Глава вторая ЗА КУЛИСАМИ ПОВСЕДНЕВНОЙЖИЗНИ

  Так что же за питье налито в радующие глаз сосуды произведений Александра Дюма-отца? Был ли Дюма философом? Писал ли он лишь ради развлечения публики (да и себя самого)? Или за этим стояло глубокое философское вйдение той повседневной жизни, знатоком которой он был?
Всего лет десять назад такой вопрос вызвал бы недоумение как критиков, так и читателей. Дюма — и философия? Вы шутите? Нет, это не шутка. Но поскольку в течение стольких лет нам прививалось отношение к Дюма как к развлекателю публики (что, кстати, тоже является весьма почтенным и нелегким занятием), то имеет смысл поподробнее остановиться на вопросе, заданном в начале этой главы.
Ответ могут дать только его произведения, поскольку они, не будучи пристрастными судьями или крити- ками-конкурентами, могут показать нам истинные представления Дюма о жизни. Задумывался ли он над смыслом бытия или настолько погряз в повседневности, что скользил по поверхности явлений и путал свое с чужим, составляя яркие, но пустые мозаики?
Итак, посмотрим, что правит миром, в котором живут герои Дюма. При внимательном чтении оказывается, что в каждом его романе есть философская система, составляющая основу сюжета, и многочисленные указания на авторское понимание событий, которые развиваются подчас независимо от его воли.
Рассказывают, что, описывая гибель Портоса в «Виконте де Бражелоне», писатель горько рыдал и долго не мог успокоиться. Он переживал смерть дорогого его сердцу мушкетера не менее остро, чем потерю близкого друга. Пытаясь утешить отца, его сын Александр, тоже писатель, но, видимо, придерживавшийся иных взглядов на свое ремесло, якобы сказал: «Зачем так убиваться, отец? В конце концов ты — автор романа. Перепиши главу и сделай так, чтобы Портос остался жив». «Нет, — сквозь слезы ответил Дюма- отец. — По-другому быть не могло». И он оставил добряка Портоса умирать под обломками скалы...
Этот анекдот показывает занятную особенность творчества Дюма-отца. Выходит, он принадлежал к тому кругу писателей, которые не балуются изобретением сюжетов, а строго следуют внутренней логике развития событий, видя такую же логику в реальной жизни. Герои таких писателей не марионетки, не ярмарочные Петрушки, которых можно заставить выкинуть что угодно, лишь бы это нравилось публике. Они живые и имеют равные с автором права, способны на непредсказуемые поступки. Как не вспомнить удивленное пушкинское: «Татьяна-то моя что учудила — замуж вышла!» Поступая по своей воле, герои несут ответственность за свои действия, иногда платят за них жизнью, и автор не имеет права вмешиваться.
Дюма видел за всеми поступками и происшествиями некий вселенский механизм равновесия, нечто охраняющее мировую гармонию и строящее судьбу людей на основе их собственных поступков. В европейской философской литературе это нечто называют Провидением. Провидение — не Рок с его неизменяемой изначально заданной судьбой, тяготеющей над человеком. Судьба, создаваемая Провидением, способна меняться в зависимости от изменений, происходящих с человеческой личностью, с переоценкой человеком былых ценностей и поступков. Провидение в таком понимании (кстати, принятом в философии времен А. Дюма) — это механизм гомеостаза Вселенной, та сверхчеловеческая сила, которая сохраняет единство и вечность мира, пресекая разрушительные тенденции и способствуя тем, что ведут к его целостности. Провидение — это не сам Бог, это, по формулировке Дюма, «дитя Господне».
Из современных Дюма философов, наверное, наиболее ясно подобную концепцию Провидения изложил Жюль Симон. Его книга «Естественная религия» вышла при жизни Дюма, и вполне допустимо представить, что Ж. Симон в наиболее систематическом виде выразил в своей книге бытовавшие в ту пору представления, которые разделял и Дюма. К тому же Дюма лично знал этого философа и политика, в течение многих лет редактировавшего весьма популярный в то время «Журнал для всех». В предисловии к роману «Соратники Иегу», написанном по заказу для этого журнала, писатель называет Симона своим «старинным приятелем».
Представления Ж Симона о провиденциальности тем более интересны, что они являют собой не умозрительную философскую концепцию, а вытекают из накопленных в XVIII и начале XIX века естественно-научных данных. Симон определяет благо как порядок, на основе которого складывается целостность и единство мира[13]. Провидение же является объективной силой поддержания этого порядка.
При этом благо — далеко не всегда то, что нам приятно; оно может оказаться для кого-то гибельным. «В этом всеобщем согласии [мира] все объяснимо, все полезно и, следовательно, все есть благо»[14]. Как не вспомнить здесь утверждение Дюма о том, что «в мире нет ничего напрасного» («Маркиза д’Эскоман»)!
По Симону, созданный Богом мир поддерживается в развитии силой Провидения, но составляющие этого мира отнюдь не пассивны. В мире «все есть действие, и именно благодаря этому все воплощает величие»[15]. Человек становится венцом творения именно потому, что в своих действиях он обладает свободой воли. Однако свобода выбора ведет к появлению ошибок. Человек может повести себя вопреки порядку, оберегающему целостность мира. В этом случае Провидение должно противодействовать его поступкам, что может привести даже к гибели «нарушителя», если он наносит всеобщей гармонии слишком сильный урон.
Может ли человек соотносить свои поступки с провиденциальной логикой мира? Есть ли способ научиться строить свое поведение в соответствии с общей гармонией? По Симону, есть. Это утверждение сразу же противопоставляет Провидение слепой силе Рока, столь часто воспевавшейся писателями-роман- тиками. Рок неизменен, и против него идти нельзя. С Провидением тоже нельзя тягаться, но можно научиться не противоречить ему. Ж. Симон рассматривает мир достаточно рационалистически. Провидение для него — реальный механизм поддержания порядка и нормальной эволюции. Неисповедимое Провидение не соответствовало бы такому мироустройству Ведь должна существовать какая-то обратная связь, которая позволила бы человеку научиться провиденциальному, если хотите, «экологически чистому» образу жизни. Каким способом подсказывает Провидение свои условия игры? Симон напоминает читателям: если в организме наступает сбой, то он страдает; если все в порядке — он испытывает удовольствие. Если человек голоден — это мучительно, стоит ему насытиться — он удовлетворен. По мнению Симона, поведение человека может регулироваться такими же сигналами. «Если природа дает человеку сигналы в виде страданий и удовольствия, то таковы же сигналы, даваемые Провидением»[16].
Итак, главное для человека — это научиться быть созвучным миру, обладать свободой воли и не противопоставлять свою свободу равновесию Вселенной. Тот, кто нарушает целостность окружающей среды, — страдает. Тот, кто действует в гармонии с волей Провидения, — благоденствует. Для того чтобы прекратить страдание и предотвратить саморазрушение, следует исправлять свои ошибки и соотносить поведение с логикой провиденциального устройства мира.
При этом Симон настаивает на том, что все «вдохновленные природой чувства здоровы и полезны, и долг моралиста и законодателя уважать и использовать их»[17] [18]. Мы увидим чуть позже, что моралисты второй половины XIX века не пожелали пойти по этому пути; Дюма же с него никогда не сворачивал. Он, видимо, был полностью согласен с мнением Ж. Симона, что «подавление природных чувств, каковы бы они ни были, всегда приводит к унижению и деградации человека»2.
Но довольно о Симоне. Как понимал Провидение Александр Дюма? Что писал о нем?
Не о нем ли, например, говорит в романе «Три мушкетера» Ришелье, отмечая, что «чувство естественной справедливости» заставляет его щадить д’Артаньяна и его друзей, хотя они и нарушают его собственные планы (XL). Ришелье намекает на то, что не может мстить своим противникам, сколь бы досадными ни казались ему их действия, поскольку они ни в чем не нарушают порядка, охраняемого Провидением. Заметим здесь, что в русский перевод романа вкралась досадная ошибка, появившаяся скорее всего именно из-за того, что переводчик не учитывал философских взглядов Дюма, не смотрел на логику событий исходя из его понимания про- виденциальности. В переводе Ришелье говорит не о «чувстве естественной справедливости» (что соответствовало бы оригиналу), а о «естественном чувстве справедливости» вопреки даже согласованию слов во французском языке (в оригинале «un sentiment сГёцийё naturelle» — прилагательное naturelle согласуется в роде с 6quit6, а не с sentiment). И вместо философской ссылки на Провидение получается безликий штамп. Отсутствие традиции философского анализа произведений А. Дюма привело к тому, что даже такая замечательная переводчица, как Д. Г. Лившиц, редактируя текст романа, не заметила этой ошибки.
Читаем далее:
«Все наши поступки оставляют на нашем прошлом след, то мрачный, то светлый!.. Наши шаги на жизненном пути похожи на продвижение пресмыкающегося по песку и проводят борозду!» Это уже из «Графа Монте-Кристо» (Ч. IV, X). И дальше: «Провидение не допустит, чтобы невинный пострадал за виновного» (Ч. V, XIV).
Роман «Граф Монте-Кристо», пожалуй, один из наиболее показательных произведений писателя в отношении провиденциальной философии и построения сюжета на ее основе. Известно, что сюжет его почерпнут из реального уголовного дела. А. Моруа приводит подробности этого дела, и, поскольку сравнение источника и его художественного воплощения очень важно для понимания философии Дюма, мы осмелимся привести здесь достаточно пространную цитату из знаменитой биографии писателя. Посмотрим, что наш романист нашел в «Записках. Из архивов парижской полиции» Жака Пеше.
«В 1807 году жил в Париже молодой сапожник Франсуа Пико. Он был беден, но очень хорош собой и имел невесту. В один прекрасный день Пико, надев свой лучший костюм, отправился на площадь Сент- Оппортюн, к своему другу, кабатчику, который, как и он сам, был уроженцем города Нима. Кабатчик этот, Матье Лупиан, хотя его заведение и процветало, не мог равнодушно видеть чужую удачу. В кабачке Пико встретил трех своих земляков из Тара, которые тоже были друзьями хозяина. Когда они принялись подшучивать над его франтовским нарядом, Пико объявил, что в скором времени женится на красавице сироте Маргарите Вигору; у влюбленной в него девушки было к тому же приданое в сто тысяч франков золотом. Четверо друзей онемели от изумления, так поразила их удача сапожника. А когда состоится свадьба? В следующий вторник
Не успел Пико уйти, как Лупиан, человек завистливый и коварный, сказал: Я сумею отсрочить это торжество. Как? — спросили его приятели. Сюда с минуты на минуту должен прийти комиссар. Я скажу ему, что, по моим сведениям, Пико является английским агентом. Его подвергнут допросу, он натерпится страху, и свадьба будет отложена.
Однако наполеоновская полиция в те времена не любила шутить с политическими преступниками, и один из трех земляков, по имени Антуан Аллю, заметил: Это скверная шутка.
Зато остальным идея показалась забавной. Когда и повеселиться, как не на карнавале, — говорили они.
Лупиан сразу же приступил к делу. Ему повезло: он напал на недостаточно осмотрительного, но весьма ретивого комиссара, который счел, что ему предоставляется возможность отличиться, и, даже не производя предварительного следствия, настрочил донос на имя министра полиции (...) И вот бедного малого поднимают среди ночи с постели и он бесследно исчезает. Родители и невеста пытаются навести справки, но розыски не дают никаких результатов, и они в конце концов смиряются...
Проходит семь лет. Наступил 1814 год. Империя Наполеона пала. Человек, до времени состарившийся от перенесенных страданий, выходит из замка Фенестрель, где он пробыл в заключении целых семь лет... Это Франсуа Пико, изможденный, ослабевший, изменившийся до неузнаваемости. Там, в тюрьме, Пико преданно ухаживал за арестованным по политическим мотивам итальянским прелатом, дни которого были сочтены. Перед смертью тот на словах завещал ему все свое состояние и, в частности, спрятанный в Милане клад (...)
По выходе из замка Пико пускается на поиски клада, а найдя его, прячет в надежное место и под именем Жозефа Люше возвращается в Париж. Там он появляется в квартале, в котором жил до ареста, и наводит справки о сапожнике Пьере-Франсуа Пико, том самом, который в 1807 году собирался жениться на богатой мадемуазель Вигору. Ему рассказывают, что причиной гибели этого юноши была злая шутка, которую сыграли с ним во время карнавала четыре весельчака. Невеста Пико два года его оплакивала, а потом, сочтя, что он погиб, согласилась выйти замуж за кабатчика Лупиана — вдовца с двумя детьми. Пико осведомляется об остальных участниках карнавальной шутки. Кто-то говорит: «Вы можете узнать их имена у некоего Антуана Аллю, который проживает в Ниме».
Пико переодевается итальянским священником и, зашив в одежду золото и драгоценности, отправляется в Ним, где он выдает себя за аббата Балдини. Антуан Аллю, прельстившись прекрасным алмазом, называет имена трех остальных участников роковой карнавальной шутки. А через несколько дней в кабачок Лупиана нанимается официант по имени Проспер. Этому человеку с лицом, изможденным страданиями, одетому в поношенный костюм, можно дать на вид не менее пятидесяти лет. Но это тот же Пико в новой личине. Оба уроженца Нима, имена которых выдал Аллю, по-прежнему остаются завсегдатаями кабачка. Как-то один из них, Шамбар, не приходит в обычное время. Вскоре становится известно, что накануне в пять часов утра он был убит на мосту Искусств. В ране торчал кинжал с надписью на рукоятке: «Номер первый».
От первого брака у кабатчика Лупиана остались сын и дочь. Дочь его, девушка лет шестнадцати, хороша, как ангел. В городе появляется хлыщ, выдающий себя за маркиза, обладателя миллионного состояния. Он соблазняет девушку. Забеременев, она вынуждена во всем признаться Лупиану. Лупиан легко и даже с радостью прощает дочь, поскольку элегантный господин выражает полную готовность сделать своей женой ту, которая в недалеком будущем станет матерью его ребенка. Он и впрямь сочетается с ней гражданским и церковным браком, но сразу после благословения ... разносится весть о том, что супруг бежал. Супруг этот оказался выпущенным из заключения каторжником и, разумеется, не был ни маркизом, ни миллионером. (...) А в следующее воскресенье дом, где живет семья и помещается кабачок, сгорает дотла в результате загадочного поджога. Лупиан разорен. Лишь два человека ему верны: это его друг Солари (последний оставшийся в живых из былых завсегдатаев кабачка) и официант — виновник всех несчастий, постигших ничего не подозревающего кабатчика. Как и следовало ожидать, Солари, в свою очередь, погибает от яда. К черному сукну, покрывающему его гроб, прикреплена записка с надписью печатными буквами: «Номер второй».
Сын кабатчика Эжен Лупиан — безвольный шалопай. Хулиганам, неизвестно откуда появившимся в городе, без труда удается втянуть его в свою компанию. Вскоре Эжен попадается на краже со взломом, и его приговаривают к двадцати годам тюремного заключения. Семейство Лупиан скатывается в бездну позора и нищеты. (...) «Прекрасная мадам Лупиан», урожденная Маргарита Вигору, умирает от горя. (...) ... Официант Проспер... предлагает разоренному хозяину все свои сбережения при условии, что прелестная Тереза, дочь Лупиана и жена... каторжника, станет его любовницей. Чтобы спасти отца, гордая красавица соглашается.
От бесконечных несчастий Лупиан на грани безумия. И вот однажды вечером в темной аллее Тюильри перед ним внезапно возникает человек в маске. Лупиан, помнишь ли ты 1807 год? Почему именно 1807-й? Потому что в этом году ты совершил преступление. Какое преступление? А не припоминаешь ли ты, как, позавидовав другу своему Пико, упрятал его в тюрьму? Бог покарал меня за это... жестоко покарал.
Не Бог тебя покарал, а Пико, который, чтобы утолить жажду мщения, заколол Шамбара, отравил Солари, сжег твой дом, опозорил твоего сына и выдал твою дочь за каторжника. Так знай, что под личиной официанта Проспера скрывался Пико. А теперь настал твой последний час, потому что ты будешь Номером третьим.
Лупиан падает. Он убит. Пико уже у выхода из Тюильри, но тут его хватает чья-то железная рука, ему затыкают рот и куда-то увлекают под покровом темноты. Он приходит в себя в подвале, где находится с глазу на глаз с незнакомым человеком. Ну как, Пико? Я вижу, мщение кажется тебе детской забавой? Ты потратил десять лет жизни на то, чтобы преследовать трех несчастных, которых тебе следовало бы пощадить... Ты совершил чудовищные преступления и меня сделал их соучастником, потому что я выдал тебе имена виновников твоего несчастья. Я — Антуан Аллю. Издалека следил я за твоими злодеяниями. И наконец понял, кто ты такой. Я поспешил в Париж, чтобы разоблачить тебя перед Лупианом. Но, видно, дьявол был на твоей стороне, и тебе удалось опередить меня. Где я нахожусь? Не все ли тебе равно? Ты там, где тебе не от кого ждать ни помощи, ни милосердия.
Месть за месть. Пико зверски убит»1.
Как похож этот сюжет на развитие событий в «Графе Монте-Кристо»! И вместе с тем как сильно он отличается! Главное отличие даже не в том, что Пико не носит графского титула и реальная история происходит не в высшем свете. То, что время действия романа несколько позже реальных событий, и то, что Дантес был арестован как агент Наполеона, а не как английский шпион, тоже не так уж важно. Важно, что у романа совершенно другая логика. Граф Монте- Кристо не обычный мститель, он — орудие Провидения, решившего покарать виновных. Учитывая, что этот роман большинство наших читателей
' Моруа А Три Дюма. М., 1986. С. 213—217.
39



наверняка очень хорошо помнят, мы не станем, конечно, пересказывать его сюжет, но все же приведем кое-какие цитаты и напомним ход развития некоторых событий.
Посмотрим, что сам Монте-Кристо говорит о своих отношениях с Провидением:
«И я так же, как это случается раз в жизни со всяким человеком, был вознесен Сатаною на самую высокую гору мира; оттуда он показал мне на мир и, как некогда Христу, сказал: «Скажи мне, сын человеческий, чего ты просишь, чтобы поклониться мне?» Тогда я впал в долгое раздумье, потому что уже долгое время душу мою снедала страшная мечта. Потом я ответил ему: «Послушай, я всегда слышал о Провидении, а между тем никогда не видел его, ни чего-либо похожего на него, и стал думать, что его не существует; я хочу стать Провидением, потому что не знаю в мире ничего выше, прекраснее и совершеннее, чем награждать и карать». Но Сатана склонил голову и вздохнул. «Ты ошибаешься, — сказал он. — Провидение существует, только ты не видишь его, ибо, дитя Господне, оно так же невидимо, как и его отец. Ты не видел ничего похожего на него, ибо оно двигает тайными пружинами и шествует по темным путям; все, что я могу сделать для тебя, это обратить тебя в одно из орудий Провидения». Наш договор был заключен; быть может, я погубил свою душу. Но все равно, если бы пришлось снова заключать договор, я заключил бы его снова» («Граф Монте-Кристо». Ч. Ill, X).
Итак, Эдмон Дантес стал орудием Провидения. Чем же он отличается от своего прототипа Пико, остающегося всего лишь обычным мстителем? Почему Дантес оказывается неподсуден и неприкосновенен при свершении своего возмездия, тогда как Пико убивает, но гибнет сам? Подсознательно человек, сравнивающий два сюжета, ощущает, что Пико получил по заслугам, а Монте-Кристо не должен нести наказание за свои действия, хотя они тоже привели к гибели почти всех его обидчиков. А дело вот в чем. Будь Дантес похож на Пико, он стал бы неумолимым Роком, он не оставил бы своим врагам возможности найти причину своих несчастий, лишил бы их свободы выбора: изменить свою жизнь либо разрушить себя окончательно. Монте-Кристо не решает судьбу своих обидчиков, он предоставляет им возможность либо превысить предел нарушений, либо изменить себя.
Не Дантес убивает своих врагов, а их привычная логика действий. Кадрусса, Морсера, Вильфора приводит к гибели образ их жизни, те привычные модели поведения, которым они следуют, вопреки справедливости обвиняя весь мир в собственных преступлениях. Граф Монте-Кристо только предельно ужесточает ситуацию выбора, в которой Кадрусс должен решить, грабить ли, Морсер — обманывать ли, Вильфор — осуждать ли вопреки собственному чувству вины, его жена — убивать ли людей в своих корыстных целях. Они не видят выбора, не делают его и потому — гибнут. Единственный, кто выбивается из этого ряда, — это, как ни странно, Данглар (прототип которого — Лупиан), основной виновник бедствий Дантеса, автор доноса, человек, который, казалось бы, должен быть наказан суровее всех. Почему так? Приглядевшись к этому персонажу, мы можем увидеть, что он один из всех не лжет сам себе, остается верен своей натуре, пусть низкой и злобной, и потому он — единственный, кто оказывается в состоянии всерьез задуматься о своей вине. После скандала, уничтожившего его репутацию в свете, он спрашивает себя: не наказание ли это за злорадство в отношении Морсера (Ч. VI, VII)? Голодая в пещере Луиджи Вампа, он вдруг в бреду видит умирающего от голода отца Эдмона Дантеса и единственный из всех говорит Монте- Кристо: «Я раскаиваюсь» (Ч. VI, XIX). А уставший от роли орудия Провидения, но остающийся до конца верным его законам Монте-Кристо отвечает: «Тогда я вас прощаю» (Там же).
Следует обратить внимание на то, что в жизни так называемых положительных героев действует та же логика. Можно было бы спросить, почему Провидение в лице Эдмона Дантеса не сразу же избавило арматора Морреля от банкротства, а лишь предоставило отсрочку выплат. Наверное, в этом был элемент испытания тяготами жизни, провозглашаемый Монте- Кристо как один из принципов его жизненной философии. Но думается, дело не только в этом. За что вообще страдает Моррель? Почему этот достойный и весьма симпатичный человек, вроде бы всегда старающийся быть справедливым и помогать тем, кому может помочь, вдруг оказывается на грани банкротства и самоубийства? Трудно поверить, что он делает что-то непровиденциальное, иначе говоря, недостойное. Однако обратимся к первым страницам романа. Корабль Морреля «Фараон» возвращается в трауре, и арматор обеспокоен этим. Он спрашивает, что случилось. Дантес отвечает:
«— Большое несчастье, господин Моррель, — (...) мы лишились нашего славного капитана Леклера. А груз? — живо спросил арматор. Прибыл в целости (...) Вы будете довольны... Но бедный капитан Леклер... Что же с ним случилось? — спросил арматор с видом явного облегчения» (Ч. I, I).
По мере грустного рассказа Дантеса г-н Моррель окончательно успокаивается, понимая, что смерть капитана не принесла ему убытков. Он отделывается дежурной фразой: «Что поделаешь! Все мы смертны!» — и вновь переводит разговор на сохранность груза, которая беспокоит его явно больше, чем жизнь человека. Это смещение ценностей в душе арматора и запускает механизм воздаяния за нарушение природной гармонии. Без всякой видимой причины, без козней врагов, а вроде бы по чистой случайности, он постепенно теряет все свое богатство, но зато научается превыше всего ценить преданность окружающих людей. И когда через много лет обедневший Моррель получает известие о гибели «Фараона», его первый вопрос уже не о грузе.
«— А экипаж? — спросил Моррель. Спасен, — сказала Жюли. (...)
Моррель поднял руки к небу с непередаваемым выражением смирения и благодарности. Благодарю тебя, Боже! — сказал он. — Ты поразил одного меня!» (Ч. II, VIII).
Именно эта внутренняя метаморфоза, произошедшая с достойным арматором, позволяет ему получить отсрочку платежа, а впоследствии, когда в тяжелых условиях он сохраняет свое бережное отношение к людям, Провидение дарует ему полное спасение. Не будь этого изменения, благодарный Эдмон Дантес вряд ли смог бы спасти своего благодетеля от несчастья.
И наконец, еще одно знаменательное отличие от истории Пико. Неутомимый мститель не пощадил детей Лупиана, которые не были виноваты в случившейся драме. Монте-Кристо, слегка увлекшись своим мщением, тоже чуть было не погубил Альбера де Морсер и Валентину де Вильфор. Однако Провидение не допустило такого развития событий. В последнюю минуту Монте-Кристо сам успевает прийти на помощь Валентине, а Альбер, под влиянием Мерседес, оказывается в состоянии сделать очень трудный выбор и, признав правоту Дантеса в его действиях по отношению к графу де Морсер, предотвращает трагическую развязку.
Таким образом, позвольте не согласиться с теми исследователями творчества Дюма (а среди них, к сожалению, и Андре Моруа), которые считают, что основным двигателем его сюжетов является Его Величество случай. На примере романа «Граф Монте- Кристо» мы уже видели, что у Дюма миром правит исповедимое в своих действиях Провидение, наставляющее человека на путь гармоничного сосуществования с миром и с собственной внутренней природой. В дальнейшем на примерах из других произведений писателя мы убедимся, что от изложенной концепции он не отступает ни на шаг. Но это отнюдь не значит, что случайность в его сюжетах отсутствует. Каково же провиденциальное понимание случайности?
«Случайность — это резерв Господа Бога. Всемогущий вводит в действие свой резерв лишь в очень важных обстоятельствах, в особенности теперь, когда Он убедился, что люди стали достаточно проницательны и умеют взвешивать и предвидеть возможный оборот событий, наблюдая природу и закономерное устройство ее элементов.
Между тем Господь Бог любит или должен любить расстраивать замыслы существ, обуянных гордыней ... любит расстраивать замыслы гордецов при помощи явлений им неизвестных, вмешательств которых они предвидеть не в состоянии» («Сорок пять». Ч. Ill, XIX).
Так что, даже просчитав все свои действия на сто шагов вперед, человек не может обмануть Высшую Справедливость. Гордый герцог де Гиз в романах о гугенотских войнах уверен и в поддержке испанского короля, и в преданности парижских буржуа, но при этом постоянно наталкивается на непредвиденные обстоятельства, не позволяющие ему захватить власть. Ведь действует он не в соответствии с законами Провидения! Наказание постигает и слишком далеко зашедшую в своей мести Миледи, причем ей припоминаются все предыдущие преступления, которые она уже считала погребенными под грузом лет и забвения. Уверенный в своей силе граф де Морсер вдруг оказывается гонимым призраками прошлого и пускает себе пулю в лоб. Само орудие Провидения граф Монте-Кристо, рассчитавший заранее все этапы своих действий, вынужден исправлять собственные ошибки, ибо случайность (любовь Максимиллиана к Валентине) приказывает ему остановиться. Если бы кто-то мог учесть все возможности и полностью отождествить себя с Провидением, то человеку было бы нечему учиться в жизни. И потому Дюма называет «последним словом человеческой мудрости» слова «быть может» («Граф Монте-Кристо».
Ч. II, III).
Из всего вышесказанного следует вывод: человек может и должен соизмерять свою жизнь с гармонией мира, выводя его законы из обстоятельств своей жизни. Попав в тяжелую ситуацию, достаточно спросить себя: «Какими из своих поступков я загнал себя в угол?» Занимаются ли любимые герои Дюма самоанализом? Еще как!
Вспомним начало всем известного романа «Три мушкетера». Молодой неотесанный гасконец, у которого честолюбие и высокомерие явно преобладают над умением прислушиваться к окружающему миру, появляется в Менге и сразу же попадает в беду. Обидчивость толкает его в драку, в драке же он теряет единственную имевшуюся при нем ценность: рекомендательное письмо к капитану мушкетеров де Тревилю. Разозленный, он, тем не менее, пока что не задает себе вопросов и едет дальше в Париж. Увидев подле дома де Тревиля своего недавнего обидчика, д’Артаньян опять теряет контроль над собой и на этот раз уже не отделывается потерей письма. Ершистый и неотесанный, он походя оскорбляет одного за другим лучших мушкетеров короля Атоса, Портоса и Арамиса и получает от всех троих вызов на дуэль. Это уже серьезная переделка. Пора бы остановиться и задуматься. Именно это д’Артаньян и делает. В главе IV он не хуже современного психолога-консультанта вызывает в памяти все три ссоры, видит собственные промахи, обзывает себя «безмозглым грубияном» и даже, как сказали бы специалисты, намечает модели своего будущего поведения в подобных ситуациях. И что в результате? Судя по всему, Провидение удовлетворено: дуэль, которая могла стоить д’Артаньяну жизни, уже ни к чему. Вместо нее происходит стычка с гвардейцами кардинала, и недавние противники становятся друзьями: поучись, мол, юнец, теперь у старших товарищей уму-разуму, наберись опыта жизни, сопоставляя себя с другими.
Кстати, дальнейшая эмансипация драчливого гасконца идет по тому же пути. Стоит ему совершить какой-либо недостойный поступок — на него обрушивается каскад несчастий. И д’Артаньян всю жизнь учится ценить других людей. Свою обидчивость он преодолевает довольно быстро, но с другими грехами приходится работать более основательно. Однако постепенно «экологическая ориентация» д’Артаньяна возрастает: в конце «Трех мушкетеров» он научается уже ценить в Рошфоре мужественного противника, и былая бездумная ненависть превращается в разумную приязнь.
«Д’Артаньян три раза дрался на дуэли с Рошфором и все три раза его ранил. В четвертый раз я, вероятно, убью вас, — сказал он, протягивая Рошфору руку, чтобы помочь ему встать. В таком случае, будет лучше для вас и для меня, если мы на этом покончим, — ответил раненый. —Черт побери, я к вам больше расположен, чем вы думаете! Ведь еще после нашей первой встречи я мог добиться того, чтобы вам отрубили голову: мне стоило только сказать слово кардиналу.
Они поцеловались, но на этот раз уже от чистого сердца и без всяких задних мыслей» (Эпилог).
Что касается уверенности Рошфора в том, что ему было бы легко уничтожить д’Артаньяна, то она разбивается о приведенные выше слова кардинала о «чувстве естественной справедливости». Но реакция самого д’Артаньяна на разговор с Рошфором свидетельствует о поведении уже зрелого человека, чьи поступки соответствуют поддерживаемой Провидением гармонии целого больше, нежели бешеные вспышки эгоистического темперамента.
Д’Артаньян всю жизнь осмысливает свое поведение и уже в «Виконте де Бражелоне» приносит извинения сыну де Варда за подлость, совершенную по отношению к его отцу в «Трех мушкетерах». А какие-то черты характера ему так и не удается преодолеть...
Однажды после моего выступления на литературоведческой конференции, где пришлось говорить как раз о провиденциальности в творчестве Дюма, ко мне подошла одна из участниц конференции и просто ошеломила удивленным восклицанием: «Я никогда не думала, что «Три мушкетера» — роман воспитания!» Не берусь столь однозначно определять жанр этого всеми любимого романа, но мне кажется, что в данном определении, несомненно, отражена одна из сторон истины. И недаром, наверное, именно «Три мушкетера» невероятно популярны среди подростков. По данным опросов среди российских школьников, проведенных независимо друг от друга Ю. Белеховым и
И. Фонаревым[19], наиболее читаемыми авторами в средних и старших классах являются А. Дюма и Ж Верн. Но если Жюль Верн пробуждает познавательный интерес, стремление к научным изысканиям, то герои Дюма помогают ответить на жизненные вопросы, найти правильную линию поведения в реальных ситуациях, то есть постепенно пройти тот же путь житейской мудрости, который в свое время проходил у Дюма д’Артаньян. Кто-то из школьников, по сообщению Ю. Белехова, так написал об этом герое: «Он же такой, как и я, — несдержанный, упрямый, неловкий, увалень, — но смог, достиг, у него получилось». Думается, что эта не всегда осознаваемая подоплека житейского взросления героев, возрастания их «экологичности» во многом способствует не вполне объяснимой с позиций суровой литературной критики, но непреходящей популярности романов писателя.
* * *
Наверное, человек, способный учиться следовать законам Провидения, должен чем-то отличаться от других. Ведь Монте-Кристо совершенно не похож ни на Данглара, ни на Морсера, ни на Вильфора. Он несравненно свободнее их. Свобода — неотъемлемая часть его повседневной жизни. Понятно, что основой внутренней свободы является следование Высшей Справедливости. Однако свобода зависит и от самого человека. Что же делает Монте-Кристо внутренне свободным и независимым?
Может быть, баснословное богатство? Однако любому человеку понятно, что свобода, даваемая богатством, весьма ограничена. Разве свободен Гобсек? Разве прибавил Кадруссу свободы подаренный ему Монте-Кристо алмаз, из-за которого он убил ювелира? Разве свободен миллионер Данглар? На свете не так уж мало богатых и даже очень богатых людей, однако они не становятся графами Монте-Кристо, а зачастую, наоборот, попадают в зависимость от собственного богатства.
Думается, дело совсем в другом. Определим три основных качества Монте-Кристо, помимо того, что он — орудие Провидения.
Первое качество, которым он обладал еще до того, как прошел курс обучения мудрости у аббата Фариа, — профессионализм самого высшего уровня. Эдмон Дантес — моряк и, несмотря на юный возраст, моряк очень опытный. Для него точное и профессиональное знание своего дела, в сущности, важнее продвижения по службе. Спеша отчитаться в происшествиях на корабле перед своим хозяином Моррелем, он, при всем уважении к хозяину, осмеливается перебить его, чтобы проследить за входом корабля в марсельский порт, не доверяясь в столь важном деле своим помощникам. Данглар вряд ли стал бы поступать таким образом...
Именно высокий профессионализм открывает Дантесу дорогу к свободе. Вынырнув из морской глубины подле замка Иф, он легко ориентируется в морском пространстве, верно определяет курс и скорость тартаны, которая может даровать ему спасение, ведет себя с новыми знакомцами как равный и даже превосходящий их по знаниям и опыту человек. Не успев оправиться от потрясения после побега, он доказывает контрабандистам, насколько полезно его присутствие на тартане. Легко маневрируя, он проводит суденышко в сорока метрах от острова Рион, чем приводит капитана в восторг. Капитан — человек бывалый, его нелегко удивить, но профессионализм Дантеса покоряет его настолько, что заставляет даже закрыть глаза на подозрения самого опасного свойства: капитан не хочет терять нового члена команды, даже если оказалось бы, что именно о его побеге известила пушка замка Иф: «— Если даже это он, — проворчал хозяин, поглядывая на него, — тем лучше: мне достался лихой малый» (Ч. I, XXI).
Простодушный Джакопо говорит вслух то, о чем, наверное, подумали все присутствующие: он настаивает, что несправедливо платить Дантесу столько же, сколько остальным членам команды, — ведь он знает намного больше других.
Именно мастерство в своем деле позволяет Монте- Кристо не только стать своим среди контрабандистов, но со временем подчинить их себе. Никакие деньги не дали бы ему такой власти. Контрабандисты — народ закаленный, они настороженно присматриваются к любому, с кем приходится иметь дело. Человек, умеющий взять над ними верх, причем не принуждением, а за счет признания ими своего приоритета, — такой человек должен пользоваться их уважением, а уважение не покупается деньгами.
Профессионализм Монте-Кристо проявляется не только в его мастерском владении корабельным рулем, умении ориентироваться в море и других подобных мореходных премудростях. Монте-Кристо доводит практически все свои знания и умения до совершенства. Изучив под руководством аббата Фариа основы химии, он, после выхода на свободу, углубляет эти знания, приобретает необходимые навыки и становится прекрасным химиком, способным готовить сложные снадобья и знающим как лечебные, так и губительные их свойства.
Столь часто на протяжении романа он повторяет слова: «Я изучал то-то и то-то». И изучал он очень многое: например, правовые системы всех государств, в которых ему приходилось бывать. И вот, говоря с Вильфором, привыкшим преспокойно выпутываться из всех юридических сложностей, он ставит этого юриста-профессионала в тупик.
Монте-Кристо изучал и экономику. Наличие баснословного богатства заставило его в тонкостях узнать банковское дело, он научился пользоваться существующими экономическими системами для выполнения своих задач. Используя свои познания, он разоряет казавшегося несокрушимым банкира Данглара, он побивает врага на той территории, которую тот считает своей.
Между прочим, есть области, в которых Монте- Кристо достиг совершенства без помощи аббата
Фариа. Вряд ли в замке Иф он мог изучать историю изобразительного искусства — такие знания трудно получить умозрительно, не имея перед глазами изучаемых произведений. Однако графу достаточно одного взгляда на картину, чтобы узнать автора и отличить копию от оригинала. Его художественный вкус безошибочен. Тонко развитое эстетическое чутье позволяет ему не только разбираться в искусстве, но и безукоризненно обустраивать свой быт. Эстеты признают его своим. Но своим считают его и аристократы. Даже высокомерный Шато-Рено восклицает: «Это поистине один из необыкновеннейших людей, каких я когда-либо встречал!» (Ч. III, И).
Монте-Кристо знает историю и разбирается в геральдике. Он корректно и со знанием дела говорит о местных обычаях многих стран, в которых побывал. Монте-Кристо — путешественник, вживающийся в местные нравы и не отличающийся от местных жителей: мы-то знаем, что он француз, но итальянцы принимают его за итальянца, арабы — за араба... Он может по желанию превращаться в контрабандиста, в священника, в представителя банкирского дома, в знатока искусства, в светского льва. В любой из этих ролей он безупречен, в любом деле он мастер. Если остальные являются порой специалистами в чем-то одном, Монте-Кристо становится специалистом во всем, за что берется.
Вторым отличительным качеством Монте-Кристо, дарующим ему удивительную свободу и власть над людьми, является исключительное владение собой. Я имею в виду отнюдь не то хваленое владение собой, когда человек, донельзя взбешенный или убитый горем, внешне изображает безразличие или спокойствие только потому, что в обществе «так принято». Подобное владение собой — лишь внешний атрибут. Оно не вытекает из природы человека. Более того, оно отнюдь не означает внутренней свободы. Наоборот: оно скорее основано на страхе повести себя не так, как ожидают окружающие, на страхе навлечь на себя чье-то осуждение. Монте-Кристо не боится осуждения. По сути, он, похоже, вообще ничего не боится. Но это не отсутствие страха, граничащее с безрассудством. Это спокойное принятие мира и себя в мире. Нет ни одной мысли, которую этот человек запретил бы себе додумать до конца. Пройдя через самые страшные бездны отчаяния, когда, например, он хотел уморить себя в тюрьме голодом, Монте-Кристо уже не пугается ни мыслей, ни событий, всегда умея дать им правильную оценку и извлечь из них урок. Наверное, именно поэтому он так уважительно говорит о страдании и объясняет Максимиллиану смысл испытания, которому его подверг, следующим образом.
«В этом мире нет ни счастья, ни несчастья, то и другое постигается лишь в сравнении. Только тот, кто был беспредельно несчастлив, способен испытать беспредельное блаженство» (Ч. VI, XX).
Внутренняя свобода и умение понимать прежде, чем действовать, приводят к тому, что Монте-Кристо практически невозможно ни на что спровоцировать. Вспомним сцену вызова на дуэль, когда взбешенный Альбер де Морсер врывается в ложу графа в театре.
«Граф обернулся и увидал Альбера, бледного и дрожащего; позади него стояли Бошан и Шато-Рено. A-а! вот и мой всадник прискакал, — воскликнул он с той ласковой учтивостью, которая обычно отличала его приветствие от условной светской любезности. — Добрый вечер, господин де Морсер.
И лицо этого человека, так превосходно собой владевшего, было полно приветливости. (...) Мы пришли не для того, чтобы обмениваться лицемерными любезностями или лживыми выражениями дружбы, — сказал Альбер, — мы пришли требовать объяснения, граф.
Он говорил стиснув зубы, голос его прерывался. Объяснение в Опере? — сказал граф тем спокойным тоном и с тем пронизывающим взглядом, по которым узнается человек, неизменно в себе уверенный. — Хоть я и мало знаком с парижскими обычаями, мне все же кажется, сударь, что это не место для объяснений. Однако если человек скрывается, — сказал Альбер, — если к нему нельзя проникнуть, потому что он принимает ванну, обедает или спит, приходится говорить с ним там, где его встретишь. Меня не так трудно застать, — сказал Монтекристо, — не далее как вчера, сударь, если память мне не изменяет, вы были моим гостем. Вчера, сударь, — сказал Альбер, теряя голову, — я был вашим гостем, потому что не знал, кто вы такой. (...) Откуда вы явились, сударь? — сказал Монте- Кристо, не выказывая никакого волнения. — Вы, по- видимому, не в своем уме. У меня достаточно ума, чтобы понимать ваше коварство и заставить вас понять, что я хочу вам отомстить за него, — сказал вне себя Альбер. Милостивый государь, я вас не понимаю, — возразил Монте-Кристо, — и во всяком случае я нахожу, что вы слишком громко говорите. Я здесь у себя, милостивый государь, здесь только я имею право повышать голос. Уходите!
И Монте-Кристо повелительным жестом указал Альберу на дверь. Я заставлю вас самого выйти отсюда! — возразил Альбер, судорожно комкая в руках перчатку, с которой граф не спускал глаз. Хорошо, — спокойно сказал Монте-Кристо, — я вижу, вы ищете ссоры, сударь, но позвольте вам дать совет и постарайтесь его запомнить: плохая манера сопровождать вызов шумом. Шум не для всякого удобен, господин де Морсер.
При этом имени ропот пробежал среди свидетелей этой сцены. Со вчерашнего дня имя Морсера было у всех на устах.
Альбер лучше всех и прежде всех понял намек и сделал движение, намереваясь бросить перчатку в лицо графу, но Моррель остановил его руку, в то время как Бошан и Шато-Рено, боясь, что эта сцена перейдет границы дозволенного, схватили его за плечи.
Но Монте-Кристо, не вставая с места, протянул руку и выхватил из судорожно сжатых пальцев Альбера влажную и смятую перчатку.
— Сударь, — сказал он грозным голосом, — я считаю, что эту перчатку вы мне бросили, и верну вам ее вместе с пулей. Теперь извольте выйти отсюда, не то я позову своих слуг и велю им вышвырнуть вас за дверь.
Шатаясь, как пьяный, с налитыми кровью глазами, Альбер отступил на несколько шагов.
Моррель воспользовался этим и закрыл дверь.
Монте-Кристо снова взял бинокль и поднес его к глазам, словно ничего не произошло» (Ч. V, XI).
Откуда такое хладнокровие? От осознания собственной правоты? Или оттого, что в этой сцене отнюдь не Альбер провоцирует Монте-Кристо, а Монте-Кристо спровоцировал Альбера и ожидал, что тот будет действовать, не отступая от общепринятых условностей? Эмоции Альбера, его поведение — все это находится в жестких рамках условностей, принятых в обществе. Спокойствие Монте-Кристо ставит его выше общества. Впрочем, Альберу следует благодарить судьбу за тяжелое испытание, Монте- Кристо — за смертельную провокацию, а свою мать — за искреннее объяснение. В результате у юноши тоже понемногу появляется чувство внутренней свободы и понимание узости принятых условностей. Он приносит извинение графу у барьера, что в кругу золотой молодежи принято считать унижением и признанием собственной трусости. Альбер, возможно, тоже когда-то научится руководствоваться в своем поведении сверенным с волей Провидения внутренним выбором и умением «ждать и надеяться».
И наконец, третья особенность, отличающая Монте-Кристо от обычных людей: он никогда не стоит на месте. Как бы хорошо он ни знал или ни умел что- либо, он постоянно совершенствуется. Умея «делать из туза пятерку» в тире, он тем не менее регулярно посещает это заведение, чтобы набить руку. Обладая несметными сокровищами, он не позволяет себе привязываться к столь доступной ему роскоши. Он охотно приобретает и без сожаления отдает. Любое событие он воспринимает как новый жизненный опыт, а любой жизненный опыт ему интересен, даже если он может оказаться опасным.
Графа предупреждают письмом, что в его парижский дом собирается проникнуть враг. Он не бежит за помощью, не отмахивается, он сразу решает встретиться лицом к лицу с неизвестным врагом. Более того, в указанный день он предлагает всем слугам удалиться и остается в доме лишь вдвоем с преданным Али. Что заставляет его действовать именно так? Боязнь привлечь к себе внимание? Вряд ли. Скорее это привычка рассчитывать всегда только на свои силы и умение идти навстречу тому, что предлагает ему Провидение. Поначалу происходящее разочаровывает графа: взломщиком оказывается Кадрусс, а приключение — обыкновенной кражей. Но затем становится очевидным, что готовность Монте-Кристо к любому испытанию оборачивается ему на пользу: происшествие в доме позволяет придать новый поворот его хитроумным планам.
Все, что Дантес выучил в основах, Монте-Кристо довел до совершенства. Все, что встречается ему в путешествиях, он всегда свободно и благожелательно принимает как данное. Он не брезглив, ему нехарактерны нетерпение и безрассудство. Его нельзя заставить что-либо делать. Он всегда держит ситуацию в своих руках. При этом никто не досадует на его необычность. Общество вполне принимает его и считает, пожалуй, даже лучшим из своих членов, не особо понимая, откуда у него такая дьявольская независимость. Подобного героя, пожалуй, не создал ни один из современников Дюма.
Был ли этот герой идеалом своего автора? Во всяком случае, можно с уверенностью сказать, что подобное поведение, умение всегда оставаться в рамках провиденциальности и не зависеть от сиюминутных страстей страшно ему импонировало. Из мемуаров писателя мы узнаем, что он неоднократно задавался вопросом о провиденциальной логике тех или иных событий. От современников мы слышим, сколько провокаций постоянно приходилось преодолевать Дюма, будь то нападки критики, обвинения в безнравственности, в самонадеянности, в бахвальстве, в плагиате, в эксплуатации чужих талантов или насмешки над отсутствием образования, над происхождением от чернокожих предков. Надо было очень любить жизнь и надо было все-таки стараться походить на неуязвимого Монте-Кристо, чтобы не позволить всему этому испортить свой характер и восстановить против людей. Упомянутый выше случай с дуэлью на ножницах показывает, что Дюма обладал внутренним спокойствием во многих неприятных ситуациях. Что до интереса к новому, то он был развит у писателя необычайно.
Кроме свидетельств из его жизни, интерес писателя к внутренней свободе в рамках провиденциальности доказывается тем, что у него, помимо Монте-Кристо, есть и другие герои, претендующие на подобную неуязвимость и умение побеждать. Таков, например, Шико в «Графине де Монсоро» и «Сорока пяти». Сохранились свидетельства о том, что Дюма далеко не беспристрастно относился к этому историческому персонажу, он входил в число его любимых героев. Шико был придворным шутом королей Генриха III и Генриха IV. Впрочем, его имя даже не было включено в официальный список шутов, а современники свидетельствовали, что «он был королевским шутом, только когда сам этого хотел». Реальные исторические свидетельства и шутки Шико, приводимые де Л’Этуалем в его «Журналах правления Генриха III и Генриха IV», позволяют представить себе умного и острого на язык человека, привыкшего к достаточной свободе поведения, чтобы выделиться из общего числа придворных и завоевать несомненную симпатию такого осторожного человека, как Генрих IV, который, по словам очевидцев, тяжело переживал смерть Шико, погибшего в 1592 году при осаде Руана.
Неуязвимость этого героя Дюма той же природы, что и неуязвимость Монте-Кристо. Шико — несомненный профессионал в военном деле, одна из лучших шпаг королевства. Он умен, начитан, многое умеет и замечает. Он действует всегда в рамках провиденциальных интересов: помогает королю Генриху III противостоять интригам Гизов, втягивающих Францию в пучину религиозной войны. Шико невозможно вывести из себя. На восклицание короля: «Ты дурак!» — он невозмутимо отвечает: «Это моя профессия». Ни друг, ни враг не в состоянии спровоцировать его на действия, которые он не считает необходимыми. Зато сам он настолько познал чужие слабости, что умудряется во всех ситуациях подчинять себе тех, кого хочет заставить что-то сделать. Действуя не в корыстных целях, а ради блага Франции, он практически никогда не поворачивает против себя перст Провидения и насмешливо поздравляет себя с тем, что управляет Францией руками короля, которого искренне любит. Он рассуждает о нем и о своем положении следующим образом:
«Поистине, кажется, один лишь я глубоко изучил это странное смешение развращенности и раскаяния, безбожия и суеверия, как один лишь я хорошо знаю Лувр с его коридорами, где проходило столько королевских любимцев на своем пути к могиле, изгнанию или забвению, как один лишь я без всякой опасности для себя верчу в руках эту корону, играю с нею, а ведь стольким людям мысль о ней обжигает душу, пока еще не успела обжечь пальцы» («Сорок пять». Ч. I, XVII).
Шико умеет наблюдать, умеет ждать, говоря, что «вода и время — два могущественнейших растворителя: один точит камень, другой подтачивает самолюбие» («Сорок пять». Ч. I, XVI). Если в «Графине де Монсоро» Шико свойственны широкий размах и веселье, внешне бесшабашное и заставляющее многих заблуждаться относительно его реальной роли в королевской политике, то в «Сорока пяти» — это уже умудренный годами человек, не позволяющий себе лишних движений, но при этом живущий со вкусом и успешно продолжающий исполнение своей миссии при французском короле.
Скорее всего, реальный Шико не был столь идеален и неуязвим, но Дюма-то воплотил в нем свою мечту о внутренней свободе!
И наконец, вспомним еще одного героя Дюма, который тоже претендует на полную свободу и идеальное соответствие Высшей Справедливости. У него даже имя говорящее — Сальватор («Спаситель»), Впрочем, это его ненастоящее имя. В действительности его зовут Конрад, — он внебрачный сын маркиза де Вальженеза. Перед смертью старый маркиз признал сына и завещал ему все свое имущество, но по воле хитрого племянника и его продажного адвоката завещание потерялось. Племянник унаследовал маркизу, а г-на Конрада выставили за дверь. Поначалу Конрад, пусть и уязвленный несправедливостью, считал, что не пропадет в жизни. Он неплохо рисовал и музицировал и вообразил, будто сможет прокормиться, давая уроки музыки и продавая свои картины. Жизнь внесла в его планы существенные коррективы. Таланта пианиста, срывающего аплодисменты на салонных вечерах в доме отца, оказалось недостаточно для того, чтобы учить музыке других. Акварели, казавшиеся «милыми», пока их автор был полупризнанным сыном маркиза, стали теперь никому не интересными. Первоначальные знания естественных наук не позволяли надеяться на то, чтобы найти даже самую примитивную работу в этой области. Короче, то, что вызывало умильные похвалы в свете, в реальной, жестокой жизни оказалось никому не нужным багажом. Уверенный, что ему придется умереть голодной смертью, Конрад чуть было не покончил с собой. По счастью, ему в последний момент довелось услышать проповедь монаха Доминика, говорившего о недопустимости уклонения от жизненных предначертаний. Конрад опомнился и отказался от мысли о самоубийстве.
Впрочем, самоубийство он все-таки инсценировал, чтобы окончательно успокоить на свой счет мстительного кузена, завладевшего его имуществом. После этого молодой человек стал искать свое место в жизни. И нашел: он стал комиссионером, то есть человеком, зарабатывающим на посредничестве и выполнении различных поручений. Этот род занятий позволял заработать достаточно, чтобы прокормить себя, но главное — он помог Конраду проникнуть в самые разные слои общества и, что называется, научиться жизни. На первых же страницах романа «Парижские

могикане» мы встречаем его уже умудренным жизненным опытом. В отличие от Монте-Кристо мы не видим становления его сверхъестественных способностей. О прошлом Конрада мы узнаем только из его собственных рассказов. В первых же главах романа перед нами предстает человек искушенный, невозмутимый, хорошо знающий людей, пользующийся уважением всех, кто его знает, и конечно же неуязвимый. Сальватор решил посвятить свою жизнь борьбе с несправедливостью. Он участвует в политической борьбе республиканцев. Он улаживает распри между обитателями парижского дна. Он учит жизни людей более высоких сословий. Он покровительствует слабым и старается оказывать помощь в восстановлении справедливости, где бы и когда бы она ни была нарушена.
При всем этом у Конрада есть одна черта, резко отличающая его от Монте-Кристо и Шико: его образ, по сути центральный в романах «Парижские могикане» и «Сальватор», схематичен, он не оброс реальными жизненными чертами. Впрочем, таковы и другие герои названных романов. Однако именно схематичность позволяет говорить о Сальваторе как о наиболее полном и символическом воплощении двух основных принципов, делающих, по мнению Дюма, человека неуязвимым: провиденциальности и внутренней свободы, которая зиждется на жизненном опыте, постоянном самосовершенствовании и спокойном осознании себя в окружающем мире.
Но довольно теории. Давайте теперь посмотрим, как отражается в произведениях Дюма повседневная жизнь его современников и исторических лиц и как сквозь события этой жизни просвечивают законы провиденциальной гармонии. А заодно попытаемся заглянуть и на отдельные страницы биографии самого писателя, чтобы поинтересоваться, как вышеуказанные принципы проявлялись в его собственной жизни.
<< | >>
Источник: Драйтова Э. Повседневная жизнь Дюма и его героев. 2011

Еще по теме Глава вторая ЗА КУЛИСАМИ ПОВСЕДНЕВНОЙЖИЗНИ:

  1. Часть вторая ГЛАВА IV
  2. Глава вторая
  3. Глава вторая
  4. Глава вторая
  5. Глава вторая
  6. Глава вторая
  7. Глава вторая
  8. Глава вторая
  9. Глава вторая
  10. Глава вторая
  11. Глава вторая
  12. Глава двадцать вторая
  13. Глава тридцать вторая
  14. Глава двадцать вторая