Постсовременная культура как регулятор этнического самосознания


Коренное отличие современного положения дел в мире от послевоенной ситуации (и это отнюдь не пресловутый «синдром конца тысячелетия», заставляющий все видеть в эсхатологических тонах)
заключается в фактической победе и торжестве на всем смысловом пространстве ориентированной на заветы Просвещения европейской культуры (включая США и Россию), культуры нового типа — плюралистичной, децентрализованной, аканоничной18.

Позволим себе проиллюстрировать суть глобальной трансформации всей системы западной культуры словами Александра Зиновьева, около 20 лет проведшего в эмиграции. Отмечая невиданный рост технического аппарата культуры, сопровождающийся падением ее творческого потенциала, Зиновьев пишет: «Средства производства культуры сами превратились в новые формы культуры, заняв в ней главенствующее положение. Литература, кино и телевидение создают ложное впечатление, будто „маленькие44 люди ведут интересную и социально насыщенную жизнь. В реальности же их жизнь есть мещанская скука и столь же унылая работа по обеспечению этой скуки. Сотни людей, творящих непрерывным потоком продукцию культуры для миллионов себе подобных, не могут создать ничего иного. Сотни миллионов потребителей культуры и не требуют ничего иного. Достигшие высшего совершенства средства культуры приобрели самодовлеющее значение и стали ее подлинным содержанием. Искать в ней какое-то иное содержание так же бессмысленно, как ис кать чистоту в грязных политических махинациях»19.
Какое воздействие может оказать такого типа культура, представляющая информационно-развлекательный Вавилон, калейдоскоп жанров, стилей, форм, где все соседствует со всем, на формирование этнического самосознания потребляющего ее индивида? Влияние это идет в основном по двум, казалось бы, взаимоисключающим направлениям.
С одной стороны, жизнь в современном мире, буквально нашпигованном вездесущими СМИ, повышает уровень информированности индивида в области отечественной культуры, истории своего народа, а с другой — как бы девальвирует национальные ценности, помещая их в релятивистский контекст вневременной (электронные СМИ) или пространственной соположенности с любым иным содержанием (новости, реклама, иностранные кинофильмы и т.п.). В результате складывается парадоксальная ситуация, когда формируемое масс-медиа сознание рядового индивида самим фактом вхождения в орбиту интернациональной потребительской культуры радикально денационализируется и одновременно становится доступным соблазнам всевозможного экстремизма (в том числе национально-этнического). В качестве мощного фактора аккультурации СМИ, безусловно, программируют определенную стратегию национально-этнической деидентификации. Но что получается в результате? Не что иное, как парадокс: вместо позиции умеренного «локального патриотизма» в привычном и реальном окружении — умственно-виртуальное наднациональное самоощущение, лишенное
четких границ и ориентиров, весьма лояльное к крайностям любого рода — от ярого космополитизма до самой махровой ксенофобии.
В каком же направлении современная урбанистическая потребительская культура «перерабатывает» национальные традиции? На этот вопрос попытались ответить татарские ученые М.А. и Р.М.Нугаевы в статье «Проблемы идентичности в контексте модернизации общественной жизни»20. Ход их рассуждений примерно таков: традиция (совокупность предпочтений, верований и образцов поведения) обеспечивает символические средства как для самоидентификации, так и для обеспечения идентичности человека в коллективе. В любой национальной традиции можно выделить четыре автономных аспекта: нормативный, легитимирующий, герменевтический и идентифицирующий. Процесс модернизации приводит к «ослаблению нормативного и легитимирующего, но не герменевтического и идентифицирующего»21. Другими словами, в контексте постсовременной культуры «усеченная» традиция снабжает индивида суррогатом мировоззрения и групповой идентичностью (т.е. информирует и мобилизует его), до минимума редуцируя при этом механизмы личностного и социального контроля. Человек оказывается социально раскрепощен, одновременно оставаясь под властью идеологических фантомов.
М.А. и Р.М.Нугаевы в итоге приходят к выводу, что под воздействием масс-медиа «традиции изменяются с трех сторон. Они деритуа- лизируются, деперсонализируются и делокализуются... Национальные традиции и обряды становятся все более всеобщими и одновременно единообразными. Резко уменьшается степень их разнообразия. Они унифицируются и деперсонализируются, приобретая абстрактный характер» 2. Но ведь именно эта упрощенность позволяет разрозненным элементам национальных традиций фигурировать на рынке массовой культуры! В чем же причина их востребованности современным массовым сознанием? Почему пик популярности этноцентризма как в мягком, культурно-просветительском, так и в жестком, сепаратистском, вариантах приходится как раз на посттотали- тарные общества?
Можно было бы объяснить рост национализма в современном мире, как это делают татарские ученые, не «желанием уйти от динамизма современной жизни, а вполне законным стремлением к обретению новой социальной идентичности взамен утраченной: партийной, комсомольской, советской и т.д.
Речь идет, таким образом, не о мифологическом возврате к корням, не о жизни в национальных или религиозных мирах, а о сознательно конструируемой новой социальной идентичности, об обретении новых смыслосодержащих ценностей, о конструировании, сознательном реконструировании новых традиций и образцов, только напоминающих, а не рабски копирующих старые»23. С этим утверждением на первый взгляд можно и
согласиться, но слишком уж просто разрешается головоломка. Навряд ли кто-либо из живших в «блаженные времена застоя» может, не покривив душой, сказать, что полностью отождествлял себя с советской, комсомольской, партийной идентичностью. Одно дело — на собраниях, в выступлениях, цитатно-идеологическом обрамлении любого, как теперь говорят, гуманитарного исследования, а другое — для себя, для души, для друзей. Здесь царила полная самодеятельность, конкистадорская дерзость в сочетании с самой невообразимой мировоззренческой эклектикой, а зачастую и явная неуверенность, и «мрак пещер» (сиречь намеренный отказ от самоидентификации).
Из тех же лет изнурительного двоемыслия, кажется, тянется и такая национальная беда, как массовое пьянство, охватывающее подчас думающую часть населения, приобретающее (особенно среди интеллигенции) демонстративно-ернический характер. Дзеновское-то юродство Венички из незабвенной поэмы В.Ерофеева «Москва— Петушки» откуда взялось? Так что застывшие черты официозной идентичности («мы — советский народ!») маскировали широко распространившийся культурный нигилизм, охвативший и интеллектуальные слои населения, причем сразу в двух его ипостасях: в активной, норовящей превратиться в доморощенный винегрет всевозможных культур и традиций, и в пассивной, ведущей в ступор души, культ самопотери...
Слепая тяга к самоотождествлению, жажда раствориться в столь, казалось бы, безусловной общности, как этнос, народ — не столько всплеск охватившей массы ностальгии по патриархальным временам «советскости», когда «наверху» все за всех решали, сколько попытка тщетного бегства из всеобъемлющей «культурной пустыни», бессмысленности, безосновности собственного бытия. Потеряв Бога, человек обретает «голос крови», этнос... Не случайно наибольшую ярость эксцессы этнического экстремизма продемонстрировали именно в Албании, где на протяжении десятилетий господства режима Энвера Ходжи над народом ставились эксперименты по тотальному обезбоживанию, неслыханно жестокому «промыванию мозгов» в духе «истинного коммунизма».
Падение «железного занавеса» ввергло миллионы не прошедших путь секулярной аккультурации, мировоззренчески дезориентированных людей в Восточной Европе в ситуацию невиданного прежде соблазна быть участником (а возможно, и арбитром) транслируемого вездесущими СМИ столкновения различных культур, когда «житель глубинки может свободно выбирать между эротическим спектаклем и суровой проповедью на тему падения нравов, между музыкальным шлягером и фольклорным ансамблем, между военно- патриотическим фильмом и американским вестерном»24. К чему может привести свободный дрейф потребителя культуры во взбаламу
ченном море постсовременной плюралистической культуры? Становясь фактически «гражданином мира» на уровне потребления суррогатов различных культур, человек наряду с навязанным ему членством в «безнациональной» потребительской культуре все же сохраняет собственную этничность. Его ли вина, если его национальное самосознание делается все более пустым, «виртуальным», дисгармоничным, а следовательно, и потенциально агрессивным?
Так что, если исходя из постулатов имеющей солидную историю (Ф.Ницше, Т.Адорно, 3.Фрейд, М.Хайдеггер, М.Фуко, А.Крокер) гуманистической «критики культуры» считать, что современная массовая культура по определению тиражирует модели ущербного сознания, то ставший эпидемией конца XX в. агрессивный этноцентризм нельзя не признать этническим измерением этой болезни человека, организуемой и эксплуатируемой современной паракульту- рой. Можно сказать, что современная цивилизация, где кровопролитные этнические и религиозные конфликты на наших глазах становятся неизбежным «побочным продуктом» больной культуры, как бы выжимает из масс энергетический ресурс этничности, подобно тому как провоцирование эротической реакции многообразной порнопродукцией выдавливает из ее потребителей биологический ресурс пола, плодя ширящуюся субкультуру сексуальных меньшинств.
<< | >>
Источник: А.И.Неклесса. Глобальное сообщество : Картография постсовременного мира. 1999

Еще по теме Постсовременная культура как регулятор этнического самосознания:

  1. Этническое сознание и самосознание
  2. Типологизация этносов. Этническое самосознание
  3. эТНИЧЕСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ В СОВРЕМЕННЫХ НАЦИОНАЛЬНЫХ ДВИЖЕНИЯХ РОССИИ
  4. Формирование этнического самосознания
  5. Этническая идентичность и национальное самосознание: подходы к пониманию
  6. Глава 9. ЭТНИЧЕСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ: ИДЕОЛОГИЯ И ПОВЕДЕНИЕ
  7. Глава 16 ТАТАРЫ: ЭТНИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ И ОСНОВЫ САМОСОЗНАНИЯ
  8. Социально-психологический уровень этнического самосознания. Типы идентичности
  9. А.И.Некдесса НЕОПОЗНАННАЯ КУЛЬТУРА. ГНОСТИЧЕСКИЕ КОРНИ ПОСТСОВРЕМЕННОСТИ
  10. 12.5. Этнонационализм как основной фактор этнического риска и этнической неприязни. З.В. Сикевич
  11. Этничность в структуре идентичностей и структура этнического самосознания
  12. Глава Ш ЭТНИЧЕСКИЙ СОСТАВ НАСЕЛЕНИЯ КАК ВАЖНЕЙШИЙ ЭЛЕМЕНТ ЭТНИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ
  13. 16.4. Личный профессиональный опыт как регулятор управленческой деятельности
  14. Нормы профессиональной этики и деонтологии как регуляторы жизнедеятельности личности.
  15. §6. ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ СОСТОЯНИЯ КАК РЕГУЛЯТОР ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
  16. Глава 24. ВЛАСТЬ КАК РЕГУЛЯТОР УПРАВЛЕНЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ. РУКОВОДСТВО И ЛИДЕРСТВО