Система как различие (анализ форм) Четвертая лекция

Я начну с самой важной и, на мой взгляд, наиболее абстрактной части лекции, а именно с дифференциалистского подхода или теории различия (дифференции). Мы уже видели в случае теории открытых систем, что окружающий мир чаще оказывается в центре внимания, чем прежде.
Это касается не только знания о том, что она существует, но и понимания, что сама открытая система основывается на отношениях между системой и средой и что эти отношения не статичны, а динамичны, являясь как бы каналами осуществления каузальности. Уже с этих позиции было ясно, что ни одна система не может существовать без окружающего мира. Система достигла бы состояния энтропии или вообще не реализовалась, потому что в момент возникновения она тотчас же распалась бы, достигнув состояния лишенного различий равновесия. Парсонс уже писал о «поддержании границ», («boundary maintenance») тем самым смещая акцент с вопроса об определении системы через сущность, essentials, через ее неотъемлемые структуры к вопросу о том, каким образом различие между системой и окружающим миром может сохраняться в условиях одновременной смены структур. В таком случае для идентичности системы необходима только непрерывность, а не наименьшие, сущностные элементы па структурном уровне. Это было важно в первую очередь потому, что при переходе от биологической модели к вопросам теории общества нельзя было рассчитывать на критерий смерти и приходилось допускать непрерывность в развитии самых разных обществ, т.е. допускать структурное развитие, не укладывающееся в те критерии, на основе которых дается историческая характеристика или типологизация различных обществ. Уже на этом этапе упрек в консерватизме, выдвигаемый на структурном уровне, становится бессмысленным. Что еще можно к этому добавить? Что изменилось по сравнению с той ситуацией, которая была достигнута к концу 1950-х - началу 1960-х гг.? По моему мнению, изменение заключалось в более радикальной формулировке. Теперь можно сказать: система «есть» различие между системой и окружающим миром. Вы увидите, что эта формулировка, которая звучит парадоксально. а, возможно, таковой и является, нуждается в некоторых объяснениях. Итак, я исхожу из того, что система «есть» различие между системой и окружающим миром. В этой формулировке система упоминается дважды. К этой странности мы еще вернемся обходным путем, а пока скажем только, что в основе этой формулировки лежит дифференциал истский подход или подход теории различия (дифференции). Теория, если она хочет быть системной теорией, начинается с различия, с различия системы и окружающего мира. Если она хочет быть какой-либо другой теорией, она должна положить в основу какое-нибудь другое различие. Итак, она начинается не с целостности, космологии, понятия мира, понятия бытия и тому подобного, а она начинается с различия. Этот подход имеет как минимум столетнюю историю. Я хочу назвать лишь нескольких его предшественников, чтобы вы увидели, что эта идея не возникла в 1970-м или 1980-м г., но что ее в некотором роде «оживили» различные попытки более радикального, чем прежде, задействования понятий. Идея дифференции, различений, греческого diapherein всегда существовала, но это была ограниченная сфера* нечто среди многого другого. Как теология, так и онтология работали с понятием бытия. Около 1900 г. это становится проблематичным. Один из предшественников этой теории - Фердинанд де Соссюр, лингвист, который в своих лекциях, опубликованных лишь после его смерти, отстаивал тезис, что язык дан в виде различия между разными словами или разными высказываниями, и сам по себе не может быть представлен в виде различия между словами и вещами, как это было в классической семиологии или семиотике (в зависимости от того, используем мы французский или англо-американский термин).16 Язык функционирует, потому что он, как язык, может, например, провести различие между словом «профессор» и словом «студент». При этом неважно, есть ли в реальности какие-нибудь различия меж- 70 ду этими двумя экземплярами, обозначенными соответствующим образом. Используя язык, мы должны различать профессора и студента. Есть ли между ними помимо этого еще разница в возрасте, в стиле одежды, в смелости и готовности вести себя не так, как все, и так далее - это уже другой вопрос. Пока язык может провести только это различение, а различие между словами - это как раз тот инструмент, который поддерживает язык в рабочем состоянии и с помощью которого регулируется возможность последующих высказываний. Вопрос о том, существуют ли такие различия в действительности, может оставаться открытым. Конечно, не признавая того, что существует нечто, что можно обозначить тем или иным словом, никто бы, наверное, вообще не начал говорить, но для хода речевого действия, речевого процесса или, как мы будем говорить в дальнейшем, коммуникации решающее значение имеет различие внутри самого языка. Это различие отделено от проблемы референции, т.е. от того, о чем мы хотим говорить. Эта проблема референции постепенно стала осознаваться все отчетливее, и особую роль в этом сыграла французская традиция. Становилось все очевиднее, что означаемое нельзя знать иначе, чем так, как оно представлено в языке, что без языка его не сделать доступным и поэтому им нельзя пренебрегать в теории языка. Это привело к развитию преимущественно структуралистских теорий об использовании знаков и о языке. В это же время в социологии тоже высказывались похожие идеи, причем опять-таки во Франции, а именно французским социологом Габриелем Тардом. Я не знаю, встречалось ли вам имя Габриеля Тарда в обязательных курсах по истории социологии или по классике социологии. Классики у нас обычно представлены очень выборочно. Некоторые из них считаются очень значимыми, других, наоборот, игнорируют или недооценивают. Габриель Тард сегодня мало известен как во Франции, так и в Германии. Но он важен по крайней мере по одной причине. Он разработал теорию подражания, теорию распространения и консолидации социальности через подражание и при этом тоже начинал не с единства, а с различия17. Ведь если кто-то кому-то подражает, то для этого по меньшей мере должен быть кто-то другой. Невозможно постоянно подражать самому себе, хотя некоторые и умудряются так поступать, в особенности в области искусства. Но тогда ты сам для себя кто-то другой, кто нарисовал картину и настолько ею восхищен, что хочет еще раз создать нечто подобное. Во всяком случае, предполагается различие, и в книге «Законы подражания» 1890-го года на основе этого допущения разработана завершенная социальная теория. Сегодня нечто подобное можно найти у Рене Жирара18, хотя я не знаю, ссылается ли он на Тарда. Здесь тоже исходным пунктом является конфликт подражания. Человек вступает в конфликт с тем, кому он хочет подражать. Само по себе копирование - вполне дружеский жест. Считается, что подражают прежде всего тому, кем восхищаются. Но если блага на Земле ограниченны, тем более если мало красивых желанных женщин, и кто-то начинает подражать тому, кто в своих желаниях, в своем вожделении, своем desir нацелен на что-то конкретное, то эти двое становятся конкурентами, и возникает конфликт. Теория Рене Жирара занимается вопросом о том, что нужно, чтобы преобразовать эти конфликты в социальный порядок. Речь может идти, например, об искупительной жертве, о «козле отпущения». Не вдаваясь в подробности, я хочу на отдельных примерах показать, что существует традиция, согласно которой за отправную точку берется различие, а вопрос о том, что получается из этого различия, становится проблемой объяснения социального порядка. Теория информации сегодня тоже часто строится как теория различия. Истоки этого лежат в ставшей уже классической формулировке Грегори Бейтсона, что информация есть «различие, делающее различие» - a difference that makes difference1*. Информация является информацией, если это не просто имеющееся различие, но если система, реагируя на нее, изменяет 72 свос состояние, т.е. если восприятие различия - или нечто иное, в зависимости от того, как мы представляем себе «вход» - порождает различие в самой системе. Положим, кто-то о чем-то не знал. Потом этот человек получает информацию, сообщение о том, что дела обстоят так, а не иначе; теперь он это знает; и тогда он уже вынужден согласовывать свои датьнейшие операции с этим знанием. A difference that makes difference! И в этом случае вопрос о том, как теория приходит к своему первому различию, остается открытым. Из различия исходят и примечательным образом к нему же и приходят. Весь процесс обработки информации располагается между исходным различием и различием, вытекающим из этого процесса. Появившееся различие может, в свою очередь, быть различием, которое запустит в ход дальнейшую информацию. Этот процесс протекает не от неопределенного единства к определенному, если можно таким образом перефразировать Гегеля, а от различия к различию. Здесь дифференциалистский подход уже достигает такого уровня, что может войти в учебники. Существуют работы о состоянии философской дискуссии во Франции и тому подобном, в которых уже изначально предполагается знакомство читателей с данным подходом и его тезисы лишь повторно излагаются.19 Это уже не эзотерическое знание, и в литературе его можно найти под рубрикой «теория различений». И в этой связи есть еще много вещей, о которых можно было бы сказать, но сейчас я хотел бы перейти к самой, на мой взгляд, радикальной форме диф- ференциалистского мышления, которая представлена в одной из работ Джорджа Спенсера Брауна. Наверное, я сначала должен сказать, что вам будет сложно найти эту книгу - «Законы форм» - в библиотеке, потому что библиотекари часто не знают, что Спенсер - это уже часть фамилии, и ставят книги Спенсера Брауна среди многочисленных Браунов, полагая, что Спенсер - его имя. Тогда, конечно, вы зря потратите время на поиски, если будет искать среди Браунов Спенсера Брауна. Лишь после того, как он сам это заметил и стал писать свою фамилию через черточку, проблема была решена для части ею книг. Но на самом деле его зовут Джордж Спенсер Браун, фа милия пишется в два слова, и в библиотечный каталог его надо заносить под фамилией Спенсер - это на тот случай, если вам когда-нибудь придется составлять библиотечный каталог. Текст книги представляет собой изложение исчислений. Спенсер Браун открыто заявляет, что речь здесь не идет о логике, поскольку под логикой он, по-видимому, подразумевает предложения, которые могут быть истинными. Это оперативное исчисление, т.е. такое исчисление, которое предполагает время на преобразование используемых знаков или знака, о чем я скоро расскажу. В содержательном плане речь здесь идет о том, что нас в данном случае не сильно интересует, а именно о попытке соединить двузначную схему булевой алгебры с арифметикой и при этом использовать только один-единственный знак («mark»). Это вот такой крючок, который я нарисовал на доске (Рис. 5). Рис. 5. Угол «законов форм» Джорджа Спенсера Брауна. Есть много примечаний, замечаний и комментариев к этому тезису, которые написаны на почти нормальном английском языке и вполне доступны для понимания. Однако суть его заключается в последовательности шагов по соединению знаков и их постепенному усложнению. Мне всегда легче - не знаю, так ли это у других - представлять себе сначала просто лист белой бумаги, на который затем наносятся знаки, которые затем приобретаю! своеобразную независимость. Один знак, потом еще знак, еще знак - так один за другим знаки последовательно копируются один с другого. Можно повторить первый знак, этот угол, и тогда мы получим первую форму (Рис. 6): Рис. 6: «Закон наименования». Однако знак можно нарисовать и внутри обозначенной границы, как бы снять ее, и тогда мы получаем вторую маркировку (Рис. 7): Здесь я хочу ввести еще одно паралдельное рассуждение, основанное на сходной идее, но работающее с другим знаком - со стрелкой. Его автором является математик Луис Кауфман. Преимущество этого подхода в том, что с его помощью можно лучше изобразить самореференцию, при этом как бы загибая стрелку и замыкая ее в круг так, чтобы она указывала на саму себя (Рис. 8)20: Рисунок 8: загнутая стрелка Луиса Кауфмана. Когда мы только начинаем, у нас нет ничего, кроме стрелки, и Спенсер Браун сказал бы в этом случае: «Создадим еще одну стрелку! Скопируем стрелку со стрелки!» Луис Кауфман сказал бы: «Сначала стрелка должна указать на саму себя». Они оба включили в свою концепцию некую странность, которая потребует в дальнейшем нашего внимания. Дело в том, что их знаки состоят из двух частей. У Спенсера Брауна знак имеет одну вертикальную линию, т.е. разделяет две стороны, и одну горизонтальную линию, некий индикатор или указатель, который показывает на одну сторону и не показывает на другу ю. Он сознательно задуман как один знак, но при этом состоит из двух компонентов. Правда, если с этого начинать, то возникает вопрос, кто обозначает один, а не другой компонент, не имея для этого уже какой-то знак, с помощью которого он это делает. Приходи гея принимать это просто так, без каких-либо объяснений и считать у гол о к Спенсера Брауна единым знаком. И только в ходе дальнейших исчислений может выясниться, что все было совсем не так просто, как задумывало начало, если оно тогда уже умело думать, в чем тоже есть сомнения. Способ обозначения, предложенный Кауфманом, обладает тем преимуществом, что наглядно показывает, что все рассуждение начинается с самореференпии. Между самореференцией и различием (дифференцией), как это можно почерпнуть из его довольно загадочных формулировок, нет разницы. Или, если говорить на языке, который я введу позже, нет разницы между саморефе- рендисй и наблюдением; ведь тот, кто что-то наблюдает, должен отличать себя самого от того, что он наблюдает. Чтобы отличать себя, он уже должен каким-то образом относиться к себе. Это фиксируется в форме окружности, а все остальное, в том числе математическая бесконечность, направленность процесса и тому подобное представляется как развитие самореференции. Здесь знак (в единственном числе) тоже состоит из двух частей: из тела (body), как пишет Кауфман, имея в виду длинную линию (т.е. здесь тоже нечто помещается в пространство), и указателя (pointer), который указывает направление (Рис. 9): > Рисунок 9: стрелка тело и указатель. Здесь все начинается с различения, но, поскольку его результат должен действовать как единство, само оно не может быть обозначено или названо, а просто есть, и все. В логике, в мтематике, называйте это как угодно, в общем, в исчислении Спенсера Брауна это выражено в форме указания или предписания: «Draw a distinction». Проведи различение, иначе вообще ничего не получится. Вели ты не готов провести различение, то ничего и не произойдет. Это имеет интересный теологический аспект, который я здесь не хочу развивать21, но все же замечу, что в теологии, которая представлена, например, в трудах Николая Кузанского, говорится: Богу нет нужды проводить различения. Очевидно, что творение есть не что иное, как указание: Draw a distinction. Небо и земля, затем человек и, наконец, даже Ева. Таким образом, творение - это навязывание различения, при том что Бог остается вне всяких различений. Здесь можно увидеть определенную связь с подходом Спенсера Брауна, но для его анализа она не имеет значения, так как он находится на земле, на твердой почве или, по крайней мере, на белом листе бумаги и оттуда начинает рекурсивное построение оперативных исчислений знаков по направлению к большей сложности. Возвращаясь к двум аспектам одного знака и уточняя фор- 76 мулировку, Спенсер Браун утверждает, что разделение используется только для того, чтобы обозначить одну сторону, а не другую. Это выражается двумя терминами — «distinction» и «indication», которые я перевожу как различение (Unterscheidung) и обозначение (Bezeichnimg). Для чего еще нужно проводить различение, как не для того, чтобы обозначить одно вместо другого? Различение -- эго граница, маркировка различия (Differenz). Тогда получается две стороны, но с тем условием, что обе эти стороны нельзя использовать одновременно, иначе различение теряет смысл. Если хотят провести различение между мужчинами и женщинами, то, наверное, следует спросить: «Это мужчина или женщина?» И если на это ответят: «Эю микрофон», то тогда в различении нет необходимости. А если хотят смешать две стороны, то эго тоже можно сделать, введя новый термин, который, в свою очередь, можно отличить от других сторон. Например, в данном случае это будет термин «гермафродит». В принципе любое различение состоит из двух компонентов, а именно из самого различения (вертикальный отрезок) и обозначения (горизонтальный отрезок). Странно то, что различение содержит в себе различение и обозначение, т.е. различает различение и обозначение. Различение, если одно должно быть включено в операцию в качестве единства, всегда изначально предполагает различение в различении. Насколько я знаю дискуссию вокруг теории Спенсера Брауна, не совсем ясно, как эго следует интерпретировать. Я сам понимаю его исчисление таким образом (хотя не вполне уверен, что мое понимание верное), что различение как бы извлекается из различения и в итоге становится очевидно, что в различении уже изначально было различение. В операции устанавливается единство, которое невозможно анализировать в момент начала операции. Лишь позднее, когда в исчисление введены возможности наблюдения, т.е. могут использоваться самореферентные фигуры, становится ясно, что уже с самого начала существовал скрытый парадокс - различение в различении. Этого мне достаточно для изложения концепции Спенсера Брауна. Я не вдаюсь в детали самих исчислений. С технической точки зрения я никогда их по-настоящему не проверял. Эксперты говорят, что там все в порядке, что расчет гораздо элегантнее. чем исходная математика, хотя при этом кое-что и теряется22. Для нас - и я еще к этому вернусь - важна идея использования одного-едииствснного оператор. Что интересует меня лично и что будет интересовать нас в этой лекции, это приложение данной концепции к системной теории. Вы, наверное, уже догадались, что различение системы и среды может трактоваться как distinction, как дифференция. На указание «Проведи различение!» системный теоретик реагирует не каким угодно различением, а прежде всего различением системы и среды и при этом использует pointer и indication таким образом, что обозначенной становится система, а не среда. Среда остается снаружи. Система на одной стороне, а среда - на другой, Чтобы объяснить дальнейшее применение этой идеи, я еще раз обращусь к Спенсеру Брауну, который называет эту разграничивающую линию, если она уже обозначена, «формой», и поэтому говорит о «законах форм». У формы две стороны. Это не только прекрасный образ или объект, который можно себе представить вне всякого контекста, но и вещь с двумя сторонами. Если мы хотим представить себе внеконтекстный объект, то это будет объект в «неразмеченном пространстве» («unmarked space»): знак, окружность или что-то еще на белом листе бумаге или нечто поддающееся определению в мире, в котором встречается нечто иное, что, однако, на данный момент не определено. Форма является двусторонней по своей сути; в нашем случае две стороны - это система и окружающий мир. Это очень универсальная идея, и анализ форм может выходить далеко за рамки системной теории. С помощью этого инструментария можно было бы «обозначить» в общих чертах семиологию или семиотику, сказав, что на одной стороне «формы» находится знак, т.е. то, что нужно для обозначения чего-то, а на другой стороне - обозначаемое. Гак мы подходим к трехчастной фигуре, которая играет большую роль у 11ирса и других ученых23. Если сформулировать это более точно, то знак - это различие между означающим и означаемым. По-немецки эго звучит несколько тяжеловесно. На французском языке это будет 78— signifiant и signifie, и именно эти термины использует де Соссюр. Нечто обозначает нечто другое. В немецком языке мы склонны называть обозначающее, используемое в качестве знака, знаком. С помощью анализа форм можно увидеть, что знак - это форма с двумя сторонами, и что всякий раз, когда мы используем его как знак, мы должны перейти на внутреннюю сторону формы, т.е. на сторону означающего, signifiant и оперировать уже там. Таким образом, используя язык, мы допускаем, что слова обозначают нечто, что мы не знаем на все сто процентов. Я полагаю, что с помощью этого очень общего понятия формы, которое мы можем отделить от его узко математического применения в работах Спенсера Брауна, можно было бы разработать универсальную теорию, которая выходила бы за рамки в том числе системной теории. Тогда мы имели бы дело с теорией двусторонних форм, которые могут использоваться только односторонне. Здесь я только укажу на это обстоятельство, потому что в нем заключена возможность еще раз релятивировать системно-теоретический подход, невзирая на его претензии на универсальность и на высокий уровень научности на данный момент (вспомните, сколько написано книг по системной теории), и задуматься над тем, нельзя ли разработать еще более универсальную теорию форм и потом применить ее к понятию числа и в целом в математике, семиотике, системной теории, к медиум/ форма-различию между слабой и жесткой сопряженностью и ко многому другому. Но я пока ограничусь этим замечанием. Вывод, который мы делаем отсюда для э той лекции, а значит, для системной теории, заключается в том, что «систему» можно назвать формой при условии, что понятием формы всегда будет обозначаться различие между системой и средой. Я повторяю этот тезис несколько раз, поскольку он не очень наглядный и его нужно просто запомнить. Судить о нем можно будет лишь тогда, когда будет понятно, что с его помощью можно сделать. Учитывая традицию открытых систем и дифференциалистских подходов самого разного рода, очевидно, что здесь можно достичь синтеза, который, вероятно, позволит включить в теорию знания из самых разных областей. Итак, первое, что мы должны зафиксировать в рубрике «Применение к системной теории», это то, что система есть форма с двумя сторонами. Второй стимул, который дает нам теория Спенсера Брауна, касается вопроса о том, есть ли смысл в определении системы, аналогично определению его исчислений, через одну-единс- твенную операцию или тип операции. Нели вы посмотрите на общепринятые описания и определения систем, го вы увидите, что этого не происходит. Как правило, системы описываются с помощью множества терминов. Например: системы - эго отношения между элементами. Или: система есть соотношение структуры и процесса, единство, структурно управляющее самим собой в ходе внутренних процессов. Мы видим ту г единство, границу, процесс, структуру, элемент, отношение, т.е. целую кучу терминов, и если спросить, что же их объединяет, то в конечном итоге это будет «и». Система - это И-динство (Undheit). Единство заключено в И, а не в элементе, структуре или отношении. Вопрос в том, можно ли выйти из этого И-состояния в описании объекта «система». Я думаю, это возможно, если следовать радикально оперативному или операционалистскому подходу, т.е. если представить себе, что по сути есть только один тип операции, который создает систему при условии, что на это есть время. Дело не ограничивается событием, произошедшим единожды. Если вступает в действие операция определенного типа и если к ней могут, как я люблю говорить, подсоединиться другие подобные операции, т.е. если у нее есть преемники, если она получает продолжение в виде операций того же типа, то возникает система. Ведь когда операцию подсоединяют к операции, это происходит выборочно. Ничего, кроме этого, не происходит: unmarked space или среда остаются снаружи; система выстраивает себя как сцепление операций. Различие системы и среды возникает исключительно из того факта, что одна операция порождает следующую операцию того же типа. Как это можно себе представить? Прежде всего я думаю, что таким образом можно хорошо описать биологию живых существ, если предварительно узнать из современных биохимических теорий, что жизнь есть однократное биохимическое изобретение. Это определенная циркулярная структура или. если использовать терминологию Матураны, аутопойесис, циркулярное самовоспроизводство. В один прекрасный день такая операция циркулярного тина была запущена - по причинам, ко торые уже неизвестны и которые можно установить, только уже будучи живым существом; затем в результате эволюции развилось многообразие форм этого типа операции, и вот теперь есть червяки, змеи, люди и всевозможные другие формы на базе но сути одного и того же - с точки зрения химии - тина операции. Что касается операции, то здесь гарантировано единство жизни в строгом смысле слова - при условии, что операция будет действовать системообразующе. Жизнь должна жить дальше; к жизни должна присоединяться жизнь; нельзя умирать сразу в момент рождения. Дополнительные изобретения, такие как разделение особей на два пола, центральная нервная система и прочее предполагают этот тип операции. Это, кстати, означает (и я еще вернусь к этому), что понятие аутопойесиса практически ничего не объясняет, кроме как раз этого запуска саморефе- ренции - операции, к которой могут быть подсоединены другие операции. Эти идеи можно перенести на социальные системы, если удастся установить такую операцию, которая выполняла бы следующие условия: речь должна идти только об одной операции, это должна быть всегда одна и та же операция, к которой могут быть присоединены другие такие же операции. Таким образом, это то, что либо прекращается, либо продолжается посредством такой же операции. Я думаю, что у нас здесь не гак уж много вариантов. По сути, только коммуникация представляется тем типом операции, который выполняет это условие: социальная система возникает, если из коммуникации развивается коммуникация. Мы не должны решать вопрос о первой коммуникации, так как вопрос «Что было первой коммуникацией?» возникает уже в коммуницирующей системе. Система всегда думает о своем начале из середины. Если она достигла достаточного уровня сложности, она может задать вопрос, как все начиналось. На него могут быть даны разные ответы, которые, однако, не помешают продолжению коммуникации, а, возможно, даже вдохновят его. Таким образом, вопросы о начале нас не интересуют, или, можно сказать, они интересуют нас как вопросы среди многих других вопросов. В данной модели интересно то, что она обходится одним- единственным типом операции. При этом сейчас можно было бы много сказать о том, что подразумевается под «коммуни кацией», т.е. какое понятие «коммуникации» мы используем. Пока я хочу отложить этот вопрос. Значение понятия «коммуникация» равнозначно биохимическим данным о белках и так далее. Пока важно то, что есть шанс идентифицировать такой тип операции, который делает возможными все коммуникативные системы, сколь бы комплексными они ни становились в ходе эволюции общества, интеракции или организации. Все, что существует, основывается, согласно операциональному теоретическому подходу, на одном и том же базовом процессе, на одном и том же типе событий, т.е.
на коммуникации. Конечно, за использованием этою понятия коммуникации скрывается определенное намерение. Если мы дойдем до этого в ходе нашего курса, то в дальнейшем я хочу еще кое-что сказать о теории действия. Мы уже начали обсуждать этот вопрос в связи с Парсонсом. Я не думаю, что понятие действия годи тся для того, чтобы в нашем контексте заменить понятие коммуникации, потому что обычно оно предполагает актора, которому может быть приписано действие, и потому что его сложно сделать понятием, относящимся исключительно к социальной сфере. Действие имеет место и тогда, когда никто его не видит, когда никого нет рядом, когда человек не ждет реакции на свое действие, например, когда он наедине с самим собой чистит зубы. Он делает это лишь потому, что знает, что гак нужно делать. Конечно, кто-то ему об этом сказал, кто-то поставил щетку в стакан, но в принципе можно себе представить действие как одиночную, индивидуальную, не вызывающую социального резонанса операцию, тогда как о коммуникации этого сказать нельзя. Коммуникация вообще происходит только тогда, когда кто-то, пусть в общих чертах, но понимает, возможно даже, понимает неправильно, но, во всяком случае, понимает настолько, что коммуникация может продолжаться, и это лежит за пределами того, что можег быть гарантировано простым использованием языка. Кто-то должен находиться в пределах досягаемости, должен слышать или уметь читать. Я еще раз резюмирую эти два момента. Первое высказывание касается анализа форм: система - это различие. Второе высказывание гласит: система нуждается только в одной-единс- твепной операции, одном типе операций для того, чтобы, если она продолжается (и это «если», разумеется, тоже очень важно), 82 воспроизводить различие между системой и средой, воспроизводить коммуникацию посредством коммуникации. Третий момент, который тоже восходит к Спенсеру Брауну, касается понятия «reentry», повторного вхождения формы в форму или различения в то, что различено. Я об этом не рассказывал подробно, когда излагал теорию Спенсера Брауна. Поэтому сейчас, задним числом, я дам несколько пояснений. Вы помните, что уже исходное указание - «Draw distinction!» или «Проведи различение!» - касается операции, состоящей из двух компонентов, а именно самого различения и обозначения одной из сторон, установки относительно того, где находится тот, кто проводит различение, где он должен продолжать различать. В различении уже предусмотрено различение. В терминологии Кауфмана оно уже скопировано в различение. По ходу развертывания исчислений Спенсер Браун, наконец, приходит к тому моменту, когда он эксплицирует эту посылку и представляет повторное вхождение формы в форму, или различения в различение, как теоретическую фигуру, которая не поддается математическому расчету', т.е. ее нельзя разрабатывать в форме арифметики или алгебры, но ввиду того, что определенные математические проблемы можно решить только с помощью этой фигуры, она является как бы одним из краеугольных камней всей системы. Это ведет к теории мнимых чисел. На том уровне абстракции, который здесь необходим, нам, вероятно, будет сложно представить себе reentry\ вхождение формы в форму. Спенсер Браун рисует в своей книге круги; при этом в качестве условия всегда предполагается наличие белой бумаги. Но как только мы переходим к теории социальных систем и можем предположить нормальный аппарат коммуникации, которая ведь тоже может быть коммуникацией о коммуникации, эта проблема перестает быть сложной и ситуация становится настолько прозрачной, что возникает вопрос, к чему вообще все эти теоретические усилия и сложности, если в итоге мы получаем то, что уже и так давно знали. Я еще вернусь к вопросу «Зачем?», так как он в некоторой мере связан с понятием парадоксальности. В данный момент я только хочу объяснить, что имеется в виду. А в виду имеется то, что система может отличать себя от своей среды. Операция как таковая производит различие, и поэто- — 83 му я здесь говорю о различии. Одна операция присоединяется к другой, потом добавляется третья, четвертая, пятая, потом к этому добавляется тематизация того, что было сказано до сих пор, и так далее. Все это происходит в системе. За ее пределами в это же время происходит что-то другое или не происходит ничего. Это мир, который имеет лишь ограниченное влияние на последствия коммуникации. Когда система должна принять решения или, скажем более осторожно, должна установить связь между коммуникацией и последующей коммуникацией, то она должна уметь выяснять, наблюдать, определять, что ей подходит, а что нет. Система, если она хочет контролировать свою способность подсоединения операций, должна иметь в своем распоряжении нечто, что мы для начала можем назвать самонаблюдением. Я еще вернусь к проблеме наблюдателя. Сложность заключается в том, что понятия взаимообусловливают друг друга, и я каждый раз вынужден исходить из чего-то, что смогу объяснить лишь позже. Это происходит в любом проекте подобного рода. Пока вам придется принять наблюдателя или наблюдение как нечто такое, что будет объяснено позже. Итак, система должна уметь контролировать свою способность к непрерывному присоединению операций. Во всяком случае, это касается системы, которая воспроизводит себя через коммуникацию. В первую очередь в случае вербальной коммуникации, но также при стандартизированном наборе знаков мы можем провести различение между тем, что является коммуникацией, а что ею не является. «Мы» в данном случае не обязательно означает отдельного индивида с его психической структурой; это тоже возможно, но вероятно также, что он в данный момент в мыслях далеко отсюда (absent-minded) и вообще не замечает, что происходит коммуникация. Решающее значение здесь имеет то, что коммуникация сама проводит это различение между коммуникацией и некоммуни- кацией. Гак, например, с помощью языковых средств можно отреагировать на то, что было что-то сказано и что обычно не приходится принимать во внимание возможность того, что будет оспорен сам факт говорения. Можно с головой увязнуть в сложностях интерпретации или выискивать лазейки в объяснении того, что, собственно говоря, имеется в виду, но коммуникация обладает рекурсивной гарантией того, что она может основы ваться на коммуникации, а также может и должна ограничивать то. что может быть сказано в дальнейшем (то же самое относится к письменной коммуникации), и это дает ей возможность наблюдать различие между системой и окружающим миром, т.е. разделять самореференцию и внешнюю референцию. Это можно понять и по структуре коммуникации, так как коммуникация происходит только тогда, когда что-то сообщается, а именно, когда сообщается некая информация. Это уже два компонента. Кроме того, сообщение должно быть понято. Во-первых, можно сказать: о чем-то говорится. Рассматривается какая-то тема. Этой темой может быть сам говорящий. Он может сделать темой самого себя и сказать: «Вообще-то я хотел сказать нечто совершенно иное», или сделать информацией свое собственное душевное состояние: «Я больше не хочу, я прекращаю». Принципиальное значение имеет это деление на два компонента - сообщение и информацию. И коммуникация может продолжаться на одной или на другой стороне. Возможно два варианта: или темой коммуникации делают вопрос «Почему ты сообщил что-то, почему ты что-то сказал?» или вопрос «Может быть, ты врал?», т.е. или отталкиваются от сообщения, или отталкиваются от информации и коммуницируют о том, что было сказано. Это показатель того, что в саму операцию всегда изначально встроено различие внешней референции через информацию и самореференции через сообщение. Это опять-гаки объяснение общей темы «reentry»: система вступает в саму себя или копирует себя в саму себя. Коммуникация остается внутренней операцией. Она никогда не покидает систему, так как присоединение тоже предусмотрено внутри системы и должно происходить в системе. Я еще вернусь к этому в следующем разделе, посвященном операциональной или оперативной закрытости. Таким образом, необходимо различать между самореференцией в отношении того, что происходит в самой системе, и внешней референцией в отношении имеемых в виду внутренних или внешних, прошлых или нынешних состояний системы, различать сообщение и информацию. Я полагаю, что таким образом можно убедительно показать также и при более подробном и обстоятельном рассмотрении, что в социальную систему, которая работает с этой операцией «коммуникация», всегда уже встроено «reentry» и по-другому она вообще не могла бы функционировать. Внутренняя референция. самореференция и внешняя референция всегда происходят более или менее одновременно. Иначе говоря, система может в любой момент перейти с одной стороны на другую, но всегда только посредством внутренних операций. Этим объясняется различение между тем, что наблюдатель видит в качестве окружающего мира, и тем. с чем сама система обращается как с окружающим миром, совершая колебания между саморе- ференцией и внешней референцией и выбирая на определенное время основные задачи в том или другом направлении, но при этом оставляя за собой возможность пересмотреть и изменить направление. Это также означает; что в зависимости от того, имеется ли в виду система, для которой нечто является окружающим миром (т.е. подразумевается внешняя референция определенной системы), или исходной точкой является внешний наблюдатель, для которого и система, и ее среда являются окружающим миром - в зависимости от этого мы имеем дело с тем или иным окружающим миром. Вполне вероятно, что внешний наблюдатель может видеть гораздо больше цли нечто совершенно иное, чем то, что доступно самой системе. Кстати, биолог Якоб фон Икскюль24 в своей области знания довольно рано пришел к пониманию того, что окружающий мир среда для животного - это не то, что мы бы описали как среду (Milieu) или окружение (Umgebung). Мы видим больше или, возможно, меньше, или что-то другое, нежели может воспринять и обработать животное. Таким образом, следует различать эти два понятия окружающего мира. Пока я объяснил это только в отношении социальных систем, но теперь, снова забегая вперед, я хочу сделать экскурс в дру1ую область и выдвинуть тезис о том, что и психические системы тоже работают с взаимосвязью между само референцией и внешней референцией и что это можно продемонстрировать, не обладая обширными специальными знаниями, а четко представив это в терминах двухчастной формы, таких как внутренняя сторона, внешняя сторона, reentry и так далее. Эти те- 86 оретические фигуры, эти понятия, без сомнения, подходят как для психических, так и для социальных систем. В психологии и особенно в философии сознания долгое время это обсуждалось с точки зрения рефлексии. Существует психология самосознания (self-awareness). Изучаются вопросы формирования и сознания идентичности. Вы все это знаете из социально-психологической литературы - работ Джорджа Герберта Мида и других авторов25. Однако философская традиция изучения рефлексии гораздо старше и во многих отношениях, возможно, вразумительнее. Я хотел бы лишь коротко остановиться на трансцендентальной феноменологии Эдмунда Гуссерля как, возможно, самом выдающемся примере. Согласно Гуссерлю, операции сознания могут происходить только в том случае, если они занимаются феноменами, т.е. направлены на какой- то феномен, независимо от того, каков внешний мир26. Внутри самого себя сознание занимается феноменами и одновременно самим собой. Терминология немного меняется. Так, «поета» означает то, о чем думают, феномен, который себе представляют. «Noesis» означает поддающийся рефлексии мыслительный процесс или сам процесс сознания, или же рефлексивность сознания и феноменальность мира, которым занимается сознание. Следующая характеристика - это «интенция» и «интен- циональность» как сопряженные друг с другом процессы. От любой интенции можно перейти к дальнейшему исследованию феноменов или подумать: «Как это я сейчас размышляю, как это я сейчас занимаюсь тем, что, собственно говоря, делает мое сознание, когда у меня есть более насущные дела, например, я хочу есть или курить, а я вот сижу и занимаюсь феноменами?». И через эту рефлексию я прихожу к другому феномену - к бутерброду или к сигарете. Это строгое сопряжение. Сознание никогда не может потеряться в окружающем мире, так чтобы не найти обратную дорогу к себе, и оно также не может в течение долгого времени заниматься лишь мыслью о том, что «я думаю, что я думаю, что я думаю, что я думаю», но в какой-то момент потребность в феномене становится очевидной. Поэтому данная философия называется «трансцендентальной феноменологией». «Трансцендентальная» она потому, что, как утверждается, так дело обстоит во всех системах сознания или, другими словами, так должно быть у каждого субъекта, т.е. это характерно для субъективности как таковой, независимо от эмпирического разнообразия феноменов. Потому что людей много, и каждый думает о чем-то своем. Структура необязательно обеспечивается каким-то набором априори; она обеспечивается этой сопряженностью рефлексивности сознания и данности феноменов. Я считаю это точной теорией, т.е. такой теорией, которая в точности соответствует тому, к чему бы мы пришли, если бы хотели представить сознание с помощью системной теории, например, с помощью терминологии Спенсера Брауна. В этом случае мы пришли бы к аналогичным вопросам: как различие системы и окружающего мира повторно входит в систему? Происходит ли это вообще? Какова оперативная зависимость системы от reentry? Могла бы система оперировать без reentry - очевидно, нет — и в чем заключается ее своеобразная оперативная форма? У Гуссерля оперативная форма заключается в интенциональности, посредством которой проблема решается шаг за шагом, в каждый момент времени. Кроме того, на этих началах Гуссерль развивает четкое понимание значения времени. Любая операция работает с ретенцией, т.е. воспринимает боковым зрением то. что только что произошло, и с протекцией, т.е. предвосхищает то, что произойдет в ходе следующих двух-трех действий сознания. Гак операция развивает вдохновленные опытом и теорией антиципации, своего рода долгосрочную память. И все-таки по сути сознание оперирует как бы в центре времени, поперек различения между саморефе- ренцией и внешней референцией. Получается довольно сложное теоретическое построение. Если представить себе его во всей полноте, то можно увидеть, какими плоскими по сравнению с ним кажу гея теории, которые сегодня разрабатываются под эгидой социальной феноменоло- 88 гии и могут сообщить нам только одно: «Тут что-то есть». В некотором смысле в качестве эмпирии здесь предлагается только «опыт здесь бывшего» (Dagewcsensein). «Мы это видели и вот теперь оиисываем». Феноменология вдруг начала оправдывать дескриптивное отношение к объектам: «Это феномены, и поскольку мы их осознаем, значит, они должны где-то быть; точность описания феноменов оградит нас от возможного сомнения в их существовании - другие тоже могут пойти и посмотреть». Такое развитие, разумеется связано с переездом гуссерлевской феноменологии в США, но еще раньше с попыткой Альфреда Шютца создать единую теорию исходя из мотивационной структуры Макса Вебера и феноменологии Гуссерля27. Можно было бы более точно проследить, что привело к подобному упрощению, но мы снова вернемся к системной теории сознания. Теперь нам лучше видно, какие фундаментальные теоретические решения лежат в основе феноменологии. У Г уссерля эти фундаментальные решения еще заметны как таковые, но его последователи их игнорируют, либо полагая как данность, либо считая, что они уже не представляют интереса. Когда вы видите, ч то есть два случая, в которых функционирует это оперативное сопряжение самореференции и внешней референции, то, само собой, напрашивается вопрос, почему существуют только эти два случая и нет ли еще других. Можем ли мы обнаружить что-то подобное, например, в области биологии или хотя бы неврологии и нейрофизиологии? Я не хотел бы здесь связывать себя какими-то у тверждениями, так как эго потребовало бы точных знаний материала, но в общем позволил бы себе сказать, что различие мозга и сознания, или центральной нервной системы и феноменально представленного сознания заключается в том, что через сознание вводится различие внешней референции и самореференции. В своем сознания мы воображаем, что то, что мы воспринимаем, находится где- то вовне, тогда как в самом нейрофизиологическом процессе ничто не свидетельствует об этом, поскольку он действительно закрытый и чисто внутренний. И сознание тоже является внутренним благодаря сопряженности с самореференцией, причем знает, что само оно является внутренним, и это хорошо, что оно является внутренним, потому что было бы ужасно, если бы любой мог забраться в сознание другого и надумать туда каких-нибудь своих мыслей или навоспринимать восприятий. Сознание также является закрытой системой, но его своеобразие, если использовать очень формальное описание, заключается, по-видимому, в переходе от чисто оперативной закрытости электрофизического языка нейрофизиологического аппарата к различию самореференции и внешней референции, так что само это центральное различие и конституирует сознание, разумеется, на основе нейрофизиологических коррелятов. Я не утверждаю, что сознание — это что-то такое, для чего уже не нужен мозг, но интересно то, что, возможно, мы имеем дело не просто с новой ступенью рефлексии, как это часто представляют, с научением научению или сопряжением сопряжения или с чем-то подобным, а с введением решающего различия. Если оперативное управление самореференцией и внешней референцией действительно присуще определенной сфере реальности, то тогда можно было бы составить план относительно того, как можно связать эго с понятием смысла. Пока я могу только указать на это, а в одной из последующих лекций курса я еще вернусь к понятию смысла. Пока для нас важно только то, что есть некоторые основания полаг ать, что в феноменологическом представлении мира или в информативных смысловых содержаниях коммуникации существуют образцы или структуры, которые мы воспринимаем как смысл и которые доступны как для сознания, так и для коммуникации, хотя и на абсолютно разной оперативной основе и с расхождениями, которые мы без специальных усилий, а просто исходя из языковых описаний мира не осознаем достаточно ясно. Мы пытаемся придать жесткости различию между системой сознания и социальными системами на оперативной основе и одновременно с этим утверждаем, что, несмотря на это, существуют соответствия, в частности в решающем, главном различии иное/само и в том, какие смысловые структуры из него следуют. По пока я не хочу забегать слишком далеко вперед. Есть еще один, четвертый пункт, которому мы должны посвятить хотя бы немного времени. Я уже упоминал о нем. Теоретический замысел Спенсера Брауна содержит хорошо за- 90 ? — — маскированный парадокс. Это reentry само по себе или. если сослаться на начало исчислений, на первое указание «Draw а distinction!», тот факт, что различение проводится и должно проводиться только для того, чтобы отличить одну сторону, так что в любом различении есть два компонента — indication и distinction, обозначение и различение. Различение содержит самое себя, но, очевидно, в очень специфической форме, как различение различения и обозначения, а не чего-то еще - большого и маленького или чею бы то там ни было, что можно было бы представить в качестве различения. Соответственно, и повторное вхождение (reentry) формы в форму или различения в различение или различия системы и окружающего мира в систему тоже, по-видимому, следует понимать так, что дважды речь идет об одном и том же. Различение вступает в различенное им. Повторное вхождение. То же ли это различение, каким оно было прежде? Есть ли тут еще то, что было прежде? Или первое различение исчезает и становится вторым? Ответ состоит в том, что здесь можно предположить наличие парадокса, что различение, которое повторно вступает в себя, есть то же самое и не то же самое одновременно и что в этом-то и заключается вся хитрость теории. Между двух столпов, парадоксальных самих по себе, создается чисто логическое - с точки зрения операций - пространство. Как это обычно бывает с парадоксами, их можно разрешить. Собственно говоря, в парадоксе мало смысла, если нет формулы разоблачения парадокса, формулы его решения. Я думаю, что в этом случае можно относительно просто разрешить парадокс через различение, которое проводит наблюдатель, который может различать, имеется ли в виду его различение системы и окружающего мира, - от какой-то другой системы или, если он рефлексирует, от его собственной системы в прошлом состоянии - или он говорит о различении, проводимом внутри системы. Наблюдатель может выступить дважды: как внешний наблюдатель, который видит, что какая-то другая система наблюдает саму себя, или как са- монаблюдатель, т.е. как тот; кто наблюдает самого себя, соотносится с самим собой, говорит что-то о самом себе. С помощью этого различения внешнего и внутреннего наблюдения можно разрешить - логики иногда говорят «развер- -— 91 нуть»28 - данный парадокс, т.е. соотнести его с разными идентичностями и разными перспективами. С точки зрения логики, это сомнительный, небесспорный метод, но сами логики им постоянно пользуются, так что это не должно вызвать нареканий. Как правило, логики выделяют несколько уровней: если появляется парадокс, то чтобы его разрешить, нужно перейти на другой уровень. Правда, при этом не следует задавать вопрос, на каком едином основании различаются эти уровни. Парадокс раскладывается за счет того, что постулируется две идентичности, два уровня - метауровень и низший уровень или внешний наблюдатель и самонаблюдатель, и потом это можно выдать за более или менее обоснованное решение. Или же парадокс используют для того, чтобы показать, какие феномены можно выявить с помощью этой стратегии решения и что дает такая теоретическая конструкция, которая различает между внутренним и внешним наблюдением. Для социологического анализа, особенно на уровне теории общества, важно видеть всю эту генеалогию целиком: понятие формы, reentry, парадокс повторного вхождения, разрешение парадокса за счет различения наблюдателей. И теперь наступает, так сказать, наша очередь. Мьт являемся внешними наблюдателями. Разумеется, мы знаем, что мы общественные существа, что мы живем в конкретную эпоху, получаем зарплату, надеемся на определенную пенсию и так далее, а еще читали книги, в которых другие уже написали большую часть того, что мы сами хотим написать. Разумеется, мы ведем общественное существование, но как социологи мы можем наблюдать общества так, как если бы находились вне его. Несмотря на тот факт, что мы сами ком му ни ци ру ем с другими людьми, чтобы объяснить им это, мы можем сказать, что мы наблюдаем общество и видим, что общество представляется системой, которая описывает саму себя. У системы две стороны. С одной стороны, у системы есть внешние референции: она говорит не только о себе самой, но, как привило, о чем-то, что является не самой коммуникацией, а темой коммуникации. Я написал об этом в брошюре по экологической коммуникации, не упоминая об этой логической 92 — генеалогии-29. Я исходил из того, что экологическая коммуникация является именно коммуникацией об экологических вопросах и что социологическое описание коммуницирующей системы сводит беспокойство вокруг экологических проблем к коммуникативному феномену. «Мертвые рыбки по Рейну плывут». Это могли бы быть слова народной песни, но сегодня это сообщение об опасности. К чему приводит это сообщение об опасности, уже очевиднее. Есть определенные ожидания относительно подсоединения следующих коммуникаций, которые доступны для проспективно-манипулятишюго использования. И тем не менее речь идет в первую очередь только о коммуникации. Что бы ни происходило в обществе, это все - коммуникация, и поэтому мы как социологи должны уметь различать, о чем, с одной стороны, говорят, пишут, сообщают в прессе и по радио и что, с другой сгороиы, происходит на самом деле, и видеть, что возможен выбор других тем. Этим я ни в коем случае не хочу сказать, что выбор тем произволен и что с тем же успехом можно было бы делать что угодно еще. Я также не хочу сказать, что зацикленность нынешнего общества на экологических темах - это чистая случайность, мода, которую выдумали журналисты. Нет, вовсе нет, но мы, конечно, должны понимать, по каким причинам наше общество внутри системы коммуникации ссылается на подобные факты и рассматривает эту т ему как бы с особым предпочтением. Это открывает доступ к вопросам о том, что не обстоит ли дело так, что об этом только говорится в прессе, не является ли это лишь темой для школьных занятий или молодежных групп, как на это реагирует экономика, т.е. в каких из этих трех систем коммуни- цируется на эти темы и с какими последствиями для них самих. Вот что в этой теме представляет интерес для социолога, а не смерть рыбок. С помощью этой двойной перспективы можно, наверное, также анализировать идеологическую нагруженность самоони- сания в обществе? Отчего общество в XIX и XX вв. описывает себя как капиталистическое? А во второй половинеXVIII в.-как патриотическое? Отчего в определенные эпохи отдастся пред- 93 почтение определенным схемам (общество/общность, индивид/коллектив), а потом о них снова забывают? Как поя вл ЯКУ гея такие представления, как «модерн» или «постмодерн»? Почему для представления общества используется схема «традиция/ современность»? Как социологи, занимая позицию сторонних наблюдателей, каковыми мы в действительности никогда не являемся, могут спросить, почему происходит гак, что системы предпочитают какое-то определенное самоописанис? Таким образом, мы возвращаемся к традиции критики идеологии, а также социологии знания или социально-исторической семантики, как она представлена у Рейнхарта Козе лека30, но теперь у нас для такой точки зрения более надежное теоретическое обоснование, чем когда, например, предполагалась свободно парящая интеллигенция в духе Карла Мангейма31 или когда тот способ, каким капиталистическое общество наблюдает самое себя, описывали, вслед за Адамом Смитом и Давидом Риккардо, через рыночные законы, показатели прибыли и тому подобное, не замечая, что тем самым аргументируют с позиции капиталиста и пренебрегают нсем остальным, или чем когда работали с фрейдистскими комплексами или чем-то в этом роде. Мы же будем исходить из социологии самоогшсывающих систем, систем, которые связывают самореференцию и внешнюю референцию, причем делают это избирательно, применительно к уже существующим структурам, исторической данности общества с его злободневными проблемами. Таким образом, мы можем занять позицию на некотором расстоянии как раз за счет фигуры reentry. В следующий раз я буду говорить об оперативной закрытости. Эта тема автоматически следует из того, о чем я говорил сегодня. Если есть какая-то операция, она функционирует только внутри какой-то системы, и это подводит нас к тезису оперативной закрытости системы. 94- 2.
<< | >>
Источник: НИ КЛАС ЛУМАН. введение в системную теорию. 2007

Еще по теме Система как различие (анализ форм) Четвертая лекция:

  1. Лекция З Биржа как одна из форм организованного рынка. Виды бирж
  2. ЛЕКЦИЯ № 3. Общество как целостная система
  3. 2.1. Система формирования экономических показателей как база комплексного анализа
  4. Лекция четвертая
  5. 3.1. СИСТЕМЫ ОРГАНИЗАЦИОННО-ПРАВОВЫХ ФОРМ БИЗНЕСА В РОССИИ И ЗА РУБЕЖОМ
  6. Различие систем права. 
  7. Лекция четвертая СОЦИОЛОГИЯ КАРЛА МАРКСА
  8. Б. М. Теплов и В. Д. Небылицын ИЗУЧЕНИЕ ОСНОВНЫХ СВОЙСТВ НЕРВНОЙ СИСТЕМЫ И ИХ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ПСИХОЛОГИИ ИНДИВИДУАЛЬНЫХ РАЗЛИЧИЙ
  9. РЕЛИГИЯ КАК ОДНА ИЗ ФОРМ КУЛЬТУРЫ
  10. Разнообразие образовательных форм как необходимое условие построения интеграционного пространства
  11. § 1. Трудовой договор как одна из форм свободного распоряжения гражданами своими способностями к труду
  12. КАК «ЧЕТВЕРТЫЕ» БОРЮТСЯ С ЧУВСТВОМ СОБСТВЕННОЙ НЕЗРЕЛОСТИ
  13. ЛЕКЦИЯ 4. СОЦИАЛЬНАЯ ПЕДАГОГИКА КАК НАУКА И КАК СФЕРА ПРАКТИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ