МЕТАФОРА «ФИГУРЫ И ФОНА» В ТЕОРИИ ПРАКТИК. КОНТЕКСТ КАК ФОНОВАЯ ПРАКТИКА

  Выше мы попытались проследить теоретические истоки практикоориентированной социологии и теории фреймов, выделив конститутивные черты в определениях их базовых понятий — «фрейма» и «практики». При том, что оба подхода изначально сфокусированы на исследовании мира повседневности, мы можем констатировать существенное расхождение в способах ее концептуализации.
Размежевание двух подходов связано с постановкой проблемы контек- стуальности повседневного взаимодействия, в практико-ориенти- рованных теориях и фрейм-анализе используются принципиально различные стратегии определения контекста.
Решения этой проблемы, предлагаемые теоретиками практик, различны — от растворения контекстов практических действий в самих действиях до попыток определения содержания практик через окружающие их практики.
Первое решение (которое мы, вслед за М. Арчер, будем называть элизией) превращает проблему контекста в периферийную — внимание теоретика сосредотачивается на содержании практических актов, а их контексты упускаются из виду или сводятся к пространственно- временным характеристикам действования. (По определению Э. Гид- денса, «контекстуальность — есть характер взаимодействия в пространстве и времени...» [Гидденс 2003: 499].) В дополнение постулируется, что пространство и время не «вмещают» практики (это означало бы, что пространственно-временные ограничения первичны, т. е. предшествуют практическим актам и являются автономными условиями их совершения), а «производятся» ими. Производство пространства и времени социальными практиками — одна из центральных тем практико-ориентированной социологии[19].
Второе решение проблемы контекста (назовем его вслед за Г. Гарфинкелем и X. Саксом индексацией) в практико-ориентированной социологии развито теоретиками-этнометодологами. Контекст практического акта здесь приобретает свою определенность за счет смеж
ных практических актов — так называемых фоновых практик, опирающихся на неэксплицированное и разделяемое всеми участниками взаимодействия практическое знание.
Идея фоновых практик заимствуется Г. Гарфинкелем из работ Л. Витгенштейна. «Как можно описать человеческое поведение? — формулирует вопрос Витгенштейн. — Несомненно, лишь показав все разнообразие человеческих действий в их полном смешении. Не то, что один человек делает в данный момент, а вся сумятица [действий] образует тот фон, на котором мы видим любое действие и который задает наши суждения, наши понятия и наши реакции» [Витгенштейн 1994: 97]. Сходную формулировку предлагает Дж. Серль: «Для большого числа случаев буквальный смысл предложения или выражения задает условия собственной истинности только при наличии набора фоновых допущений и практик (“background assumptions and practices”)». При этом под фоновыми практиками подразумевается вся совокупность принятых форм действования, способов взаимодействия, коммуникативных конвенций и т. п. [Searle 1983: 141 — 159]. И у Витгенштейна, и у Серля контекст практического акта (поступка, сообщения) концептуализируется в категориях «фона» или «заднего плана». Соответственно, сама анализируемая практика, находящаяся «на переднем плане», рассматривается как «фигура на фоне».
«Фигура» и «фон» — понятия, предложенные в гештальт- психологии (К. Коффка, М. Вертгеймер) для характеристики механизма зрительного восприятия. Однако затем эти категории стали успешно использоваться для описания механизмов смыслообразо- вания в психотерапии (Ф. Перлз), социальной психологии (К. Левин), когнитивистике (Д. Хофштедтер). По определению В.В. Волкова, применительно к анализу практического акта фоном является «деятельностный контекст, в котором интерпретируется высказывание или поведение» [Волков 1997: 12]. Сходным образом Гарфинкель пишет о «практических-действиях-в-контексте» — о практиках, кон- текстуализированных другими практиками (например, практиками интерпретации): «Тот факт, что каждый человек ощущает этот фон, вполне очевиден, и в то же время всякий испытает большие затруднения, если его попросят рассказать точно, в чем эти ожидания состоят. Когда человека спрашивают об этом, он может рассказать очень немногое или не может рассказать вообще ничего» [Гарфинкель 2004: 43]. Таким образом, контекст, понимаемый как «фон», представляет собой нечто «видимое, но не замечаемое».

Приведенные определения фонового контекста восходят к вит- генштейновской идее «языковой игры» как «единого целого, образуемого языком и действиями, с которыми он переплетен» [Витгенштейн 1994]. Например, фраза «пять плит» произнесенная на строительной площадке, может функционировать в качестве команды, а не в качестве констатации числа предметов (что следовало бы из формальной структуры высказывания). Командой ее делает не содержание сообщения, а окружающий его фон — практические акты строителей и их идентификация тем, к кому обращена команда.
Г. Гарфинкель приводит сходный пример «переплетения» действия и его контекста, высказывания и фона: «Профессор Эдвард Роуз, коллега из университета штата Колорадо, сообщает о практике, в которой умышленно используется свойство, состоящее в том, что определенность обусловленных обстоятельствами деталей образуется из их следствий... По прибытии в город, которого Роуз никогда прежде не видел, его встречает в аэропорту принимающее лицо. В то время как они едут домой, Роуз глядит в окно — то есть после делания [смотрения вперед] делает [смотрение на что-то убегающее вдаль], поворачивая голову по мере движения автомобиля. Перед Роузом стоит задача заставить партнера объяснить ему, на что он глядел. Делание заслуживающих внимания деталей [смотрения вперед] и [смотрения на что-то убегающее вдаль] и их серийное упорядочение представляют самую суть дела и составляют хитрость Роуза. Продолжая делать [выглядывание в окно], Роуз замечает: “Он определенно изменился”. На это его хозяин может сказать что-то вроде “Прошло десять лет, прежде чем они перестроили квартал после пожара”...»[Гарфинкель, Сакс 2003: 135—136]. Коммуникативное сообщение и практический акт взаимоопределяют друг друга, взаимоконтекстуализируются. «Выглядывание в окно» оказывается фоновым действием для «акта говорения»; без него смысл фразы ускользнул бы от собеседника.
В свою очередь, сообщение «он определенно изменился» проясняет смысл действия, делает его объяснимым («accountable»).
На примере, приведенном Гарфинкелем, можно заметить, каким образом практический акт и его контекст (описанный через другой практический акт) меняются местами в процессе их аналитического различения и интерпретации. До тех пор, пока «делание заслуживающих внимания деталей» составляет «фон» фразы, оно определяется как контекст, но как только внимание переносится на само «выглядывание из окна», контекстом становится коммуника
тивное сообщение. Эту способность фигуры и фона меняться местами Д. Хофштедтер называет рекурсивностью [Хофштедтер 2001: 85]. Применительно к повседневным практическим действиям правило рекурсивности означает, что граница между фигурой и фоном не фиксирована: «...то, что виделось как фигура, может вытесняться на задний план, становясь фоном и давая возможность выделиться другой фигуре» [Там же].
Рекурсивность практик связана с их рассмотрением в качестве имманентных актов, совершающихся в предельно конкретных условиях, на фоне других подобных им актов. Не «контекстуализованное действие», но «действие-в-контексте» является предметом этноме- тодологического анализа. Действие и контексту Гарфинкеля опять же оказываются нераздельными, растворенными друг в друге (хотя постулируется это не столь явно, как в работах Э. Гидденса или П. Бурдье). Стилистический прием этнометодологов — описание- содержания-действия-и-контекста-его-осуществления-через- дефис — подчеркивает рядоположность, взаимопроникновение и рекурсивность явлений, описываемых посредством метафоры фигуры и фона. Достаточно выделить одно из слов в этой цепочке курсивом, и остальные слова превратятся в окружающий фигуру фон. Но соотношение это рекурсивно, ничто не мешает переставить акценты: «действие-в-контексте» и «действие-в-контексте» структурно изоморфны, лишь ударение (т. е. «фокусировка») выделяют фигуру из фона.
Этот тезис проявляется в рассмотрении практик как индексич- ных феноменов (по аналогии с индексичными выражениями обыденного языка). Например, индексичное выражение «Я посвященный», анализируемое в трактате по логике «Dissoi Logoi» (дословно —- «Двойные речи», примерно 300 г. до н.э.), не подлежит идентификации в качестве ложного или истинного до тех пор, пока не установлено, кто, когда и в каком статусе его произносит [Гарфинкель, Сакс 2003: 109—110]. Таким образом, индексичное выражение не просто отсылает к контексту, но «содержит его в себе». Отношения действия и контекста в этнометодологии рекурсивны именно потому, что практический акт, будучи средством референции чего-то остающегося на «заднем плане», всегда может стать предметом референции, если содержание «фона» начнет рассматриваться как «фигура». В этом смысле гарфинкелевские тезисы о «решающей релевантности контекста» [Гарфинкель 2004: 113]
и индексичности практических актов не противоречат общему для всей практико-ориентированной социологии положению об имманентности контекста самому практическому действию.
Подобная интерпретация контекста практического акта открывает путь релятивизации этого понятия. Контекст, по версии этноме- тодологии, не обладает самостоятельным существованием вне анализируемой практики, каждая конкретная контекстуализация практического действия уникальна и требует отдельного рассмотрения. А потому контекст оказывается «как-если-бы» («as-of-which») контекстом, подобно тому, как вовлеченный в практическое действие материальный объект — «как-если-бы» объектом (возвращаясь к приведенному ранее примеру: спички не замещают деньги в карточной игре, они суть деньги в данной конкретной практике).
Любопытно, что разрабатывая вместе с X. Саксом идею индексичности, Г. Гарфинкель в своем решении проблемы контекста повседневных практических действий отказывается от выводов феноменологической социологии А. Шюца (которой был многим обязан на первых этапах создания своей концепции). У Шюца — в работе, выпущенной после его смерти Т. Лукманом, — недвусмысленно заявлен тезис необходимого «подавления индексичности» социальных ситуаций, без которого невозможна их типизация [Schutz, Luckmann 1975; цит. по: Абельс2000: 93]. Ведь если каждое повседневное действие «абсолютно индексично» и неразрывно спаяно со своим контекстом, то невозможно никакое генерализованное описание элементов повседневного мира. Соответственно, само понятие «типизации» лишается права на существование. Шюц настаивает на процедуре подавления индексичности как на методологическом требовании «абстрагирования от частностей». Гарфинкель, напротив, полагает, что «не только не существует какого-либо понятия контек- ста-вообще, но и каждое без исключения использование слова "контекст” индексично само по своей сути» [Garfinkel 1967: 10]. Любопытно также и то, что А. Шюц настаивал на априорной недостаточности метафоры фигуры и фона для описания действий в повседневном мире. Он противопоставляет ей традиционные феноменологические концепты «тематического ядра» и «горизонта». (Более подробно о «тематическом ядре», «внутреннем горизонте» и «внешнем горизонте» см. [Шюц 2004].)
Метафора «фигуры и фона» оказывается базовой метафорой практико-ориентированной социологии в том, что касается опреде
ления соотношения практического акта и его контекста. Она передает две отличительные черты «практической» дефиниции контекста: индексичность (отсутствие жесткой границы между контекстом и самим действием) и рекурсивность (фигура и фон, действие и его контекст способны меняться местами, как изображения на картинах Эшера). Характерно то, что теоретики-этнометодологи X. Меган и X. Вуд [Megan, Wood 1974] в качестве наглядной иллюстрации практического акта в его рекурсивности и индексичности использовали картину Морица Эшера «Рисующие руки»:



Рекурсивность и индексичность практических актов, описанных при помощи метафоры «фигуры и фона», иллюстрируют практикоориентированную ревизию отношений «внутреннего» и «внешнего» в исследовании повседневности. 
<< | >>
Источник: Вахштайн B.C.. Социология повседневности и теория фреймов. 2011

Еще по теме МЕТАФОРА «ФИГУРЫ И ФОНА» В ТЕОРИИ ПРАКТИК. КОНТЕКСТ КАК ФОНОВАЯ ПРАКТИКА:

  1. МЕЖДУ «ФИГУРОЙ» И «ФОНОМ». КОНТЕКСТ КАК ФОРМА
  2. 2.2. Развитие теории и практики менеджмента
  3. НЕНАСИЛЬСТВЕННЫЕ МЕТОДЫ ПРОТЕСТА: ОТ ТЕОРИИ К ПРАКТИКЕ
  4. 1.3. Проблема неосознаваемой регуляции преступного поведения в превентивной теории и практике
  5. 20.6. Прекращение и аннулирование трудового договора: некоторые вопросы теории и практики
  6. Глава 1. ИСТОРИЧЕСКАЯ ЭВОЛЮЦИЯ ТЕОРИИ И ПРАКТИКИ СОЦИАЛЬНОГО АУДИТА
  7. 25.4. Охрана труда по действующему российскому законодательству: вопросы теории и практики
  8. 2. Политико-правовые аспекты теории и практики «превращения рабочих в собственников» в ФРГ
  9. Занятие 1. ЭКСПЕРТНЫЕ ОЦЕНКИ И НАУЧНО-ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА В ТЕОРИИ И ПРАКТИКЕ ДОШКОЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ
  10. 4.2.5. Единство слова и дела, научной теории и практики, воспитания, самовоспитания и перевоспитания, согласованность, преемственность и стимулирование воспитательных воздействий
  11. Инновация как практика
  12. 4.1. Переговоры как образ мышления в практике персонал-менеджмента
  13. Вопрос 38 КАК Г. ФОРД НА ПРАКТИКЕ ИСПОЛЬЗОВАЛ ИДЕИ НАУЧНОГО МЕНЕДЖМЕНТА?
  14. 10 . 4 . PR-образование и проблемы обучения PR как междисциплинарной области науки и практики PR как область научного знания
  15. Обзор судебной практики "Вывод" активов должника: как бороться до и во время банкротства?"