Лекция 10 Мера. Часть первая


Овладение числом и мерой — одно из важнейших завоеваний человека. Согласно мифу, Прометей был наказан Зевсом именно за то, что он передал человеку огонь и число, чем сделал его почти равным богам.
В числе, как и в слове, заложены множественные смыслы. Порой кажется, что это — исключительно холодные, рассудочные, рациональные смыслы. Но это не так. Изначально числа были нагружены глубоким мистическим и религиозным содержанием. Не будем уж углубляться в «число зверя» и вообще в кабаллистику. Мистический смысл числа и счета укоренен не только в иудейской и христианской культуре, это — общее явление. Пастух хоть в пустыне, хоть в тундре, никогда не сказал бы, сколько у него овец или оленей, хотя знал их всех «в лицо».
Число, как и слово, было изначально связано с вещью.  Последователи религиозной секты Пифагора считали, что в числе выражена сущность, природа вещи. Через число только и может быть понят мир. Философ и богослов XV века Николай Кузанский сказал: «Там, где терпит неудачу язык математики, человеческий дух ничего уже не сможет понять и узнать».
Для нашей темы важно, что число, в отличие от слова, обладает авторитетом точности  и беспристрастности.  Сила «языка чисел» в том, что он кажется максимально достоверным, он не может лгать (особенно если человек спрячется за моделью и компьютером). Это снимает с тех, кто оперирует числами, множество ограничений, дает им такую свободу, с которой не сравнится никакая «свобода слова». Поэтому число часто служит инструментом манипуляции. В обществоведении это проявляется очень наглядно.
Умение мысленно оперировать с числами и величинами — интеллектуальное умение, которое осваивается с трудом и развивается на протяжении жизни человека. У людей с разным типом и уровнем образования и опыта, разной культуры, понимание сути чисел и умение правильно обращаться с ними сильно различаются. Эта неоднозначность отношения к внешне одному и тому же инструменту мышления усложняет применение этого инструмента к изучению и объяснению общественных явлений. Когда экономисты или политики оперируют с числами, очень часто теряешься в догадках: они жулики или невежды?
Умение считать — явление сравнительно новое. Человек Возрождения, за исключением очень небольшого круга людей, не умел считать, мера в традиционном обществе была очень неточной и нестандартной. Аршин, да локоть, да сажень. А расстояние подальше измерялось в выражениях типа «часа два ходу» или «три дня пути на телеге». Пространство измерялось приблизительно.
Такова же была мера времени,  второй фундаментальной категории бытия. В Средние века в Европе продолжительность часа менялась в зависимости от времени года, от длины светового дня. Единицы времени были образными («моргнуть глазом», «время выдоить корову», «время чтобы сварился рис» и т. д.).
Вступление Запада в Новое время называют «прыжком из мира приблизительности в царство точности».  Со времен Декарта для Запада характерна, как говорят философы, «одержимость пространством», которая выражается в склонности к «математическому, методу» мышления. Огромные изменения произошли в измерении пространства и времени.  Одним из первых шагов современного общества было создание точных часов и деление времени на точные равные отрезки, часы стали символом мироздания. Создание метрической системы было большим проектом Великой французской революции.
Индустриальное общество одержимо количеством , мерой, его иногда называют «царством количества». Свойственные другим («ненаучным») типам знания приблизительные и качественные оценки были репрессированы, представлены как признак отсталости. Макс Вебер особо отмечает ту роль, которую «дух счета» сыграл в изменении западной культуры. Он пишет, что пуританизм «преобразовал эту расчетливость  ("дух счета", calculating spirit),  в самом деле являющуюся важным компонентом капитализма, из средства ведения хозяйства в принцип всего жизненного поведения».
Рынок  стал метафорой всего жизнеустройства. Общественные отношения во всех сферах жизни уподобились эквивалентному обмену товарами. Товарная форма, приравнивающая разные сущности к общему эквиваленту, есть количественная категория, устраняющая качественное своеобразие вещей.
Применение расчета (калькуляции) стало одним из четырех главных правил рационального рассуждения. Было быстро осознано влияние на мысли людей количественной меры, числа,  заменяющего качества,  наполненные трудно контролируемым смыслом. Новый «язык точности» стал средством господства. Мишель Фуко, который взялся за «раскопки смыслов», создавших современный Запад, утверждал: «"язык точности" (язык чисел) совершенно необходим для "господства посредством идеологии"».
Утопия замены качеств (ценностей ) их количественным суррогатом (ценой),  казалось, снимала проблему выбора, заменяя ее проблемой подсчета, что и является смыслом технократии.  Лейбниц писал: «В тот момент, когда будет формализован весь язык, прекратятся всякие несогласия; антагонисты усядутся за столом один напротив другого и скажут: подсчитаем!».
Хайдеггер считает основополагающим для западной культуры тезис Макса Планка о бытии: «"Действительно то, что измеримо". Смысл бытия есть, таким образом, измеримость, с помощью которой имеется в виду не столько установить "количество", сколько в конечном счете лишь служить освоению и покорению сущего как предмета».
Эта культурная проблема осознается на Западе и считается фундаментальной. Американский философ X. Сколимовски писал: «Для того чтобы изменить господствующий количественный настрой нашей цивилизации, требуется радикальная перемена нашего способа понимания, наших институтов, нашего сознания. Количественная цивилизация, которая получила развитие на Западе, является одновременно и великим достижением человеческого ума — поскольку природа и ее творения не подсчитывают, — и великим заблуждением — ибо мы стремимся свести все качественное к легко подсчитываемым физическим количествам».
Но это — история Запада. В России «дух расчетливости» распространяется медленно и с трудом. Советский период был скачком в освоении количественного мышления — в этом плане модернизация общества шла очень быстро. Но во время перестройки сдвиг к аутистическому сознанию и «приступ гипостазирования» в мышлении интеллигенции привел к необычной интеллектуальной патологии — утрате расчетливости , которая была важным признаком современного общества, отличающим его от общества традиционного. Произошла архаизация сознания слоя образованных людей.
В этом подрыве одного из важнейших инструментов рационального мышления особую роль сыграли те сообщества интеллигенции, которые интенсивно использовали число и меру для подтверждения своих идеологически нагруженных тезисов — прежде всего экономисты и социологи. Конечно, важную подготовительную работу произвела и та часть интеллигенции, которая в своей идеологической работе применяла числа в качестве художественных образов.
Но все же, экономические  выкладки оказывали на общественное сознание наибольшее воздействие. Это происходило и потому, что они прилагались непрерывно к очень широкому спектру житейских ситуаций, и потому, что выглядели более нейтральными, чем цифры историков и социологов, и не мобилизовали психологическую защиту человека.
Назову главные провалы в этой части рационального мышления.
Чувство меры.  Важнейшее свойство расчетливости, даваемое образованием и опытом, — умение быстро прикинуть в уме порядок  величин и сделать «усилительный анализ», т. е. прикинуть, в какую сторону ты скорее всего при этом ошибаешься. Когда расчетливость подорвана, сознание людей не отвергает самых абсурдных количественных утверждений, они действуют на него магически. Человек теряет чутье  на ложные количественные данные.
Разрушение у человека способности «взвешивать» явления, утрата чувства меры заключаются не в том, что человек снижает точность, «меряет на глазок»; он теряет саму систему координат,  в которую мы помещаем реальность, чтобы ориентироваться в ней и делать более или менее правильные выводы.
Разрушительное проявление этой утраты меры выражается афоризмом «Сжег дом, чтобы изжарить себе яичницу». Это можно было видеть весьма наглядно. В 1993 году в западной прессе была опубликована статья советника Ельцина, директора Центра этнополитических исследований Эмиля Паина «Ждет ли Россию судьба СССР?». Он пишет: «Когда большинство в Москве и Ленинграде проголосовало против сохранения Советского Союза на референдуме 1991 года, оно выступало не против единства страны, а против политического режима, который был в тот момент. Считалось невозможным ликвидировать коммунизм, не разрушив империю».
Взвесим цель и средства. Что за «коммунизм» надо было ликвидировать — коммунизм Сталина? Мао Цзе Дуна? Нет — коммунизм М.С. Горбачева и А.Н. Яковлева. А они не тянули даже на звание социал-демократов, они декларировали себя неолибералами во многих отношениях правее Тэтчер. От коммунизма у них осталось пустое название, которое они и так бы через пару лет сменили. Стоило ли их удаление из Кремля тех страданий, что означало для миллионов граждан расчленение страны?
Вот типичное умозаключение из книги, вышедшей в издательстве «Наука» (!): «Четверть миллиарда — 250 миллионов потеряло население нашего Отечества в XX веке. Почти 60 миллионов из них — в ГУЛАГе».
Ни редакторы издательства, ни читатели не ахнули при виде этих величин. Что значит «250 миллионов потеряло Отечество в XX веке»? Эти люди умерли? А сколько человек в норме умирают за сто лет из 250 млн населения? Авторы подталкивают к мысли, будто 250 млн человек стали жертвами  репрессий; для этого протягивается нить к ГУЛАГу. Но ГУЛАГ существовал 30 лет, число заключенных в лагерях лишь в отдельные годы превышало 1 млн человек, смертность в лагерях составляла в среднем 3% в год. — Как Отечество могло там «потерять 60 миллионов»? Например, с 1 января 1934 года по 31 декабря 1947 года в лагерях ГУЛАГа умерли 963 766 заключенных, и основное число смертей пришлось на годы войны. Эти данные перепроверены и признаны американскими историками, но порядок их каждый мог прикинуть в уме.

В 1990 году был устроен так называемый «сероводородный бум» — нагнетались нелепые страхи в отношении Черного моря, которое якобы вот-вот выбросит из себя огромное облако сероводорода. Например, «Литературная газета» писала: «Что будет, если, не дай Бог, у черноморских берегов случится новое землетрясение? Вновь морские пожары? Или одна вспышка, один грандиозный факел? Сероводород горюч и ядовит… в небе окажутся сотни тысяч тонн серной кислоты».
Читатели, почти все с высшим образованием, это принимали.  У них была разрушена способность взвешивать величины. Максимальная концентрация сероводорода в воде Черного моря составляет 13 мг на литр, что в 1000 раз меньше, чем необходимо, чтобы он вообще мог выделиться из воды в виде газа. В тысячу раз! Поэтому ни о каком воспламенении, опустошении побережья и сожжении морских лайнеров не могло быть и речи. Но миллионы образованных людей не почувствовали несуразицы.
Контекст.  Число, служащее показателем состояния системы, всегда встроено в более или менее широкий контекст, который и насыщает это число смыслом. Обеднение контекста видоизменяет «структуру» смысла, а после некоторого предела может и совершенно исказить ее. Изъятие из реального контекста  приняло столь широкий характер, что нанесло сильный удар по всей культуре «количественного мышления».
В 1994 году член Президентского совета доктор экономических наук Отто Лацис дал интервью академическому журналу. Он сказал: «Еще в начале перестройки в нашей с Гайдаром статье в журнале "Коммунист" мы писали, что за 1975-1985 годы в отечественное сельское хозяйство была вложена сумма, эквивалентная четверти триллиона долларов США. Это неслыханные средства, но они дали нулевой прирост чистой продукции сельского хозяйства за десять лет».
Итак, вложения 250 млрд долл. за десять лет, т. е. 25 млрд в год, названы «неслыханными средствами». Что же тут «неслыханного»? Годовые вложения в сельское хозяйство страны масштаба СССР в размере 25 млрд долл. — сумма не просто рядовая, но очень и очень небольшая. О. Лацис обязан был бы сказать, сколько, по его оценкам, следовало бы  ежегодно вкладывать в сельское хозяйство.27 Может быть, беда была как раз в том, что вкладывали недостаточно?
Он обязан был встроить свою «неслыханную» величину и в реальный международный контекст. Например, упомянуть, что в 1986 году только государственные бюджетные дотации  сельскому хозяйству составили в США 74 млрд долл. По меркам Западной Европы, величина госбюджетных дотаций в СССР должна была бы составить 613 млрд долл.!
А.Н. Яковлев, говоря о «тотальной люмпенизации общества», которое надо «депаразитировать»,  приводил такой довод: «Тьма убыточных предприятий, колхозов и совхозов, работники которых сами себя не кормят, следовательно, паразитируют на других».
Вот мера академика-экономиста: убыточных предприятий, колхозов и совхозов в СССР — тьма.  И это притом, что было прекрасно известно и общее число предприятий и колхозов, и число убыточных, так что вполне можно было назвать и абсолютное, и относительное число убыточных, а не прибегать к метафоре «тьма».
Реальные величины таковы. В 1989 году в СССР было 24720 колхозов. Они дали 21 млрд руб. прибыли.  Убыточных на всю страну насчитывалось 275 колхозов (1% от общего числа колхозов), и все их убытки  в сумме составили 49 млн руб. — 0,2% от прибыли колхозной системы. В целом рентабельность колхозов составила 38,7%.
Как видим, величина убытков несоизмерима с размерами прибыли. Колхозы и совхозы вовсе не «висели камнем на шее государства» — напротив: в отличие от Запада, наше село всегда субсидировало город. Аргумент А.Н. Яковлева, основанный на количественной мере, был ложным, но этого сообщество обществоведов не замечало.
Так же обстояло дело и с промышленными предприятиями. Когда в 1991 году начали внушать мысль о благодатном смысле приватизации, говорилось: «Необходимо приватизировать промышленность, ибо государство не может содержать убыточные предприятия, из-за которых у нас огромный дефицит бюджета».
Реальность же такова: за весь 1990 год убытки нерентабельных промышленных предприятий СССР составили в сумме 2,5 млрд руб., а валовой национальный продукт, произведенный всей совокупностью промышленных предприятий, — 320 млрд руб.! Убытки части системы составляют менее 1% произведенной ею добавленной стоимости — и такую систему предлагают ликвидировать, аргументируя ее «нерентабельностью». Кстати, в 1991 году, когда был принят закон о приватизации, убыток от всех нерентабельных промышленных предприятий составил менее 1% от дефицита госбюджета, который взметнулся до 1 трлн руб.
В Отчете Правительства за 2009 год перед Государственной думой (6 апреля 2010 г.) В.В. Путин сказал: «Введено в эксплуатацию 3 тыс. километров федеральных и региональных автомобильных дорог, на 700 километров больше, чем в 2008 году. В царские времена, в 1903-1904 годах, сделали Транссиб, и больше ведь ничего нет фактически. Вот мы с вами впервые сделаем первую автомобильную дорогу, которая будет связывать Европейскую часть и Дальний Восток. Это большое событие».
Число «3 тыс. километров федеральных и региональных автомобильных дорог» ничего не говорит даже депутатам. Много это или мало? Такие величины надо помещать в какую-то систему координат со стандартами сравнения. Например, сообщить, что в 1990 году было введено в строй 12,8 тыс. км дорог такой категории, а вместе с дорогами с твердым покрытием местного значения — 41 тыс. км. Сейчас дорог местного значения вообще не строят.
Умолчание.  Одна из грубых деформаций контекста — умолчание о величинах, которые служат реперными точками, стандартами для сравнений и оценки измеряемых величин. Хороший учебный материал дает «миф о тракторах».
Вот, А.С. Ципко пишет в серьезной академической книге: «Мы буквально наводнили страну тракторами и комбайнами». Тезис «наводнили страну тракторами» обязывает применить расчет.  «Наводнили» — это сколько? Во сколько раз больше, чем в Западной Европе, где рачительные фермеры «не наводнили»? Никакой меры Ципко не вводит.
«Парадигмальное» значение для мифа о тракторах приобрело утверждение официального руководителя тогдашней экономической науки академика А.Г. Аганбегяна о том, что в сельском хозяйстве СССР имеется в два-три раза больше  тракторов, чем необходимо.
Дословно он пишет: «Результат [абсурда плановой системы] — разрыв между производством и социальными потребностями. Очень показателен пример с тракторами. СССР производит в 4,8 раза больше тракторов, чем США, хотя отстает от них в производстве сельскохозяйственной продукции. Необходимы ли эти трактора? Эти трактора не нужны сельскому хозяйству, и если бы их покупали за свои деньги и рационально использовали, хватило бы в два или три раза меньше машин».
Это утверждение произвело столь сильное впечатление на мировое сообщество экономистов, что не раз цитировалось на Западе не только в прессе, но и в серьезных монографиях.
Задав меру, содержащую в себе оценку состояния («эти трактора не нужны сельскому хозяйству… хватило бы в два или три раза меньше машин…»),  академик устранил систему координат, в которой его мера могла бы иметь смысл. А у экономистов, читавших это высказывание академика, не возникало желания встроить данную им меру в реальный контекст и задать себе вопрос: «Причем здесь производство  тракторов в США? Сколько тракторов следует считать необходимым именно для СССР? Сколько тракторов имеется в ФРГ, в Италии, в Польше?».
Разве не удивительно было слышать, что советским колхозникам хватило бы в три раза меньше  тракторов, чем то число, что они имели? Когда же наша промышленность успела так перенасытить село тракторами? Неужели на Западе фермеры имели в три раза меньше тракторов, чем советские колхозники? В действительности, в тот момент (1988 г.) в сельском хозяйстве СССР тракторов на гектар пашни было в 16,5 раза меньше, чем в ФРГ.  Искажение меры столь велико, что возникает совершенно ложное представление реальности. Приведем данные из самых обычных справочников (табл. 1).

Таблица 1
Число тракторов на 1000 га пашни, шт.
Страна 1980 г. 1988 г.
СССР 11,6 12,2
Польша 45 77
Италия 113 144
ФРГ 200 201
Япония 343 476

Сообщество экономистов без всяких сомнений приняло ложное утверждение одного из своих лидеров и, насколько известно, до сих пор никак на него не отреагировало.
Исключение из меры стандартов сравнения стало внедряться как норма в суждения экономистов и социологов в конце 80-х годов. Тогда это еще шокировало большую часть специалистов, даже далеких от предмета суждений, просто «из методических соображений». К настоящему моменту это искажение меры стало привычным, превратилось в часть современной гуманитарной культуры.
Вот, в Отчете Правительства за 2009 год В.В. Путин сообщил: «Уважаемые депутаты, уверен, что вы помните, как год назад в этом зале остро звучал вопрос о проблемах сельского хозяйства. В 2009 году объем помощи селу из бюджетов всех уровней составил порядка 300 млрд рублей».
Что значит «объем помощи селу из бюджетов»? Это субсидии. Много это или мало — 300 млрд рублей? Какие «проблемы сельского хозяйства» эта помощь позволила решить? Ведь Отчет Правительства — это не бухгалтерский отчет. Сумму в 300 млрд руб. надо встроить в систему координат с определенной шкалой, например, сообщив о помощи государства сельскому хозяйству в дореформенный советский период и в рыночной экономике США и ЕС. Иначе эта сумма ни о чем не говорит.
А, например, график динамики инвестиций в сельское хозяйство РСФСР и РФ (рис. 2) позволяет взвесить величины.
Рис. 2. Индексы инвестиций в основной капитал сельского хозяйства РСФСР и РФ (в сопоставимых ценах, 1984 г. = 100)
Рис. 2. Индексы инвестиций в основной капитал сельского хозяйства РСФСР и РФ (в сопоставимых ценах, 1984 г. = 100)
<< | >>
Источник: Сергей Георгиевич Кара-Мурза. Кризисное обществоведение. Часть I. 2011

Еще по теме Лекция 10 Мера. Часть первая:

  1. Лекция 11 Мера. Часть вторая
  2. Лекция 16 Типы общества. Часть первая
  3. Лекция 12 Мифы общественного сознания. Часть первая
  4. Лекция 14 Россия как цивилизация. Часть первая
  5. Лекция 19 Гражданская война в России. Часть первая
  6. Лекция первая
  7. Первая лекция
  8. Лекция первая.
  9. Лекция первая
  10. Лекция первая
  11. Лекция первая
  12. Лекция первая
  13. Лекция первая
  14. Лекция первая