухо с треугольным углублением в центральной части как будто должно бы было принадлежать волку, но конфигурация головы, явно недостаточно вытянутая для того, чтобы считать ее волчьей, позволяет видеть в животном недифференцированного хищника, как в большинстве изображений из Нижнего Поволжья (№ I—5, 9, 11, 14, 15; табл. 60), в отличие от Приуралья, где хищник изображался почти всегда в виде волка (№ 16—20, 22, 23, табл. 61).
Контур щеки и нижней челюсти, насыщенность рисунка дополнительными элементами (в виде отдельных частей других существ и различных волют), превращающими композицию в изобразительную головоломку, ставит абхазский экземпляр в один ряд с клыками из Новопривольного (№8—10), из Блюменфельда (№ I—3) и Заханаты (№ 11) (табл. 60: 8—10, I—3, 11). Поза «припавшего к земле» хищника широко распространена в изображениях на предметах искусства скифского мира (волк на рукоятке нагайки из Абрамовки [Grakov 1928, р. 35, fig. 18] (табл. 33: 9); хищники на жертвеннике из урочища Курайли [Кадырбаев 1977, с. 209, рис. 8] (табл. 41: 20); хищники на гривнах Ставропольского клада (табл. 66: 2—4\ 31: /, 2), минусинские бронзы [Завитухина 1983, с. 160—163]. Некоторые из этих изображений имеют уже отмеченные особенности: волютообразные завитки на бедре или плече животного, вертикальные или косые параллельные линии на туловище, передающие либо шерстный покров, либо анатомические особенности строения тела хищника. Естественные пропорции тела хищника на клыке из Абхазии нарушены: голова утрированно увеличена по сравнению с поджарым туловищем и слабыми лапами. Хвост заканчивается головой хищной птицы. На плече также помещается голова хищной птицы с выделенной восковицей и клювом, переходящим в волюту. Птичья голова расположена таким образом, что может читаться и как рудимент крыла.
Наличие дополнительных зооморфных мотивов и их элементов в изображении основной фигуры — характерная черта, служащая определенным хронологическим индикатором, поскольку распространяется она, вероятно, лишь в конце VI в. и особенно присуща звериному стилю V в. до н. э. (Опишлянка, курган Кулаковского и т. д.).
Абхазский клык важен как, по существу, единственный экземпляр, происходящий из комплекса, который можно достаточно уверенно датировать по аттической чернофигурной амфоре, изготовленной в конце третьей четверти VI в. до н. э. [Шамба 1983, с. 35].
Разновидность III, в которой художественно оформлен только широкий конец предмета, имеет несколько вариантов. Вариант А: широкому концу клыка придан облик головы хищника с оскаленной пастью (№58—59 — в Поднепровье; №2, 9— в Поволжье; № 17—21, 23— в Южном Приуралье; № 28, 29 — в Южном Казахстане и в Киргизии; № 43, 48, 51 — на псалии из

Южной Сибири; № 36 — в Прикубанье). За исключением фриденбергского, бережновского, кубанского, чуйского и алмаатинского экземпляров (№ 15, 14, 36, 28, 29), все «клыки» с композициями такого типа завершаются головой, несомненно, волчьего хищника с вытянутой мордой и заостренным ухом.
Вариант Б: широкий конец клыкообразной бронзовой подвески-налобника из Мечет-Сая (№ 21; табл. 61: 6) завершен головкой козла, повернутой мордой к узкому концу бляхи. Такое направление звериной морды наблюдается еще только в одном случае — на предмете из Южного Казахстана (№ 29; табл. 61: 14).
Вариант В: представлен на нескольких бронзовых клыкообразных пластинах со станции Казбек и на других аналогичных кавказских подвесках (№ 33; табл. 62: 6), украшенных рельефными орнаментальными мотивами в виде волют, которые размещены только на широком конце предмета, оставляя гладкой остальную поверхность пластины. Эти волюты представляют, вероятно, трансформацию зооморфных изображений, непонятых или утративших свое значение.
Композиционная разновидность IV (оформление клыка в виде головы длинноклювой птицы с ухом) встречается в двух вариантах: А — схематично переданный мотив длинноклювой ушастой птицы на костяной клыковидной подвеске от конского убора из района Бийска (№49; табл. 63: 72); на бронзовой имитации из Степановского клада близ г. Томска (№ 50; табл. 63: 13)\ на роговой (?) подвеске из алтайского могильника «Юбилейный» (№ 39; табл. 63: 2) и на предметах из Тувы [Грач 1980, с. 207, рис. 69] (№41, табл. 63: 4); на клыке из Самарской области (№ 13; табл. 60: 13). Вариант Б— демонстрируют клыки из Гуляй-города (№65; табл. 64: 72) и из некрополя в Пантикапее (№64; табл. 64: 7 7). Он представляет собой сочетание изображения длинноклювой птицы на узком конце с геометрическим орнаментом на широком конце, на боспорском клыке трансформированным в растительный орнамент, в чем, видимо, следует усматривать влияние античной культуры.
К этим образцам примыкает клык из Роменской группы, декорировка которого отличается нестандартной комбинацией изображения свернувшегося хищника на широком конце и длинноклювой птицы на узком (№ 57, табл. 64: 4). Такое сочетание мотивов, исполненных в разном масштабе, создает ощущение орнаментального оформления широкой части подвески. Даже чисто визуального впечатления оказывается достаточно, чтобы заметить, что оформление клыков-подвесок в виде крупномасштабной стилизованной головы длинноклювого грифона свойственно в основном восточным регионам Тувы и Алтая и встречается лишь однажды в памятниках Нижнего Поволжья, а сочетание того же образа с обильной и разнообразной орнаментацией на широком конце изделия присуще в основном памятникам Северного Причерноморья.
Бляха в форме клыка из Степановского клада (№ 50) (М. Ф. Косарев полагает, что это коготь медведя [Косарев 1984, с. 185], но размеры предмета и схема изображений, не встречающаяся на привесках-«когтях», дают возможность все же рассматривать его как имитацию клыка кабана) имеет на узком конце уже описанный вариант изображения длинноклювой птицы, а на широком конце— рисунок, представляющий трансформацию зооморфного мотива в орнаментальный с утратой изобразительности. Этот предмет представляет собой промежуточный вариант между разновидностями IV и V.
В композиционной разновидности V зооморфное оформление имеют и узкий и широкий концы подвески-клыка. Вариант А — сочетание двух птичьих голов — длинноклювой и орлиного типа. Обе головы с круглым глазом, круглой выпуклой щекой и ухом. У длинноклювой птицы четко выделена воско-
вица (№24, табл. 61: 9). Аналогичное оформление имеют почти идентичные клыковидные двудырчатые псалии из Алтайского и Кавказского регионов (№ 72, 73; табл. 65: 7, 8).
Совершенно такие же изображения мотива головы длинноклювой птицы с ухом известны на минусинских вещах, связанных с конским убором (например, бронзовый псалий, пронизь, предметы неизвестного назначения) [Завитухина 1983, с. 168, 169, кат. № 216, 218, 221].
Наиболее распространенной композиционной схемой изображений на клыках и их имитациях является вариант Б разновидности V: сочетание головы оскалившегося хищника на широком конце и длинноклювой птицы, часто зубастой и, как правило, имеющей ухо (№ I, 3—6, 11, 25, 26, 31, 32, 34, 35, 38, 40, 44, 52, 60—62, 66—71, 74—76). Причем особенно устойчива корреляция композиционной схемы, зооморфных мотивов и формы предмета в группе двудырчатых псалиев (табл. 65).
В некоторых случаях, например на одном из блюменфельдских клыков (№ 3), мотив длинноклювой птицы чрезвычайно стилизован и лишь угадывается, превращаясь практически в орнаментальный мотив. То же относится к уже рассмотренной имитации клыка из Степановского клада, где орнаментальной трансформации подвергся мотив на широком конце предмета.
На клыке из могильника Заханата (№ 11; табл. 60: 11) в центральной части предмета изображена фигура какого-то стоящего животного, судя по лапам — хищника. Определить его в данном случае невозможно из-за повреждения рисунка средней части клыка.
В художественном оформлении клыковидных предметов наблюдается известная вариативность и свобода, несмотря на существование определенных стереотипов и устойчивых комбинаций зооморфных мотивов, орнаментальных элементов и композиционных схем. Так, сочетание головы длинноклювой ушастой птицы с рядом зубов и круглым глазом на узком конце клыка с образом хищника на широком конце встречается и в другом варианте (вариант В), который отличается тем, что на широком конце предмета изображена не голова, а целая фигура зверя. Например, на резном клыке из Роменской группы курганов широкий конец клыка украшен фигурой свернувшегося хищника с птичьей головой на плече (рудимент крыла'?) и мордой, заканчивающейся волютообразным завитком.
К композиционной разновидности V варианта В можно отнести большой клык из Новопривольного (№ 8, табл. 60: 8), на широком конце которого помещено изображение стоящего кабана. Центральная часть этого клыка украшена резным рельефным рисунком фигуры оленя с вывернутым туловищем (табл. 7: I). Плечо оленя подчеркнуто головой сайги, а рога завершаются птичьими головами. Поза оленя не совсем обычна, но находит полную иконографическую аналогию в бронзовой ажурной бляхе из Урус-Мартана (Чечено- Ингушетия) с той лишь разницей, что плечо оленя на бляхе с Северного Кавказа подчеркнуто птичьей головой, а рога оленя не имеют завершения в виде птичьих головок [Смирнов 1964, с. 372, рис. 81:5] (табл. 7: 2). Более отдаленное, но все же очевидное сходство наблюдается в фигуре оленя с причудливо вывернутым туловищем на золотой пластине-оковке из Филипповского кургана (табл. 7: 4). В данном случае при совпадении позы животного и отдельных декоративных деталей (орнаментально-графическая проработка шерсти под шеей) различаются пропорциональные соотношения и трактовка рогов животного. Нельзя не обратить внимания на то обстоятельство, что изображе
ние оленя на средней части большого клыка из Новопривольного перекликается с несколькими художественными изделиями из Приднепровья и с Северного Кавказа (табл. 7: 2, 3, 5, 6), отличительными особенностями которых являются симметрично развернутые широкие ветвистые рога, длинная шея, акцентированная в некоторых случаях вертикальными линиями; изящная, вытянутая в одну линию с шеей голова; плечо, подчеркнутое изображением грифоньей головы. В этой серии оленьих образов, по-видимому, проявляются черты художественной традиции кавказского происхождения.
Вероятно, художественное оформление клыков связано нногда с попыткой отождествления предмета с фигурой животного. Адекватно этому широкая часть клыка превращалась в голову зверя, а на поверхности клыка появлялись членения, маркирующие, соответственно, место плеча или бедра (№ I, 2, 6, 8, 9, 61) дополнительными зооморфными изображениями. He лишено оснований, на мой взгляд, предположение И. В. Фабрициус, полагавшей, что на других изделиях дополнительные мотивы на уровне лопатки связаны с невозможностью вынести изображения лап за контуры предмета и в целом композиция на клыках может рассматриваться как фигура «фантастического» зверя [Фабрициус, с. 8]. Однако эта особенность характерна в основном для находок из Нижнего Поволжья.
Другой вариант (Г) решения композиционной схемы, предполагающей зооморфное оформление обоих концов клыка (разновидность V), представляет сочетание головы хищника с головой кабана. Таких изделий известно три: широкий клык из Новопривольного (№ 10, табл. 60: 10), клык из 3-го Талаев- ского кургана в Крыму (№ 54, табл. 64: I) и поврежденный клык, найденный на городище Глубокая Пристань в Ольвии [Буйских, Островерхое 1994, с. 36] (№ 56, табл. 64: 3), у которого утрачен широкий конец, а также хранящийся в частной коллекции клык из окрестностей Керчи [Туровский 2004, с. 246, рис. Г. У]. На клыке из Новопривольного кабанья голова, завершающая узкий конец клыка, сочетается с головой оскалившегося кошачьего хищника (или медведя?), во всяком случае, хищника, имеющего небольшое круглое ухо и короткую морду. На керченском и талаевском клыках узкий конец оформлен в виде головы кабана, а широкий завершается волчьей головой с острым прижатым ухом и оскаленной пастью. Талаевский клык имеет некоторые конструктивные особенности, выделяющие его из всех прочих экземпляров: он очень миниатюрный, и, вероятно, самая широкая часть, имеющая естественную полость внутри и сохраненная во всех других случаях, здесь удалена, поэтому отверстие для подвешивания в широкой части предмета сквозное, в то время как в других подобных изделиях оно размещается только на оборотной стороне (№ 1—3, 8—11, 14, 30, 36, 58, 59 и т. д.).
Голова вепря — довольно часто встречающийся мотив в искусстве звериного стиля эпохи ранних кочевников (табл. 9: У—12). Его изображения на уздечных бляхах Скифии и ее периферии известны в V в. до н. э. («Семь братьев», Таманский п-ов, дельта р. Кубани; Нимфей [Borovka 1928., pi. 17, D, С, E]; Частые курганы, Роменский уезд [Либеров 1976, с. 101, рис. 3: 11—У2]; ст. Елизаветовская на Нижнем Дону). Сдвоенные головки вепря в зеркальносимметричной композиции представлены на уздечных бляхах из Нижнего Поволжья (Астраханская область, могильник Кривая Лука VIII). Ta же композиционная схема применена на золотой пластине-накладке из кургана Бабы в Приднепровье [Артамонов 1966, рис. 71]. Изображения головы кабана в скифском мире встречаются и в художественных изделиях, выполненных из дру

гих материалов, например, костяной наконечник из Блюменфельда оформлен в виде головки вепря. Особенно близко к новопривольнинскому варианту изображение головы кабана на бляхе из Роменской группы.
Кабан— животное, изображение которого следует отметить как мотив, неоднократно встречающийся в оформлении клыков-подвесок, кроме двух указанных вещей, он присутствует на бляхе из Аржана (№ 46) в виде стоящей фигуры и, также в виде целой фигуры, на широком конце большого клыка из Новопривольного (№ 8). Последнее изображение непосредственно ассоциируется с фигурками вепрей на рукоятках кинжалов из Аржана [Грязнов 1980, с. 22, рис. 11: 3—4] и минусинских бронзах [Завитухина 1983, с. 116, рис. 50, 51; с. 117, рис. 53—54], датированных VII—VI вв. до н. э. [Завитухина 1983, с. 42, 43].
На одной из бронзовых уздечных клыкообразных пронизей (№ 22) представлен вариант Д разновидности V — рядом с волчьей оскаленной мордой помещена голова козла или антилопы (дзерена?). Композиция составлена таким образом, что рог козла совпадает с формой предмета, являясь ее узкой заостренной частью. Сочетание головы копытного (козла) с волчьей, причем и скомпонованное похожим образом, известно в Никольском могильнике (кург. 15) в Нижнем Поволжье, датированном второй половиной V в. до н. э. [Засецкая с. 99, рис. 10: 2], на рукоятке костяной ложечки (табл. 46: 11). Вероятно, более отдаленной аналогией этой композиции можно считать сцену нападения волка на козла на золотом предмете из Сибирской коллекции Петра I [Руденко 1962, с. 28, рис. 27; табл. VII: 5, 6].
Композиционную разновидность VI представляет один из блюменфельд- ских клыков, имеющих двустороннее изображение (№ 2; табл. 60: 2). Этот экземпляр дает единственную среди рассматриваемой группы вещей композицию, состоящую из изображений двух хищников, один из которых заглатывает другого.
Наконец, еще один необычный вид композиции (разновидность VII) на поднепровском клыке (№ 55; табл. 64: 2), на широком конце которого поме- щены три звериные головы в фас, и одна такая же головка завершает узкий конец изделия. Таким же образом показана голова животного в фас в средней части узкого клыка из Новопривольного (№ 9; табл. 60: 9) и на золотых бляшках из 2-го Покровского кургана [Ростовцев 1918, табл. VI: 2]. Однозначное определение изображенных животных как медведей [Яковенко 1969, с. 202, 203] представляется слишком конкретным, так как изображения достаточно условны и схематичны, что не позволяет, на мой взгляд, точно определить вид животного. Поскольку подобные изображения звериных голов в фас, датированные первой половиной V в. до н. э., встречаются и на правобережье По- днепровья [Петренко 1964, с. 165, табл. 29: 6; Бобринский 1905, с. 20, рис. 50], вряд ли есть достаточные основания прямо связывать их с ананьинской культурой, как предположила Э. В. Яковенко [Яковенко 1969, с. 206]. В скифском мире среди зооморфных изображений довольно широко распространены образы хищников в фас (не всегда дифференцированные) (табл. 39: I—14).
Кроме зооморфных мотивов, которые определенно ассоциируются с тем или иным видом животных, на клыках присутствуют изображения, представляющие образы синкретические, не всегда поддающиеся конкретизации и несущие в себе, вероятно, идею хищника вообще [Переводчикова 1986, с. 11]. Оскаленные морды на клыках и их имитациях из Блюменфельда, Новопривольного, Заханаты, Туэкты, на широком конце клыка из Варны и других изделиях (№ I—5, 9, 11, 14, 16, 30, 36, 38, 40, 48, 51—53, 60—62) представляют
такие образы хищников, которые не могут быть соотнесены с конкретным видом хищника и не дают оснований для таких попыток. Широкий конец клыка из Варны заканчивается головой хищника с короткой мордой и круглым ухом; при этом изображено и тело животного, непропорционально маленькое по сравнению с головой и являющееся явно рудиментарной частью изображения (табл. 61: I). Узкий конец предмета завершается головой волчьего типа, однако ухо показано округлым, в отличие от стандартного способа передачи этой детали для волчьих изображений. По-видимому, здесь мы имеем дело с образом хищника вообще, облик которого не соотносится полностью ни с одним видом животного и потому наделен чертами разных зверей.
Наконец, следует отметить наличие геометрических орнаментальных мотивов, часто сочетающихся с изобразительными элементами и составляющих с последними единую композицию. Среди используемых приемов орнаментального рисунка можно выделить точечный орнамент, часто образующий пунктирную линию (№ I—3, 31), ряды рельефных кружков (№ I, 3—5, 11— 13, 31, 34, 37, 42, 48, 57. 61), зигзаг (№ I, 2, 9, 28, 34, 35, 37, 43, 45), фестончатый орнамент (№ 9), крестики (№ 9), треугольники (№ 9, 28, 32, 37), шевронный орнамент (№ I), многообразные сочетания параллельных линий разного направления, в том числе образующих «рубчатый» орнамент (№ I, 3, I—10, 31, 32, 34, 35, 42, 55, 59, 64, 65), разнообразные волюты (№ I—11, 13, 14, 26, 27, 30, 31, 33, 35, 36, 38, 42, 44, 49—51, 57—59, 66, 70—73, 75, 76), чешуйчатый орнамент (№ 47), пальметки (№ 9, 14, 57), косую «сеточку» (№ 59), ромбы (№ 65), ломаную уступчатую линию (№ 8) и т. д. В единственном случае фиксируется лиственный орнамент (№ 64) на клыке из Пантикапея предположительно поздней даты (конец I—начало II в. н. э. [Кунина 1980, с. 82, № 348, Художественное ремесло эпохи Римской империи...]). Как уже отмечалось выше, появление растительного орнамента в декоре орнаментированных резных клыков нужно связывать, по-видимому, с влиянием античной культуры. Геометрическими элементами в большей степени насыщены группы кавказских (№31—35, 37) и поволжских вещей (№ I—3, 8—10, 12, 13). Этой же особенностью отличаются некоторые клыки из Северного Причерноморья (№ 55, 58, 59,64, 65). Из Южно-Уральского региона только золотая пластина из Филипповского кургана отличается обильной и сложной орнаментацией.
Бестиарий, нашедший воплощение на всех изделиях, при явном преобладании мотива хищника (особенно волка) и длинноклювой птицы (почти всегда с ухом и часто с рядом зубов) включает, по существу, почти все зооморфные образы, характерные для скифо-сибирского звериного стиля вообще и служащие своеобразным зооморфным кодом, передающим определенное содержание, адекватное мировоззрению создателей этих изделий. Пять раз встречается мотив кабана (№8, 10, 46, 54, 56), три— оленя (№7, 8, 27), один — козла (№ 21); один раз встречается антилопа в качестве самостоятельного мотива (№ 22) и в двух случаях голова сайги выступает как дополнительное изображение (№ 8, 9). Трижды фиксируется использование образа орлиноподобной хищной птицы как самостоятельного мотива (№ 24, 72, 73); 20 раз — хищника, вид которого невозможно определить (№ I—5, 9, 11, 14, 16, 30, 36, 38, 40, 48, 51—53, 60—62); 3 — кошачьего хищника (№ 10, 47, 66), 27 — волка (№6, 16—20, 22, 23, 31, 32, 34, 35, 43, 44, 54, 58—62, 67—71, 74—75), 41 — длинноклювой птицы (№ I, 3—6, 8, 11—13, 24, 31, 32, 34, 35, 38—41, 44, 49, 50, 52—53, 57, 60—76), 14 — птичьей головки как дополнительного мотива на носу, плече, щеке, рогах, хвосте и т. д. (№ I, 3, 5, 6, 8, 9, 11, 16, 30,
42, 57, 58, 60, 76); 2— головы копытного (№ 8, 42); 3 — головы хищника в фас (№ 9, 36, 55); в одном случае (№ 11) из-за плохой сохранности изображения совсем невозможно определить вид животного в средней части клыка.
Тем не менее представляется неслучайной стабильная корреляция формы, материала, декора и назначения предмета. Клык кабана, служащий первичным материалом для выполнения вещей подобного назначения, определил форму изделий, типологически более поздних, выполняющих ту же роль, но сделанных из других материалов. Вероятно, уздечные детали из клыков кабана ассоциировались с образом кабана, осуществлявшим сложную функцию, и носили апотропеический характер. Использованный в оформлении уздечных деталей и привесок к оружию бестиарий, включающий и кабана, чрезвычайно архаичен и восходит к самым ранним этапам человеческой культуры, связанным с тотемистическими представлениями и родовыми отношениями. Подобная живучесть образов закономерна и была уже подмечена В. М. Массоном, высказавшим мысль, что «изображения животных на расписной керамике ранних земледельцев отражают идеологические представления более раннего этапа, чем развитое земледельческо-скотоводческое хозяйство. Их объяснение легко можно найти, если обратиться к тотемизму, распространенному у охотничьих племен» [Массон 1964, с. 358]. Еще на этой, самой ранней, стадии формирования человеческого сознания, мировоззрения и соответственного образного мира зооморфные образы приобрели наполненность диалектическим содержанием сложных функций, связанных с защитой и нападением, с представлениями о жизни и смерти и о переходе из одного мира в другой. Практически для всех архаических культур на определенных стадиях характерен один и тот же набор мотивов: хищники, копытные, хищные птицы и т. д. В различных географических условиях они приобретают часто локальные черты фауны, характерной для конкретного региона. Набор этих зооморфных мотивов в процессе развития культуры пополняется и приобретает с изменением идеологии новое содержание. То есть при сохранении внешнего облика образ, по существу, меняется, сохраняя при этом и глубинное прежнее значение и становясь многослойным. Таким образом, мы имеем дело со своеобразной изобразительной контаминацией. Следует согласиться с И. В. Фабрициус, полагавшей, что изображения зверей — явление стадиальное [Фабрициус 1934, с. 21], и видевшей в них «своего рода зооморфное иероглифическое письмо» [Фабрициус 1934, с. 25].
Апотропеическое назначение и связь с тотемизмом и фетишизмом усматривала в орнаментированных клыках еще И. В. Фабрициус [Фабрициус 1934, с. I], считая основным в этих апотропеях охранение от опасности со стороны животного и использование в этих целях «животных же органов нападения и защиты» [Фабрициус 1934, с. I]. Вероятно, нужно рассматривать эту охранительную функцию более широко: обереги скорее всего призваны были защищать от любой опасности. Именно для тотемистической стадии характерно слияние функции защиты с образом прародителя, с которым, в свою очередь, связана идея плодородия и возрождения.
He случайно именно звериные зубы, клыки, рога, когти и т. д. начиная с палеолита используются в качестве амулетов. Особое место среди них занимают кабаньи клыки, о чем также имеются древнейшие свидетельства. Кабан у многих индоевропейских народов был сакральным символом, часто олицетворяя прародителя, и связывался с идеей плодородия и воинственности. Например, известны боевые шлемы с кабаньими клыками, щиты и боевые знач
ки с изображениями вепря, служившими символом воинственности у других германцев, для которых культовая значимость кабана приравнивается к значимости волка [Гамкрелидзе, Иванов 1984, с. 516]. Шлем из кожи с клыками кабана описывается у Гомера в Илиаде [Гомер 1982, X, 262—264]. Шлем первой четверти V в. до н. э. из Вульчи украшен изображением кабана [Бори- сковская 1986, с. 144, рис. 4, с. I]. Этимология названия вепря у многих народов древности связана с представлениями об этом животном как о производителе [Гамкрелидзе, Иванов 1984, с. 515]. Вепрь считался тотемным животным германцев, а древнеисландское архаичное название кабана совпадает со значением «князь», а также «бог» [Гамкрелидзе, Иванов 1984, с. 516]. И. В. Фабрициус привела устное указание С. В. Иванова (Музей антропологии и этнографии АН СССР) на то, что в Сибири у кетов и алтайцев рога и заостренные кости использовали для развязывания ременных узлов и, приравнивая рога к клыкам, сделала вывод, что последние могли использоваться в конской сбруе с подобной целью [Фабрициус 1934, с. 4]. И. В. Фабрициус отметила возможное взаимозамещение клыков и рогов и в апотропеической роли [Фабрициус 1934, с. 2]. Действительно, известны псалии-рога в Уйгараке VII—VI вв. до н. э. [Вишневская 1973, с. 147, табл. XV, 7, 8] и орнаментированные псалии-рога во 2-м Крепинском могильнике в Подонье IV—III вв. до н. э. [Максименко 1983, с. 187, рис. 33: 2]. Многочисленны и псалии из оленьего рога [Littauer, Crouwell 1979, р. 50]. Уже в доскифское время широко распространены амулеты из клыков кабана, особенно часто связанные с конским снаряжением и оружием. Многочисленные кабаньи клыки, а также их имитации, служившие подвесками и псалиями в конском уборе, получают особенно широкое распространение в скифскую эпоху в кочевнической среде на огромной территории от Монголии до Малой Азии. Они найдены в Аржане [Грязнов 1980, с. 41, рис. 27: 6, 7, 9, 10; с. 38, рис. 24; с. 27, рис. 14: 5]; на Алтае [Киселев 1984, с. 295—296, 328, 290; Завитухина 1961, с. 104, рис. 6: 6; Кубарев 1987, с. 35, 64, 83, рис. 29: 2, 5—7; с. 273, табл. LXXII: 10, 11; Сорокин 1967, с. 230, рис. 21: 6—8; Руденко 1960, табл. XVII, CX, IX, X, XX], а также на Кавказе [Виноградов 1974, с. 337, рис. 21; Мартиросян 1961, с. 124, рис. 55; Ходжаш, Трухтанова, Оганесян 1979, с. 105, рис. 13], в Малой Азии [Есаян, Погребова 1985, с. 100, табл. XVIII: 6, 7], в Персеполе [Schmidt 1939, р. 367, fig. 47: 5], Зивийе [Ghirshman 1977, р. 29], в Средней Азии [Яблонский 1987, с. 125]. Исследователи отмечают, что в собственно скифских памятниках псалии в виде кабаньих клыков встречаются довольно редко [Ильинская 1975, с. 108; Есаян, Погребова 1985, с. 101; Мурзин 1984, с. 15]. Ю. В. Болтрик и Е. Е. Фиалко выделяют один конский набор из кургана Огуз— без седла, но с уздечкой, украшенной клыками и костяными подвесками как «культовый» [Болтрик, Фиалко 1987, с. 25].
В кург. 8 могильника Кызыл-Джар I на Алтае обнаружен бронзовый чекан, к портупейному ремню которого была прикреплена деревянная имитация кабаньего клыка [Суразаков 1987, с. 58]. Известны подобные предметы и в материалах В. Д. Кубарева [Кубарев 1984, с. 68]. А. С. Суразаков отметил, что «миниатюрные, специально изготовленные для погребения чеканы, как и кинжалы, связаны с повторяющимися образами птицы и кабана» [Суразаков 1987, с. 58].
Р. Гиршман считал детали конского снаряжения из кабаньих клыков и подражающие их форме предметы свойственными иранскому миру и предполагал сложную семантическую нагрузку этих предметов [Ghirshman 1977,

p. 33], отметив изготовление имитаций из дорогих материалов (бронзы, полудрагоценных камней и золота) и связав это со сложной символикой              '
[Ghirshman 1977, р. 33].              ;
Подчиняя интерпретацию конского убора символическому смыслу такого              J
персонажа, как кабан, Р. Гиршман связал его с божеством иранцев Веретраг-              j
ной, одной из инкарнаций которого является вепрь. Веретрагна мыслился божеством Победы и воинства, а его облик гарантировал победу в битве, поэтому логичной представляется связь этого образа с оружием и конским убором [Ghirshman 1977, р. 33, 34]. Однако к такой однозначной трактовке семантики кабаньих клыков следует, видимо, отнестись с осторожностью, так как она оставляет без объяснения присутствие других зооморфных образов, которые не могут быть непосредственно связаны с Веретрагной, и их сочетаний на клыках и имитациях. He объясняется при такой трактовке и предпочтение в              i
изобразительной традиции одной из инкарнаций Веретрагны — кабана.              ,
Тем не менее такая интерпретация, несомненно, более убедительна, чем              ;
утверждение Э. В. Яковенко о том, что «в более позднее время клыки-амулеты теряют свои магические свойства и превращаются в обычные украшения» [Яковенко 1969, с. 200].
Существует и другая интерпретация изображений на орнаментированных клыках и имитациях, предложенная С. С. Бессоновой. С. С. Бессонова видит в этих зооморфных мотивах образ собаки-птицы, Сенмурва [Бессонова 1977, с. 15, 16], относящийся к древней иранской мифологии [Тревер 1937]. Правда, в истории мифического образа Сенмурва и самого термина очень много неясностей и, к сожалению, исследование К. В. Тревер не позволяет безоговорочно связать с образом собаки-птицы ранние изображения скифского времени, как считает С. С. Бессонова, и выделить определенный иконографический тип, как это убедительно сделано для сасанидских и более поздних изображений. Анализ самых ранних упоминаний Сенмурва в Яштах показывает отсутствие описания его внешнего облика [Тревер 1937, с. 10J. Отчетливо устанавливается только его связь с космогоническими представлениями, древом жизни и идеей плодородия и глобальной благодати [Тревер 1937, с. 10—14]. Этот мифический образ в самых ранних письменных традициях фигурирует как птица без указания на его полиморфность. В более поздних текстах, как показала К. В. Тревер, появляются упоминания о наличии зубов, как у собаки, и о других чертах, свойственных, без сомнения, полиморфному существу. Указания на особенности этого мифического существа чрезвычайно противоречивы [Тревер 1937, с. 14—17]. На основании анализа текстов К. В. Тревер отметила двойственность восприятия Сэна: как существа «о трех естествах» — космогонический образ, выражающий связь между верхним, средним и нижним небом, и как полиморфного создания, в котором сочетаются черты собаки, птицы и нрав мускусного животного [Тревер 1937, с. 16]. Несмотря на заманчивость подобного прочтения образов, как будто бы базирующегося на текстах Авесты и пехлевийских источниках, приходится признать, что трактовка содержания и образного строя древнего искусства— предмет, более чем сложный и потому требующий большой осторожности в выводах. А. А. Иерусалимская в статье, посвященной персидским шелковым тканям с «сенмурвами» [Иерусалимская 1995, с. 67—68], сославшись на исследование Х.-П. Шмидта [Shmidt Н.-Р. р. I—85 ], которое разрушило лингвистическое основание для этимологизации имени «Сенмурв» как «собаки-птицы», указала на ошибочность переводов текстов, служивших подтверждением смешанности природы Сенмурва.

Таким образом, исчезла база для возможности трактовки Сенмурва как полиморфного существа и, соответственно, для идентификации чудовища с птичьим хвостом как сенмурва.
Перенесение С. С. Бессоновой такой трактовки на прочтение композиции с зооморфными образами орнаментированных кабаньих клыков скифского времени тем самым безоговорочно опровергается. Оно не является корректным еще и потому, что присутствие изображения хищника (далеко не всегда волкообразного) и птицы на одном предмете еще не дает основания для отождествления их с единым мифическим образом. При такой интерпретации де- корировки клыков остается без объяснения присутствие других зооморфных изображений (кошачьего хищника, кабана, оленя, птицы другого вида и др.) и геометрической орнаментики на этой категории вещей.
Кроме того, несомненная взаимозаменяемость изображения волчьей головы (на большинстве приуральских имитаций клыков) и головы короткомордого хищника (кошачьего или синкретического) подтверждает доводы Е. В. Пе- реводчиковой о том, что различие между хищниками разных семейств в зверином стиле скифской эпохи «могло быть несущественным и не отражалось особыми признаками в произведениях искусства» [Переводчикова 1986, с. 11], и свидетельствует не в пользу интерпретации изображений, предложенной С. С. Бессоновой. Е. В. Переводчикова допускает возможность существования «понятия хищника вообще, которая считалась достаточно важной и потому достойной материализации» [Переводчикова 1986, с. 11].
Учитывая набор зооморфных образов, воплощенных на известных нам кабаньих клыках и их имитациях, наиболее вероятной кажется роль их как существ, связанных в мировоззрении древнего ираноязычного населения Евразии с представлениями о жизни и смерти. Существа эти, безусловно, имеют определенное отношение к иному миру, но одновременно связаны, видимо, с идеей возрождения, продолжения жизни. С этой идеей связана, очевидно, апо- тропеическая функция амулетов. А. И. Мартынов подчеркнул связь с идеей возрождения жизни изображений рогов [Мартынов 1987, с. 20, 21], отростки которых часто завершаются головками птиц.
На одном из блюменфельдских клыков (№2; табл. 60: 2) голова одного хищника как бы выходит из пасти другого, что заставляет видеть в этом изображен иии условно переданную сцену пожирания одного животного другим. Мотив заглатывания хищником представлен и на деревянной имитации клыка, служившей уздечной подвеской, из 1-го Пазырыкского кургана (№48, табл. 63: 11). На подвеске загнутая часть деревянного «клыка» как бы выходит из пасти, очевидно, кошачьего хищника. Эта композиция не имеет прямых аналогий, как и еще одна алтайская находка— подвеска из Шибинского кургана (№ 47, табл. 63: 10). Этот экземпляр украшен в широкой части развернутой в фас оскаленной головой тигра, вся же поверхность подвески покрыта чешуйчатым орнаментом. В пасти хищника на клыке из Прикубанья (№ 36) помещена голова какого-то другого существа. Изображение имеет, вероятно, тот же смысл, что и предыдущая композиция. Известно, что схема возрождения через смерть, особенно путем пожирания, была широко распространена в мировоззрении древних. С этими представлениями связан обычай выставления покойников у иранского населения (особенно у зароастрийцев, но, возможно, существовавший и ранее), заключавшийся в том, что труп оставляли на съедение птицам и зверям, которые очищали кости от плоти [Бойс 1987, с. 23]. Этот обычай иранцев описан у Геродота [Геродот, 14,1, 140] и у Страбона, который
указывает на то, что для каспийцев имело значение, кем из живых существ уничтожались трупы. В отношении к этому существовала определенная иерархия: «...если увидят, что птицы стаскивают трупы с носилок, то считают покойников блаженными, если же дикие звери и собаки — то менее блаженными; если трупы никто не утащит, то их считают несчастными» [Страбон 1964, XI, XI, 8].
В этнографии зафиксированы обычаи, связанные с подобными верованиями. М. Н. Серебрякова приводит описание старинного обряда, предпринимавшегося для безопасности родившегося ребенка турками, узбеками и бурятами. Во время обряда через пасть волчьей высушенной шкуры протаскивают новорожденного [Серебрякова 1980, с. 175]. Описанный обряд служил для ограждения ребенка от опасности, исходящей от хтонического божества страшной мифологической волчицы Ламасту.
Охранительная функция образов длинноклювой ушастой птицы и оскалившегося хищника, которые тем не менее не представляют единого мифологического существа, подтверждается находкой в Новоорском И могильнике золотых бляшек в виде головы зубастой ушастой птицы с длинным клювом и сдвоенных волчьих голов в женском погребении (кург. 5, погр. 4), где бляшками был украшен ворот одежды [Заседателева 1985, с. 146—147, рис. I, 2)]. Украшение ворота орнаментальным бордюром, судя по данным этнографии, традиционно было оберегом владельца [Грибова 1980, с. 86—87, 162—163]. Очевидно, точно такую же роль играли почти идентичные головы зубастой птицы, обнаруженные в области ключиц костяка в женском погребении кург. 9 Ново-Кумакского могильника [Мошкова 196, с. 213, рис. 9: 5].
К. Ф. Смирнов совершенно справедливо искал корни смысла изображений звериного стиля Евразии (в том числе и савроматского), определяемого идеологией номадов, их религиозными представлениями и эпосом, в пережитках тотемизма, родоплеменных отношений [Смирнов 1964, с. 244—246]. Он подчеркнул, что, несмотря на стадию разложения родоплеменного строя, на которой находились кочевые народы Евразии в 1-м тыс. до н. э., тотемистические представления в значительной степени могли сохраняться, так как им свойственны стойкость и живучесть [Смирнов 1964, с. 245]. К. Ф. Смирнов указал также и на вероятность утраты понимания смысла отдельных сюжетов и мотивов уже теми, кто изготовлял эти вещи и пользовался ими, ибо «тотемистические образы на этой стадии развития общества были уже пережитками и символами иного значения» [Смирнов 1964, с. 244]. Однако вывод исследователя о том, что «савроматский звериный стиль, как и весь звериный стиль Евразии в целом, является прежде всего стилем декоративным» [Смирнов 1964, с. 244], кажется излишне упрощенным и противоречащим наблюдениям самого К. Ф. Смирнова.
Как уже отмечалось выше, архаические зооморфные образы, воплощенные в искусстве и связанные корнями с тотемизмом, со временем приобретают дополнительное, новое содержание (становящееся на данном этапе более актуальным), представляя собой сложную изобразительную контаминацию. Это явление характерно для звериного стиля в целом, и именно с этим связана амбивалентность почти всех зооморфных образов, которые в разных контекстах выступают то как благожелательные силы, выполняющие охранительные функции, то как устрашающие, вредоносные персонажи, связанные с хтони- ческими силами. Это касается образов и кабана, и волка, и хищников других видов, в том числе и хищных птиц. Отождествление зооморфных образов, воплощенных на орнаментированных клыках скифской эпохи, с теми или ины
ми конкретными божествами древнеиранской мифологии следует признать затруднительным, и к подобным попыткам нужно относиться с осторожностью, так как многие из иранских богов имеют инкарнации в виде различных существ, часто совпадающих. Так, например, среди инкарнаций Веретрагны перечисляются бык, конь, верблюд, вепрь, сокол, баран, джейран, юноша и т. д., но и Тиштрийа имеет в числе инкарнаций юношу, быка и коня [Дрезден 1977].
Таким образом, наиболее очевидна апотропеическая функция орнаментированных кабаньих клыков и их имитаций, связанная с идеями защиты, возрождения, жизни и смерти. Несомненно, однако, наличие и какого-то иного идеологического пласта в содержании композиций, представленных на клыках. Этим объясняется, вероятно, введение в некоторых случаях дополнительных зооморфных элементов (в виде отдельных частей и целых фигур животных) в основное изображение. Такие дополнительные изображения в зверином стиле появляются с конца VI в. до н. э. и характерны для V в. до н. э. Размещение их в композиции имеет определенную закономерность. Часто встречающийся вариант такого рода композиции (№ 8, 9, 11, 30, 58, 57 и т. д.) содержит на месте плеча или носа хищника изображение другого животного или головки птицы, которая иногда читается как деталь, напоминающая очертания крыла, при этом хищник превращается в существо, связанное не только с земной зоной, но и с небесной.
Дуалистичность была свойственна мировосприятию создателей искусства звериного стиля, являясь отражением единства и борьбы противоположностей в природе, что неоднократно отмечалось исследователями [Мартынов 1987, с. 14; Кузьмина 1987, с. 4]. Тем не менее представляется ошибочным видеть непосредственное выражение «двух начал в едином целом» в зооморфных мотивах художественного оформления клыков и их имитаций, как предлагает Г. Н. Вольная [Вольная 1987, с. 24], обращаясь к интерпретации изображений на бронзовой имитации клыка из Чечено-Ингушетии (№31, табл. 62: 2), поскольку, как уже отмечалось выше, длинноклювая птица и хищник призваны были выполнять, очевидно, близкую функцию, тем самым как бы усиливая роль друг друга.
Итак, в результате попытки классифицировать все имеющиеся орнаментированные предметы клювообразной формы можно заметить, что большинство вещей такого типа ложится в сравнительно небольшой временной интервал, определяемый примерно концом VI—первой половиной V в. до н. э. Однако этот интервал отнюдь не ограничивает времени существования орнаментированных клыков и их имитаций вообще: самый ранний экземпляр, из Аржана, несколько отличающийся от остальных в конструктивном отношении, датируется VIII в. до н. э., а поздние образцы орнаментированных клыков относятся к первым векам нашей эры (№64, табл. 64: 11), и, вероятно, как вид изделия доживают вплоть до Средневековья, правда, возможно, утратив прежние функции и значение. Для всех предметов характерна устойчивая зависимость оформления от назначения вещи и материала как в композиции, допускающей вариации нескольких видов, так и в выборе изобразительных мотивов. При существовании определенных иконографических и композиционных схем в оформлении орнаментированных клыков можно отметить отсутствие строгого канона как такового. Известная свобода наблюдается в выборе художественных приемов для оформления этих изделий. Самой компактной и единообразной группой изделий с точки зрения их зооморфного оформления и выбора материала оказывается серия роговых псалиев (№66—74, табл. 65:

I—9) с примыкающими к ним зооморфными ручками зеркал (№ 75—76; табл. 65: 10, 11). Напротив, достаточно разнообразно представлены «клыки»- подвески на территории Сибири и Центральной Азии (табл. 63). Оригинально трактована поверхность клыка-подвески из Тувы (№70, табл. 63: 5), украшенного многофигурной композицией (лежащая лошадь с вывернутым туловищем; хищная птица в позе клюющей; очевидно, копытное животное и волкообразный хищник), подразумевающей, очевидно, существование какого-то сюжета. Все рисунки на клыке из Тувы выполнены в чрезвычайно декоративной, изобилующей плавными ритмичными линиями графической манере, характерной для изобразительного искусства древней Тувы в скифскую эпоху. По типу композиции (изображение целых фигур на всем поле плоскости клыка) оформление клыка приближается к аржанскому варианту.
Отчетливо заметно стремление сохранить форму кабаньего клыка в изделиях из других материалов. Все клыки и их имитации входят в уздечный набор, выполняя в большинстве случаев роль налобного украшения, реже — псалиев, или связаны с оружием — кинжалом или мечом и таким образом во всех случаях имеют отношение к боевому снаряжению.
Исследование материала приводит к выводу о распространении клыков и их имитаций в основном на территориях Южной Сибири, Южного Приуралья, Нижнего Поволжья, Кавказа и Среднего Поднепровья, причем в количественном отношении эти предметы распределяются по названным регионам достаточно равномерно. Находки клыков и их имитаций, несмотря на то, что они известны в большинстве регионов скифского мира, локализуются в нескольких очагах более или менее компактными группами.
He следует смешивать семантическое единство изделий звериного стиля со стилистическим сходством. Общность стилеобразующих факторов (идейное содержание, образная система и т. д.) в зверином стиле кочевников скифской эпохи обусловливает причастность произведений звериного стиля различных регионов к одному художественному направлению, но не стилю [Чежина 1990; Королькова 1996J. При этом наблюдается часто и совпадение некоторых характеристик, являющихся носителями стиля (композиция, внешняя форма, изобразительность и т. д.). Вопрос о происхождении всей категории предметов в принципе не может быть решен однозначно, поскольку изделия такого типа присущи в целом иранскому миру, и в особенности кочевническим скифоидным культурам 1-готыс. до н.э., адекватно отражая один общий содержательный блок. По-видимому, именно кочевниками подобные изделия были занесены в Китай, поскольку среди китайских древностей встречаются предметы, по форме и композиции аналогичные орнаментации, но, несомненно, местного производства. Они датируются более поздним временем, чем рассмотренные выше клыки и их имитации, и характеризуются типичными для китайского искусства приемами стилизации и орнаментальными мотивами [Ancient Art from the Shumei Family Collection, p. 128, № 62]. Китайские изделия отличаются и материалом (нефрит с позолоченной бронзой), и функциональным назначением (подвеска сложной конфигурации и конструкции, связанная, по-видимому, с поясом). То, что именно китайские «клыки» являются репликой с кочевнических подвесок, а не наоборот, не вызывает сомнений.
Очевидно также, что орнаментированные клыки не являются исключительной особенностью так называемой «савроматской культуры» и не могут, следовательно, служить диагностирующим признаком. Эти художественные
изделия, равно как и другие предметы искусства, несут на себе отпечаток культурных и изобразительных традиций различных родственных этносов, что выражается в стилистических особенностях каждого отдельного культурного региона.
Несмотря на то что орнаментированные клыки и их имитации имеют много общего на разных территориях их бытования, в художественном и конструктивном оформлении клыков-подвесок в различных регионах их распространения заметна определенная специфика [Чежина (Королькова) 1991]. Так, бронзовые имитации клыков из Степановского клада (№ 50) и Туэкты (№ 38) имеют вогнутую внутреннюю поверхность, что, по-видимому, можно считать особенностью изделий восточного, сибирского происхождения. Приуральский вариант отличается преобладанием образов волка и лаконизмом композиционного решения при сохранении изобразительности в трактовке образов.
Отчетливо заметно превалирование бронзы в сочетании с мотивом волка и лаконизмом композиционного решения в Южном Приуралье (из 12 предметов — 10 бронзовые, I — золотой, на 7 предметах— изображение волка). В Нижнем Поволжье — из 15 предметов 12 — клыки, на 9 предметах изображен не определенный хищник. Поволжская группа клыков демонстрирует несомненные черты сходства с кавказской группой: насыщенность геометрической орнаментикой, декоративностью, общность зооморфных мотивов и композиций (вплоть до прямых реплик— центральная композиция большого клыка из Новопривольного и бляха из Чечено-Ингушетии). Среди кавказских предметов встречаются бронзовые изделия и натуральные клыки, а мотивы волка и не определенного хищника распределяются примерно поровну. При этом, как правило, бронзовые имитации имеют волчьи изображения, а клыки — не определенного хищника. В левобережном Приднепровье из 5 находок все 5 — клыки, в правобережье — из 6 находок — 3 бронзовые и 3 клыка. Преобладание клыков в левобережье как будто бы роднит этот регион с поволжской группой, однако в то же время именно здесь отмечено нехарактерное для Поволжья сочетание волчьей головы с натуральным клыком. Эта композиционная схема ближе приуральским вещам, хотя приднепровские образцы выполнены, несомненно, в своеобразном стиле, отличном от приуральского. В Северном Причерноморье найден экземпляр, в котором гладкий клык на широком конце завершается головой волка и не имеет другой орнаментации. Такая схема оформления более характерна для бронзовых имитаций Приуральско-Казахстанско- го региона. В целом приднепровские изделия отмечены некоторым ослаблением изобразительности и тенденцией к декоративности и условности.
При обращении к предметам звериного стиля скифской эпохи неизбежно встает вопрос о его специфике и происхождении локальных вариантов. Относительная стилистическая близость изделий звериного стиля из разных регионов, вероятно, может объясняться взаимодействием древних этносов и общностью культурных корней. Например, существование контактов носителей татарской культуры с племенами Казахстана (возможно, через Алтай) не вызывает сомнения [Поляков 1987, с. 101].
Ошибочной представляется точка зрения И. В. Фабрициус о западном происхождении мотива длинноклювой птицы [Фабрициус 1934, с. 23], который является одним из характерных образов в оформлении рассмотренных амулетов-подвесок и в большом числе представлен в сибирских и центральноазиатских находках (табл. 58; 59).

Учитывая ареал находок резных клыков и их имитаций и стилистическую близость большинства зооморфных мотивов, представленных на клыках, с предметами искусства Южной Сибири, восточное происхождение самой ранней из клыкообразных подвесок (Аржан), а также несомненное количественное преобладание неорнаментированных клыков, относящихся к конскому уздечному набору или служивших подвесками к оружию, и их имитаций из разных материалов в восточных регионах, можно предположить их распространение с востока на запад [Чежина (Королькова) 1991, с. 37] и связать с ка- ким-то восточным импульсом в Поволжье, на Северный Кавказ и Северное Причерноморье (не имея в виду конкретного одномоментного проникновения какого-то этноса, а лишь усматривая вероятность общего направления культурного влияния в конце VI—начале V в. до н. э., которое прослеживается и на других материалах в памятниках Северного Причерноморья [Алексеев 1987, с. 6; 1992, с. 103—107]).


<< | >>
Источник: Е. Ф. КОРОЛЬКОВА. Звериный стиль Евразии. Искусство племен Нижнего Поволжья и Южного Приуралья в скифскую эпоху (VII—IV вв. до н. э.). Проблемы стиля и этнокультурной принадлежности. 2006

Еще по теме Глава IV Орнаментированные кабаньи клыки и их имитации в скифскую эпоху:

  1. Каталог орнаментированных клыков и их имитаций
  2. Е. Ф. КОРОЛЬКОВА. Звериный стиль Евразии. Искусство племен Нижнего Поволжья и Южного Приуралья в скифскую эпоху (VII—IV вв. до н. э.). Проблемы стиля и этнокультурной принадлежности, 2006
  3. Кабан (табл. 9—10)
  4. Имитация
  5. Глава II. Судопроизводство в эпоху Судебника
  6. Глава I. Судоустройство в эпоху судебника
  7. Скифские царства
  8. Скифская платформа
  9. Глава III. Судоустройство в эпоху Уложения
  10. ГЛАВА 24 Китай в эпоху династии Мин
  11. Глава вторая. Военная политика Египта в эпоху Среднего Царства
  12. СКИФСКО-ТУРКМЕНСКАЯ ПЛАТФОРМА
  13. Глава третья. Военное дело в Египте в эпоху Среднего Царства
  14. Скифская и Западно-Туранская молодые платформы