загрузка...

ЧТО НОСИТСЯ В ВОЗДУХЕ

  Каждая эпоха погружена в свою атмосферу, и атмосфера эта слагается не только из важных событий, которые вписываются в Историю, не только из хитросплетений интриг и симпатий или антипатий людей, партий, сословий и классов. Бытовой исторический материал: жилища, одежда, еда — также не исчерпывает духа эпохи. Всегда остается нечто еще — то, что носится в воздухе, воздействует на умы и настроения, отражает эпоху и исчезает вместе с ней. Одно дело громкие имена деятелей культуры, другое — представление об образованности, о культурном человеке вообще в каждый исторический период. Одно дело великие классовые столкновения, другое — мелкие закулисные ходы, свойственные данной эпохе политические разглагольствования на улице. Одно дело искусство, театр, другое — мелкие частные забавы людей. А еще есть анекдоты, сплетни, намеки, которые через сто лет уже невозможно понять без комментария. Из всего этого и слагается атмосфера повседневной жизни, и чем отдаленнее эпоха, тем меньше мы знаем о ней. Так давайте обратим внимание на то, как подобные «мелочи» проявлялись в жизни и творчестве Александра Дюма.
Александр Дюма фактически был самоучкой. Вот еще одно прекрасное основание занести его в писатели второго ряда, подкрепляя такую оценку рассуждением типа: «Несомненно, талант, но не хватает, однако же, тонкости, которую дает лишь традиционное образование». Впрочем, прежде, чем судить, имеет смысл поближе ознакомиться с тем уровнем, которого Дюма достиг благодаря именно самообразованию. Тогда, возможно, многие из нас исподтишка вздохнут и подосадуют на то, что, получая традиционное образование, не имели времени пополнить его так, чтобы, не обращаясь к энциклопедиям и комментариям, всегда хорошо понимать философские, исторические и страноведческие намеки, разбросанные по страницам романов Дюма. Чтобы никто не обиделся, поспешу честно признаться, что мне лично не раз приходилось вздыхать об этом.
Возможно, буйный темперамент и стремление как можно скорее достичь чего-то в жизни не позволили бы Дюма спокойно учиться в университете, даже если бы у него была такая возможность. Что же касается самостоятельного изучения различных вопросов и посещения интересных лекций, чтения книг по литературе, истории, политике и массе других предметов, то этим писатель занимался всю жизнь, занимался страстно, как сейчас принято говорить, «с полным погружением». При этом «погружался» он сам, не дожидаясь появления учителей и наставников.
Начиналось же все весьма традиционно. Живя в Виллер-Котре, Дюма получил некоторое начальное образование, однако оно было, скажем прямо, весьма умеренным, и если его хватало для службы у нотариуса, то мечтать завоевать Париж с этаким багажом было бы наивно.
Мать будущего писателя была недостаточно обеспечена, чтобы оплатить образование сына, а получить стипендию в императорском лицее оказалось невозможно. Одно время Мари-Луиза подумывала о том, чтобы отправить Александра в суассонскую

семинарию. Такая возможность появилась после того, как один из ее кузенов оставил по завещанию стипендию для обучения в этом заведении любого из своих родственников, кто пожелал бы получить образование. Мари-Луиза воспылала надеждой, но Александра уговорить не удалось. Дюма-отец — и семинария! Вы можете себе представить что-нибудь подобное?
Поэтому после нескольких лет стихийного обучения игре на скрипке (мы уже знаем, что оно не принесло успеха), фехтованию и разнообразным способам браконьерства в лесах Виллер-Котре юный Дюма отправился получать более систематическое образование в коллеж аббата Грегуара. Насколько систематическим было обучение и насколько усердно относился к нему юный Дюма, мы умолчим. Но думается, что некоторое представление об обучении в коллеже и об успехах учеников можно получить из следующего отрывка из романа «Анж Питу», тем более что описанный в нем аббат Фортье обучает детей именно в Виллер-Котре.
Часы на городской башне бьют одиннадцать, и ватага мальчишек вырывается из здания коллежа на площадь.
«Одни сбились кучками и принялись запускать волчок, другие занялись игрой в котел, гоняя камушек по начерченным мелом квадратам, остальные же расположились вокруг выкопанных по кругу ямок, в которые стали закидывать мячик, причем попадание или непопадание его в ямку определяло выигрыш или проигрыш пустившего мяч.
Кроме озорных школьников, которых обитатели немногих домов, что выходят на площадь, наградили званием шалопаев и которые по преимуществу одеты были в штаны, продранные на коленях, и в куртки с дырами на локтях, имелись и те, кого называли послушными, и кто, по мнению кумушек, несомненно, был усладой и гордостью родителей; отделясь от толпы, они, каждый неся свою корзину, каждый своей дорогой, медленно, нога за ногу, что свидетельствовало об их сожалении, побрели под отеческий кров, где в качестве награды за отказ от участия в общем веселье их ожидал кусок хлеба с маслом или с вареньем. Их штаны и куртки были, как правило, целы и вообще имели приличный вид, что наряду со столь превозносимой послушливостью и делало их предметом насмешек, а то и ненависти со стороны не столь хорошо одетых, а главное, куда менее дисциплинированных соучеников.
Наряду с этими двумя категориями школьников, которые мы определили как «озорные» и «послушные», существовала еще и третья, и ей мы дадим наименование «ленивые»; эти почти никогда не выходили из школы вместе с остальными учениками, чтобы играть на площади у замка или возвратиться в родительский дом, поскольку представителей сей несчастной категории обыкновенно оставляли в качестве наказания в классе, а это значит, что, когда их товарищи, выполнив переводы на латынь или с латыни, запускали волчок или лакомились хлебом с вареньем, они сидели, пригвожденные к скамейкам за пюпитрами, и делали переводы, которые не сделали во время урока, если только их провинность была не настолько велика, что требовала высшей кары, а именно, наказания линейкой, розгами или плеткой» («Анж Питу». Ч. I, I).
К последней категории учащихся как раз и относился Анж Питу, и аббат Фортье громогласно распекал его, стоя на верху школьной лестницы.
«— Нечестивец! Безбожник! Змееныш! — гремел голос. — Убирайся! Вот отсюда! Vade! Vade![85] Запомни, я терпел три года, но есть негодяи, которые истощают терпение даже самого Отца Небесного! Сегодня пришел конец, окончательный и бесповоротный. Забирай своих белок, лягушек, ящериц, шелковичных червей и майских жуков и убирайся к тетке, к дядьке, если он у тебя есть, да хоть к самому дьяволу, ежели тебе охота, лишь бы я тебя больше не видел. Vade! Vade!
— Простите меня, добрейший господин Фортье, — умоляюще отвечал с низа лестницы другой голос. — Да стоит ли такого вашего гнева один несчастный варваризм и парочка, как вы их изволите называть, солецизмов? Три варваризма и семь солецизмов в сочинении на двадцать пять строк! — яростно загремел голос с верха лестницы. Так это ж потому, что четверг, господин аббат. Говорю вам, четверг для меня несчастливый день. Ну а вдруг завтра я прекрасно переведу на латынь, так неужто вы не простите мне сегодняшнюю мою неудачу? Ну, скажите, господин аббат? Вот уже три года в день сочинения ты, лодырь, твердишь мне одно и то же. А экзамен назначен на первое ноября, и мне, который, уступив мольбам твоей тетушки Анжелики, имел слабость внести тебя в списки кандидатов на вакантную стипендию в суассонской семинарии, со стыдом придется узреть, как тебе в ней отказывают, и слышать повсюду: «Анж Питу — осел! Angelus Pitovius asinus estgt; (...) О добрейший господин Фортье! О дорогой мой учитель! — канючил в отчаянии школяр. Твой учитель?! — возопил аббат, до глубины души оскорбленный таким обращением. — Хвала Господу, я уже не твой учитель, и ты не мой ученик. Я отрекаюсь от тебя! Знать тебя не знаю! Видеть тебя не хочу! Запрещаю тебе так обращаться ко мне и даже кланяться запрещаю! Retro, негодный, retro![86] Господин аббат, — ныл бедняга Питу..., — умоляю вас, не отвергайте меня из-за какого-то несчастного скверного перевода. Ах, вот как! — вскричал аббат, выведенный из себя этой просьбой до такой степени, что даже спустился четырьмя ступеньками ниже, отчего Анж Питу мгновенно тоже спустился на последние четыре ступеньки и встал на землю двора. — Ты уже изучаешь логику, а между тем не можешь написать простенькое сочинение. Ты рассчитываешь на стойкость моего терпения, а сам не можешь отличить подлежащее от дополнения. (...) Ты невежествен, как тот шалопай, о котором рассказывает Ювенал. Цитата эта из язычника, — аббат перекрестился, — но тем не менее справедлива. Arcadius juvenis[87]. Готов присягнуть, что ты даже не знаешь, что означает Arcadius. А что тут такого? Аркадиец, — горделиво выпрямившись, ответствовал Питу. И что это значит? Как что значит? Аркадия была страна ослов, а у древних, как и у нас, слово asinus было синонимом слова stultus[88]. Нет, я не стал бы понимать это так, — заметил Питу, — поскольку мне не хотелось бы думать, что строгий ум моего достойного наставника может опуститься до сатиры.
Аббат Фортье вновь воззрился на него — и не менее внимательно. Право, — пробормотал он, несколько даже смягченный столь грубой лестью, — временами можно подумать, что этот негодяй не так глуп, как кажется. Простите меня, господин аббат, — вновь захныкал Питу, который хоть и не разобрал слов наставника, но по перемене выражения его лица догадался, что тот склонен к милосердию... Ладно, согласен, — произнес аббат (...), — но при одном условии. (...) Ты ответишь мне без единой ошибки на вопрос, который я тебе задам. На латыни? — с тревогой поинтересовался Питу. Latine, —подтвердил наставник.
Питу испустил глубокий вздох. (...) Quid virtus? Quid religio?[89]
Слова эти, произнесенные с самоуверенностью педагога, прозвучали для бедняги Питу, словно труба ангела, возвещающего Страшный суд. (...) Nescio[90], — объявил он в надежде, что невежество его будет выглядеть более простительным, если он признается в нем по-латыни.
— Ты не знаешь, что такое добродетель?! — задыхаясь от негодования, возопил аббат. — Не знаешь, что такое вера?! Да нет, по-французски знаю, — объявил Анж. — Я по-латыни не знаю. В таком случае убирайся в Аркадию, juvenis! Между нами все кончено, оболтус ты эдакий!» (Ч. I, I).
Сцена задумана явно как комическая, и у нас нет оснований предполагать, что отношения юного Дюма с аббатом Грегуаром складывались столь же печально, как отношения Питу с его наставником. Однако ж и в этой шутке есть доля правды, и даже упоминание о стипендии в суассонской семинарии пришлось кстати!
По окончании обучения у аббата Дюма поступил к нотариусу, где учился основам его ремесла и работал рассыльным. С нотариусом стычек не было, поскольку он «был добрый малый, если избегать при нем похвалы священникам и Бурбонам». Однако особым усердием Александр не отличался и вскоре потерял место. Впрочем, первичное обучение было пройдено, и это позволило ему вскоре устроиться (не без хлопот со стороны матушки) к другому нотариусу, уже в Крепи- ан-Валуа, а оттуда, как мы помним, судьба увлекла его в Париж
Работая у нотариуса, а затем в канцелярии герцога Орлеанского, Дюма начал латать прорехи в своем образовании. Еще в Виллер-Котре он познакомился с трудами Шекспира и Вальтера Скотта. Театр и романтизм — вот та гремучая смесь, которая воспламенила душу будущего писателя и заставила его более тщательно заняться своим образованием.
Заместителем начальника канцелярии был в то время Эсперанс Ипполит Лассань, человек доброжелательный, весьма образованный и умный. В свободное время он сочинял песни, соавторствовал в популярных водевилях и писал статьи для журналов. Александр сблизился с ним и жадно слушал многословные разглагольствования своего начальника о современной культуре, театре, литературе. Наивному провинциалу было чему поучиться у Лассаня.
Помимо всего прочего, тот вполне мог служить также примером светского изящества и хороших манер.
Тридцатилетний Лассань смотрел на Дюма, как на ребенка (тому был 21 год), и даже обращался к нему «мой дорогой мальчик». Увлекшись ролью советчика и воспитателя, он составил для Дюма первоначальную программу самообразования, перечислив авторов, не прочитав которых, нельзя претендовать не только на карьеру писателя, но и на звание светского человека. Итак.
Из драматургов: Шекспир, Эсхил, Софокл, Еврипид, Расин, Мари-Жозе де Шенье, Шиллер. Следует также прочесть драматические произведения Вольтера. Кроме того, конечно, комедиографы: Аристофан, Плавт, Теренций, Мольер.
Из романистов: Гёте, Вальтер Скотт, Фенимор Купер. Если вы читали Лессажа и Нодье, то это неплохо, но недостаточно, молодой человек, весьма недостаточно. К тому же Франция ждет исторического романа.
Как, вы несведущи в истории? Тогда непременно: Жуанвиль, Фруассар, Монтреле, Шатлен, Ювеналий Урсенский, Монлюк, Соль-Таванн, л’Этуаль, кардинал де Рец, Сен-Симон, Вилар, г-жа де Лафайет, Ришелье.
Теперь поэзия: Гомер, Вергилий, Данте, Ронсар, Матюрен, Ренье, Мильтон, Гёте, Андре де Шенье, Ламартин, Пою, Байрон. Стихи в переводах, знаете ли, — профанация. Если хотите действительно почувствовать вершины поэзии, вы должны читать ее в оригинале. Следовательно, мой дорогой мальчик, изучите-ка греческий, английский и немецкий. Это для начала.
Конечно, кое-кого из перечисленных авторов Дюма уже читал: Вольтера, Вальтера Скотта, переделывавшего Шекспира Дюси. Читал он также Парни, Бертене и Демустье, однако этих Лассань не жалует. Его программа колоссальна.
«— Мне этого хватит на два-три года, — восклицает Александр, — и раньше я не осмелюсь ни слова написать!
— О нет, — возражает учитель-знаток, — времени понадобится значительно больше, либо же вы начнете
писать, не приобретя надлежащих знаний» («Мои мемуары»).
Приблизительно в это же время Дюма познакомился с Шарлем Нодье. Тот тоже дал ему ряд дельных советов. Список увеличился. Неутомимый Дюма с усердием взялся за выполнение программы и с удовольствием проглатывал рекомендованные книги, читая в основном по ночам. Он не пропускал ни одной театральной премьеры и ни одной выставки в Салоне. В живописи романтизм успел достичь большего, нежели в театре. Дюма вдохновлялся полотнами Ари Шеффера, Ксавье Сигалона, Луи Бланже, Жана Виктора Шмеца, Жюля Луи Филиппа Куане и конечно же Эжена Делакруа. Многие из них стали его друзьями.
Впитывая, подобно губке, все больше и больше нового, осваивая и осмысляя многочисленные эстетические и философские впечатления, Дюма не потерялся в безудержном потоке обрушившихся на него знаний, мнений и переживаний. Продолжая самообразование, он решил не терять времени и все же «начать писать, не приобретя надлежащих знаний».
В ежегодном салоне живописи и скульптуры он увидел барельеф Фелиси де Фово «Христина и Мональдески», изображавший убийство любовника шведской королевы в Оленьей галерее Фонтенбло в 1657 году. Барельеф потряс воображение Дюма. Вот это сюжет для пьесы! Но, увы, он не знал, кто такая Христина Шведская и кто такой Мональдески. Стесняясь своего невежества, он, никому ничего не объясняя, попросил у одного из друзей «Всемирную биографию», «разобрался» в историческом сюжете и загорелся замыслом пьесы.
Нечто похожее произошло и при работе над пьесой «Генрих III и его двор». Дюма набирал исторические данные по мере работы над пьесой, поэтому в ней не чувствуется исторической глубины, чего, впрочем, никто и не требовал. В пьесе было все, что обеспечивало прорыв романтизма на сцену; большего не имело смысла и желать. Но самообразование продолжалось, и если мы обратимся к романам о гугенотских войнах, то, созерцая в них того же Генриха III и его двор, поразимся, насколько далеко продвинулись знания автора и его понимание эпохи. Практически вся ткань романов пронизана подробнейшими указаниями на особенности быта, политики, религиозных воззрений, знаний, характерных именно для второй половины XVI века. Тщательно выписаны характеры всех действующих лиц, многие из которых действительно жили в то время, и их портреты вполне соответствуют сохранившимся историческим данным.
Но помимо глубоких знаний автора в книгах явно ощущается также обретенная им философия, которая спаивает воедино отдельные исторические детали, создавая из них образ Франции XVI века как этапа в провиденциальном развитии Истории. Это та самая философия, о которой аббат Фариа говорил, что она «есть сочетание приобретенных знаний и высокого ума, применяющего их».
И раз уж мы опять упомянули аббата Фариа, давайте вспомним ту программу обучения, которую он предложил Эдмону Дантесу, впервые в беседе с аббатом осознавшему свою необразованность.
«Аббат улыбнулся. Увы, дитя мое, — сказал он, — знание человеческое весьма ограничено, и когда я научу вас математике, физике, истории и трем-четырем живым языкам, на которых я говорю, вы будете знать то, что я сам знаю; и все эти знания я дам вам в какие-нибудь два года. Два года! Вы думаете, что я смогу изучить все эти науки в два года? В их приложении — нет; в их основах — да» («Граф Монте-Кристо». Ч. I, XVII).
Эдмону Дантесу, как и самому Дюма, было отведено два года на постижение основ! Причем учиться они оба начали всему сразу, не допуская очередности занятий разными предметами. Дантес учился с удовольствием; «математический склад его ума помогал ему усваивать все путем исчисления, а романтизм моряка смягчал чрезмерную прозаичность доказательств, сводящихся к сухим цифрам и прямым линиям; к тому же он уже знал итальянский язык и отчасти новогреческий, которому научился во время своих путешествий на
Восток. При помощи этих двух языков он скоро понял строй остальных и через полгода начал уже говорить по-испански, по-английски и по-немецки» (Там же). Мы уже знаем, что, выйдя из тюрьмы, он продолжал учиться, развивая освоенные им под руководством Фариа основы.
Дюма тоже учился всему одновременно. Он запоем читал рекомендованные Лассанем и другими книги, ходил по утрам в больницу «Шарите» к молодому доктору Тибо, а по вечерам наблюдал его же физические и химические опыты, слушал лекции по гипнозу, короче, не отворачивался ни от чего интересного и нового. Впоследствии, как и Дантес, он всю жизнь пополнял свои знания.
Благодаря знакомству с произведениями многих авторов и наличию собственной философии Дюма постепенно стал систематизировать свои знания и выстраивать свою ценностную иерархию классиков и современников. Вспомним еще раз, что говорил Фариа.
«—В Риме у меня была библиотека в пять тысяч книг. Читая и перечитывая их, я убедился, что сто пятьдесят хорошо подобранных сочинений могут дать, если не полный итог человеческих знаний, то во всяком случае все, что полезно знать человеку» (Ч. I, XVI).
Александр Дюма в эссе «О Жераре де Нервале» предложил свой список книг идеальной библиотеки, которую он взял бы с собой в одиночное кругосветное плавание. Если Фариа называет среди избранных Фукидида, Ксенофонта, Плутарха, Тита Ливия, Тацита, Страду, Данте, Монтеня, Шекспира, Спинозу, Макиавелли и Боссюэ («Я называю вам только первостепенных»), то Дюма расширяет этот список, включив в свою библиотеку, в частности, своих современников Бальзака и де Нерваля, которых аббат не мог прочесть до 1811 года, то есть до года своего ареста.
Образованный человек должен знать иностранные языки. Фариа говорит о себе следующее:
«—Я говорю на пяти живых языках: по-немецки, по- французски, по-итальянски, по-английски и по- испански; с помощью древнегреческого понимаю нынешний греческий язык; правда, я еще плохо говорю на нем, но я изучаю его. Вы изучаете греческий язык? — спросил Дантес. Да, я составил лексикон слов, мне известных; я их расположил всеми возможными способами так, чтобы их было достаточно для выражения моих мыслей. Я знаю около тысячи слов, больше мне и не нужно, хотя в словарях их содержится чуть ли не сто тысяч. Красноречивым я не буду, но понимать меня будут вполне, а этого мне довольно» (Ч. I, XVI).
Заметим, что здесь Дюма вполне обоснованно излагает метод изучения языка на основе лексического минимума. В настоящее время лексический минимум первой ступени обучения обычно содержит как раз от пятисот до тысячи слов (кроме интенсивных курсов). Освоив это количество, человек вполне может понимать и изъясняться. Но главное, в чем прав Дюма, так это в активном подходе к изучению, когда изучающий язык человек сам постоянно работает с языковым материалом, не рассчитывая на то, что умелый преподаватель «вложит ему в голову» нужные знания.
Список языков Фариа поразительно напоминает список Лассаня. Здесь, правда, добавился испанский. Сам Дюма, помимо французского, знал итальянский. Немецкий у него «не пошел». Зато усвоенные под началом аббата Грегуара азы латыни сослужили добрую службу при написании исторических романов. Известно, что латинский язык повсеместно изучался в Европе и вплоть до XVIII века оставался языком дипломатии. И вот в романе «Королева Марго» Маргарита Валуа, образованнейшая женщина своего времени, обращается к польскому послу со следующими словами:
«— Quod nunc hac in aula insperati adestis exultaremus ego et conjux, nisi ideo immineret calamitas, scilicet non solum fratris sed etiam amici orbitas»[91].
Речь продолжается также на латыни, и читатель вынужден напрячь свои познания, потому что приведенный текст не просто дань историческим реалиям, он напрямую связан с сюжетом романа: в нем в завуалированной форме содержится намек, предназначенный не послам, а присутствующему заговорщику де Муи.

В другой главе Маргарита переговаривается по- латыни со своим бывшим любовником герцогом де Гизом, который должен вернуть ей ее письма. />«— Ipse attuli, — говорит герцог.
— Noctu pro more, — тихо ответила королева»[92] (Ч. I, I).
Легкость обращения с латинским языком позволяет Дюма одновременно создавать колорит прошедших веков и неназойливо острить от имени своих персонажей.
«Ne nos inducas in tentationem, et libera nos ab advo- catis»[93], — молится Шико, узнав о происках адвоката Николя Давида («Графиня де Монсоро». Ч. I, XXI).
Тот же Шико, отправленный Генрихом III с письмом в Наварру, из соображений собственной безопасности уничтожает письмо и запоминает его содержание, предварительно переведя на латинский язык, чтобы иметь возможность избежать объяснений: заучил, дескать, не понимая, что с меня взять! Интересующихся процессом сего остроумного перевода отсылаем ко второй главе второй части романа «Сорок пять», однако не откажем себе в удовольствии привести один фрагмент главы:
«Внезапно Шико остановился: он заметил, что не сможет перевести на латинский язык слово «Лувр», — это его очень огорчило.
Ему пришлось также переделать Марго в Марготу, как он уже сделал из Шико Шикотуса; между тем для красоты надо было бы превратить Шико в Шикота, а Марго в Маргот, что уже напоминает не латынь, а греческий.
О слове «Маргарита» он даже не думал; такой перевод был бы, по его мнению, не точен» (Ч. II, II).
Почему, спрашивается, неточен? Да потому, что значение латинского слова margarita — «жемчуг», а жемчуг был символом чистоты и непорочности. Письмо же, которое Шико столь тщательно переводит, как раз обвиняет Марго в измене супругу.
Затем Шико прибывает к Генриху Наваррскому и декламирует ему латинский текст, заявив при этом, что сам он латынь уже давно забыл и помнит только, «что латинский язык не имеет артикля, имеет звательный падеж, и слово «голова» в нем среднего рода» (Ч. И, XV). Это звучит правдоподобно, поскольку и в наше время многие студенты, изучавшие латинский язык, выходят из института с аналогичными познаниями в предмете. Дальнейшая интрига с Генрихом Наваррским строится на обыгрывании латинского текста письма. Ведь Генрих не глупее Шико, и он тоже прикидывается, будто ничего не понимает, а потом, в нужный момент, цитирует супруге обличающие ее фразы, добиваясь этим нужных ему уступок.
Вкрапление иноязычных фраз в текст романов создает атмосферу достоверности. Не меньшую достоверность придают портретам героев разнообразные акценты. Мы уже встречались с креольским диалектом в сцене с гремучей змеей и с немецким акцентом швейкоподобного слуги Франца. Немецкий акцент особо удается писателю, и он часто воспроизводит его в разных произведениях. Так же он любит вставлять словечки гасконского происхождения типа «Parfandiou!» герцога д’Эпер- нона.
Любимые словечки вообще прекрасный способ передать особенности характера персонажа. При этом они, конечно, составляют одну из сложностей перевода. В романах о гугенотских войнах почти каждый из главных героев имеет свое любимое восклицание. Шико опознает Генриха Наваррского по его знаменитому «Ventre-saint-gris!». Восклицание практически непереводимое. Подобные восклицания, отдаленно напоминающие по звучанию более крепкие слова, распространены у всех народов. Словечко Генриха Наваррского порождено божбой типа «Святое чрево!», считавшейся недопустимой как поминание святыни всуе. Но в романе есть еще один человек, пользующийся производным от того же восклицания. Это Шико, чье любимое словечко: «Ventre-de-biche!» (буквально: «брюхо оленихи»), Генрих и Шико явно одного поля ягоды — поэтому они и ругаются похоже. Вот Генрих III, тот произносит «Mordieu!» (нечто вроде «Смерть Христова»).
Кстати о Шико. В его лице мы видим портрет образованного человека XVI века, каким его представляли себе в веке XIX. Посмотрим же, что он знает и умеет. В первую очередь он как дворянин обладает всеми навыками военного искусства: верховая езда, знание всех современных видов оружия, их сильных и слабых сторон, идеальные навыки фехтовальщика. Причем совершенство навыков зависит не от наличия наставника, а от умения творчески относиться к изучаемому предмету (тезис Дюма в пользу самообразования?). В ответ на просьбы брата Жака давать ему уроки фехтования Шико отвечает: «Преподаватель я плохой, друг мой, я сам научился, размышляя и практикуясь. Делайте, как я, ясный ум из всего извлечет пользу» («Сорок пять». Ч. I, XXIII).
Помимо военных дисциплин Шико искушен в государственной политике и дипломатии, что следует из тех советов, которые он дает Генриху III. Однако чувствуется, что и это результат не столько систематического образования, сколько систематических наблюдений и размышлений.
Шико знает или, во всяком случае, понимает немецкий («Графиня де Монсоро». Ч. II, L) и испанский («Сорок пять». Ч. II, XVII). Он свободно владеет латинским языком, и, судя по намекам, древнегреческий и древнееврейский также ему не чужды («Сорок пять», Ч. II, XIII). Он хорошо ориентируется в античной мифологии, ссылается на древнегреческих и латинских авторов, цитирует средневековых философов, подкрепляет свои доводы ссылками на исторические события. Он разбирается в генеалогии и геральдике. Кроме того, он явно знаком с основами медицины, умеет обработать рану («Возьми-ка чистую белую тряпочку, смешай в стакане равное количество чистого оливкового масла, винного осадка и промой это место, приятель». — «Сорок пять». Ч. Ill, XVIII).
К тому же Шико еще и следит за новейшими достижениями мысли. Например, отправляясь в Наварру, он прихватил с собой в дорогу «очень любопытную, совсем новую книгу, сочинение некого мэра города Бордо, которого звали не то Монтань, не то Монтень. Эта книга была напечатана в Бордо как раз в 1581 году; в ней заключались две первые части впоследствии довольно известного сочинения, названного “Опыты”» («Сорок пять». Ч. II, III). Вдобавок ко всему он хорошо играет в шахматы.
Полный набор знаний человека светского, придворного и образованного. Так что, описывая персонаж, Дюма вполне ясно очерчивает его культурный уровень, и образованный человек мыслит у него на том уровне, на котором он реально и должен мыслить, опираясь на свойственные его эпохе знания. Именно это делает романы Дюма почти что пособиями по истории описываемой им эпохи. Не случайно в современных серьезных изданиях они снабжены большим количеством комментариев и разъяснений — их чтение оказывается, вдобавок ко всему, приятным способом пополнения знаний читателя по истории, культуре, мифологии и ряду других дисциплин.
Анализируя отражение в романах Дюма знаний и представлений XIX века об античности, Г. А. Сидорова справедливо отмечает: «Каждый, кто читал произведения Александра Дюма, был невольно поражен огромной информационной насыщенностью его романов. Их можно сравнить с энциклопедиями по различным отраслям знаний, которые не утратили своего значения и сегодня, хотя, конечно, отражают структуру знаний XIX века»[94].

Мы помним утверждение Дюма, что в его лице человек литературный лишь предшествует человеку политическому. Действительно, не раз за свою жизнь он пытался стать человеком политическим. Во время Июльской революции он забросил свою привычку работать каждый день и с утра до вечера сновал по улицам Парижа с ружьем в руках. Знавший его в лицо капитан королевской гвардии попытался утихомирить писателя отвлекающим вопросом: «Когда же мы увидим “Антони”?», — но Дюма не поддался на провокацию и ответил: «Как только закончим революцию».
Когда было провозглашено свержение Бурбонов, возникла опасность столкновения с войсками, сохранившими верность Карлу X. Для таких серьезных действий революционеры были недостаточно вооружены. Не хватало пороха. Тут наступил звездный час Дюма политического, наследника революционного генерала. Он взялся добыть порох со склада в Суассоне, охранявшегося роялистским гарнизоном. Соорудив для себя невероятное военное облачение, которое должно было восприниматься как форма революционной национальной гвардии, Дюма помчался сначала в Виллер-Котре, а потом в Суассон. По словам самого Дюма, коменданта суас- сонского гарнизона уговорила отдать порох жена, чьи родители погибли во время восстания на Сан- Доминго. Увидев воинственного Дюма в его невероятном костюме, она якобы завопила, обращаясь к мужу:
— Немедленно сдавайся, мой друг! Негры опять взбунтовались!
Было ли так в действительности или Дюма создал очередную эффектную драму, неважно. Важно, что он доставил в Париж 3500 килограммов пороха и официальный отчет об этом деянии был опубликован 9 августа 1830 года в «Монитёре», а его бывший начальник герцог Орлеанский, до провозглашения которого королем Луи Филиппом оставалось всего несколько часов, подбодрил вояку-писателя словами:
Господин Дюма, вы создали свою лучшую драму.
После такого одобрения политическое вдохновение держалось долго. Дюма попросил Лафайета послать его в Вандею «для формирования национальной гвардии на случай нового восстания шуанов». Правда, в Вандее жила Мелани Вальдор, давно уже упрекавшая своего любовника за нежелание с ней увидеться. Приятное — с полезным. Дюма явился в Вандею в еще более невероятной форме: кивер с красными перьями, серебряные эполеты и пояс, васильковый мундир и трехцветная кокарда; успокоил Мелани, сообщив ей о своих невероятных подвигах, и постарался утихомирить ее ревность. В последнем, правда, не преуспел, зато написал «Вандейские записки», задуманные как отчет Луи Филиппу о положении в провинции. Дюма был уверен, что теперь его непременно оценят как человека политического.
Но король, прочитав отчет и благосклонно приняв некоторые из замечаний нашего необузданного политика, с любезной улыбкой окатил его ушатом холодной воды, сказав: Политика — это печальное занятие, господин Дюма. Оставьте его королям и министрам. Ведь вы поэт, вот и пишите свои стихи.
Охлажденный таким замечанием Дюма осознал, что в душе он все же больше республиканец, и окончательно покинул службу у короля (до тех пор он все еще числился библиотекарем).
Однако человек авантюрно-политический, строивший баррикады на улицах Парижа и добывавший порох в Суассоне, все же не мог заслонить человека литературного и исторического. В самый разгар революционных «трех дней», когда боровшиеся за свержение Бурбонов революционеры вооружались чем попало, лишь бы оно стреляло или кололо, в Дюма проснулся любитель древностей, человек культурный, не считающий разрушение ценностей оправданным даже в самых критических обстоятельствах. Когда восставшие захватили артиллерийский музей на площади Св. Фомы Аквинского, они собирались растащить его экспонаты, чтобы воспользоваться
старинным оружием для нужд революции. Дюма, сделав вид, что тоже вооружается, надел на себя военное облачение Франциска I, схватил аркебузу Карла IX, шпагу, секиру и булаву и оттащил все перечисленное к себе на квартиру. Когда горячие дни миновали, он вернул ценности музею, за что получил пожизненное право на его бесплатное посещение.
Долгое время при правлении Луи Филиппа политические взгляды Дюма колебались между мечтой о республике и мечтой о народной монархии. Идеал последней писатель развивал в беседах с герцогом Фердинандом Орлеанским, с которым поначалу чуть было не поссорился, настаивая на своем республиканстве.
Но герцог Орлеанский погиб, а Луи Филипп не сумел и не захотел стать народным монархом, и, когда грянула революция 1848 года, Дюма уже твердо стоял на республиканской платформе. Однако политическая позиция, как мы видели выше, не помешала ему призывать милость к падшему монарху и возмущаться тем, что статую герцога Фердинанда сбросили с пьедестала. Революцию писатель принял безоговорочно и решил баллотироваться на выборах в Конституционное собрание 13 апреля 1849 года.
Дюма выставляет свою кандидатуру в департаменте Сена-и-Уаза и публикует следующий весьма любопытный бюллетень:
«К ТРУДЯЩИМСЯ
Я выставляю свою кандидатуру в депутаты; я прошу ваших голосов, вот мои данные.
Не считая шести лет обучения, четырех лет работы у нотариуса и шести — чиновничества, я двадцать лет работал по десять часов в день, что составляет 73 000. За эти двадцать лет я сочинил 400 томов прозы и 35 пьес.
35 пьес, сыгранных по 100 раз каждая вместе и по отдельности
11 853 000 6 360 000





ОПЛАЧЕНО
В среднем книги и пьесы обеспечили оплату 2150 людям.
В список не включены бельгийские производители подделок и иностранные переводчики».

Все это замечательно, но в политике не ограничиваются такими бесхитростными убеждениями избирателей. Волей-неволей Дюма оказался вынужден плести интриги, например, задабривать парижских священников, сообщая в своем предвыборном циркуляре, что он чуть ли не единственный из французских писателей, кто защищал духовность, провозглашал бессмертие души, восславлял христианскую религию. Даже если помнить о постоянно отстаиваемой писателем идее провиденциальное™, нетрудно представить реакцию рядового священника на подобные утверждения из уст автора «Антони» и «Фернанды».
Избиратели хотели ясности. Они не понимали сочетания республиканских убеждений с подчеркнутой лояльностью в отношении Орлеанского дома и называли Дюма «политическим бастардом». Писатель с гордостью подхватил кличку и давал повсюду подробные разъяснения. В своей предвыборной программе он провозгласил отмену всех привилегий, запрет на замену призванного на военную службу другими лицами и оплату по труду. Тоже неплохо, но набрал он всего 261 голос.
Чего еще мог ожидать политик, не встающий однозначно ни на чью сторону, ищущий возможность сочетать веру в Провидение с политической определенностью, толкующий, по сути дела, о том, о чем сам знает лишь понаслышке?
Тем не менее Дюма предпринял еще одну попытку в департаменте Ионна. Однако бургундские виноторговцы отнеслись к чужаку с подозрительностью. Выступление Дюма перед избирателями началось с того, что некий мужчина, стоявший рядом с трибуной, крикнул ему: «Эй, ниггер!» — за что схлопотал увесистую оплеуху. Потом последовали требования объяснить свою лояльность в отношении Орлеанского дома. Дюма вдохновился и заговорил о герцоге Фердинанде, сумев своей эмоциональной речью завоевать внимание слушателей. «Через четверть часа половина зала рыдала, и вместе с ней я сам; через двадцать минут весь зал аплодировал, а в конце вечера я стал не только обладателем трех тысяч голосов, но трех тысяч друзей». Впрочем, для избрания было нужно голосов на порядок больше. При повторных выборах в Ионне в ноябре спустившиеся с высот эмоционального всплеска избиратели отдали Дюма уже только 363 голоса.
В конце концов писатель понял, что победа на выборах ему не суждена. Тогда он задумался о том, кого поддержать своим голосом и своим пером. Несмотря на собственные радикальные выступления на выборах, он счел себя противником монтаньяров и, перебрав всех существующих вождей (одни бежали, другие — в тюрьме), остановил свой выбор на покуда изображавшем республиканца будущем Наполеоне III и его товарищах, заявив следующее: «Анархисты называют их реакционерами. Я называю их людьми порядка».
Что Дюма имел в виду под порядком? Думается, что произнесенное слово так или иначе соотносилось в его представлении с проявлением воли Провидения в Истории. В то время казалось: революция свершилась, Республика установлена, однако это уже не якобинская диктатура, теперь наконец будет создаваться демократическое провиденциальное общество. А впереди были переворот Наполеона III, эмиграция демократически настроенных деятелей культуры, ужесточение принципов повседневной морали. Несмотря на красивые слова, с демократией как-то не получилось...
Дюма больше не лез в депутаты, но свои политические мнения продолжал высказывать и за политическими событиями следил постоянно. Именно в те дни он написал историческое эссе «Жак-простак», этюд, посвященный развитию идеи демократии начиная с X века, когда жители Камбре попытались организовать коммуну. К этой работе мы еще вернемся, говоря о Дюма-историке.
Писатель все более становился историком (а не просто историческим романистом) по мере того, как действительность отвращала его от участия в политике. Еще несколько всплесков (например, участие в борьбе Гарибальди), и Дюма оставляет свои попытки вмешательства в политическую борьбу. Он становится наблюдателем, а результаты наблюдений зачастую излагает в романах. И если судить по выводам, которые делает писатель, то приходится заподозрить, что Дюма все более и более разочаровывается в политике, — ведь многие из тех героев-современников, кого он сделал профессиональными политиками, по сути, интриганы и мошенники.
Чего стоит уважаемый всеми пэр Франции граф де Морсер? («Граф Монте-Кристо»), Фальшивый аристократ, набравший чины и богатство путем многократных предательств, он умеет говорить о себе красивые вещи. Например: «Кто, как я, добыл эполеты на поле брани, не умеет маневрировать на скользком паркете гостиных» (Ч. Ill, III).
Или, после обвинения в предательстве Али-паши, обвинения, о справедливости которого он, естественно, знает лучше других: «Почему мне не дано вместо словесных оправданий пролить свою кровь, чтобы доказать моим собратьям, что я достоин быть в их рядах!» (Ч. V, IX).
Обычные звонкие и лицемерные слова искусного политика, которые Дюма не раз слышал за свою жизнь, а иногда и сам пытался произносить. Высокопарная речь и надменность долгое время помогают Морсеру сохранять неуязвимость, но Провидение уже предрешило его участь: граф разоблачен и унижен. Справедливость торжествует вопреки его тонкой политике.
То же происходит и с графом Раптом («Сальватор»), Этот политик еще изощреннее Морсера. Для начала он женится на собственной дочери, которую считают дочерью генерала де Ламот-Удана. Зять знаменитого генерала — настолько прочная позиция, что с нее можно начинать дальнейшее восхождение. Граф Рапт искусно ведет предвыборную кампанию, знает все о людях, от которых зависят голоса в его поддержку, то кнутом, то пряником вербует своих избирателей, порой обещая им прямо противоположные вещи и даже поддержку в борьбе друг против друга. Тот же Рапт участвует в подавлении спровоцированных полицией псевдореволюционных выступлений в Париже. Здесь он действует, уже не заискивая и обещая, а безжалостно приказывая стрелять в безоружную толпу. Полиция им довольна, довольны министры, доволен король, довольна церковь (помните, с какой любезностью он принял братьев Букмонов?). Рапт — идеальный депутат, не правда ли? Однако вмешательство Провидения сводит на нет досконально продуманные интриги графа, и он гибнет, не успев уничтожить тех, кто мешает ему в его восхождении к власти. Вмешательство воли Провидения, для расстройства подлых интриг политиков, видимо, необходимо...
В романе «Сальватор» Дюма без околичностей набрасывает портрет политической жизни Франции 1827 года. Король бессилен и равнодушен. Он заботится лишь о собственном покое, борьба за который и есть его политика. Министры цепляются за власть — в этом их политика. Полиция, в угоду непопулярному кабинету министров, повсюду засылает своих провокаторов, затевает уголовные процессы против политических противников режима, использует любые массовые сборища, от похорон графа де Ларошфуко до праздника национальной гвардии, для того, чтобы спровоцировать беспорядки и тем самым дать основание для жестких правительственных мер. Все эти события происходили на глазах Дюма в 1827—1830 годах, но ему потребовалось двадцать пять лет для того, чтобы утратить иллюзии в политике и вывести все хитросплетения политической интриги в одном из своих поздних романов. Ко времени написания «Сальватора» Дюма уже разочаровался в идее демократической королевской власти. Сам он уже в политике не участвует, но устами своего героя провозглашает манифест республиканца:
«Тридцать первого июля 1830 года герцог Орлеанский, назначенный наместником королевства, вызвал Сальватора, одного из тех, кто вместе с Жубе- ром, Годфруа Кавеньяком, Бастидом, Тома, Гйнаром и двумя десятками других водрузил после сражения 29 июля трехцветное знамя над Тюильри. Если нация выскажется за то, чтобы я занял трон, — спросил герцог, — по вашему мнению, республиканцы ко мне примкнут? Ни за что, — ответил Сальватор от имени своих товарищей. Что же они сделают? То же, чем вы, Ваше Высочество, занимались вместе с нами: они организуют заговор. Это упрямство! — промолвил будущий король. Нет, это настойчивость, — с поклоном возразил Сальватор» («Сальватор». Ч. IV. Мораль).
Да, Дюма мечтал о славе политика и борца. Попадая в водоворот событий и в потоки политических течений, он зачастую лавировал, пытаясь, впрочем, оставаться в рамках провиденциального мировоззрения. Как политик'он всегда проигрывал, но уныние по поводу очередного проигрыша быстро сменялось новым взрывом жизнелюбивого темперамента. Слава богу, Дюма никогда не хотел быть только политиком, и, все более внимательно вникая в современные ему политические методы, он, возможно, сам же обрадовался тому, что остался лишь наблюдателем-философом. А уж нам-то тем более следует этому радоваться! 
<< | >>
Источник: Драйтова Э. Повседневная жизнь Дюма и его героев. 2011

Еще по теме ЧТО НОСИТСЯ В ВОЗДУХЕ:

  1. ПОДАЧА ВОЗДУХА
  2. ОЧИСТКА ПРИТОЧНОГО ВОЗДУХА
  3. Очистка воздуха от табачного дыма
  4. ОТКУДА ПОЯВИЛИСЬ ВОДА И ВОЗДУХ?
  5. ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ОЧИСТКА ВОЗДУХА OT ПЫЛИ
  6. Уайт П., Смит С.. Высокоэффективная очистка воздуха, 1967
  7. § 4. Экологические преступления в сфере уголовно-правовой охраны атмосферного воздуха
  8. КНИГА ПЯТАЯ I. О том, что есть государство, согласно Плутарху, и о том, что является в нем душой, и что членами.
  9. Нелетающая авиация - I Гитлер - враг Германии в воздухе (реактивная авиация)
  10. «ЧТО ПРОИСХОДИТ?» и «что ЗА этим стоит?» ДВЕ СОЦИОЛОГИИ И ТЕОРИЯ ОБЩЕСТВА Н. Луман
  11. Никлас Луман. «ЧТО ПРОИСХОДИТ?» И «ЧТО ЗА ЭТИМ КРОЕТСЯ?». ДВЕ СОЦИОЛОГИИ И ТЕОРИЯ ОБЩЕСТВА
  12. ЧТО ТАКОЕ ХОЛОДИНАМИКА? ЧТО ТАКОЕ ХОЛОДАЙ- НЫ?