ПРИЛОЖЕНИЕ КНЯЗЬ ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ ГАГАРИН (1786-1863)


Князь Федор Федорович Гагарин, известный как «Феденька», «tete de morte» («мертвая голова», или «Адамова голова» —это прозвище он получил за рано полысевшую голову, напоминавшую череп), — одна из самых знаменитых личностей петербургского света.
Завзятый картежник, он прославился не нечистой игрой, а безудержностью своей страсти, готовностью играть в любой момент, в любой обстановке, забыв обо всем, поставив на кон последнее.
«Во время Польской войны, в кружке наших офицеров, общем с конноартиллеристами нашей же бригады, однажды поздно вечером метали банк в палатке на разостланном на земле ковре. Вдруг поднимается попа палатки, и из-под нее вылезает к общему изумлению чья-то рука с картою, при словах: „Господа, атан- де; пятерка пик идет ва-банк", — и вслед за рукою выглянула оскаливавшаяся черепообразная и полулысая голова князя Федора Федоровича» [27, с. 436].
Он тоже стрелялся на дуэлях, но не с толстовской жестокостью, а с настоящей «гусарской» легкостью и удалью (что в сочетании с совсем не гусарской лысиной и страшноватой внешностью создавало специфический ужасно-комический эффект).
В 1812 году он выиграл «у офицеров пари, что доставит Наполеону два фунта чаю! И доставил: и только по благосклонности Наполеона благополучно возвратился в русский лагерь» [93, с. 992].
«О нем рассказывали анекдот, что, приехав однажды на станцию и заказав рябчика, он вышел на двор; вслед за ним взошел в станционную комнату известный московский сорванец lt;...gt;, который насильственно посягнул на жаркое, хотя ему говорили, что

212
рябчик заказан другим проезжим. Возвратясь в комнату и застав этого господина с поличным, князь Федор Федорович преспокойно пожелал ему хорошего аппетита и вместе с тем, выставив против него дуло заряженного пистолета, заставил проглотить без отдыха еще одиннадцать рябчиков, за которые князь заплатил. Его и подразумевал М. Н. Загоскин в своем Юрии Ми- лославском. заставившем под подобною же угрозою поляка докончить жареного гуся» [21, с. 432].
«До чего у него была развита страсть ко всякого рода выходкам, видно из того, что на одном портрете он велел художнику придать пальцам на руке положение, считающееся неприличным» [149. с. 137]
В отличие от Американца Феденька ни разу не был разжалован, храбро и благополучно прошел через военные походы начала века, в 1812 году был адъютантом Багратиона, затем дослужился до полковника, командовал Гродненским, а затем Клястицким гусарскими попками. В 1826 году он был арестован по делу декабристов, однако был оправдан и вскоре (видимо, в качестве компенсации) произведен в генералы. В1836 году постаревший Феденька (ему было уже 48 пет) был отставлен (по одной из легенд — за то, что появился на публичных гуляньях в Варшаве в обществе не совсем приличных женщин) и до своей смерти в 1863 году жил в Москве или в Остафьеве, у своей сестры Веры Федоровны и ее мужа, известного поэта князя П. А. Вяземского. Феденька тоже пережил свое время, он тоже остался легендой — но иной, чем Американец. Он славился и запомнился не дикостью — но экстравагантностью, не жестокостью - но комичной удалью и бесшабашностью.
Итак, соперники приехали к месту поединка. Как они должны быть одеты'
Однозначно жеlt; тких требований не существовало, но были некоторые общие правила.
На месте дуэли соперники должны появиться прилично одетыми, хотя и не обязательно при полном официальном (тем более парадном) мундире. Конечно, домашний халат или фуфайка были абсолютно немыслимы. Но и просто

213
небрежность в одежде была бретерским вызовом противнику и неуважением к ритуалу. Поэтому становится понятным, что, например, ярость Сильвио на первом поединке начала накапливаться уже с того момента, когда его соперник явился на «поле чести» с опозданием и неглиже: «Я увидел его издали. Он шел пешком, с мундиром на сабле, lt;...gt; держа фуражку, наполненную черешнями».
Интересно отношение к мундиру и штатской одежде у офицеров. Было принято, что в повседневной жизни старший по званию или по должности мог позволить себе в присутствии младшего какие-то вольности в одежде, в то время как младший в присут ствии старшего должен быть одет по форме. Но дуэль была фактом частной жизни, где изначально соперники должны быть равны. Иногда одежда, в которой соперники явились к месту дуэли, служил? знаком отношения к поединку, к противнику и могла восприниматься очень остро. Например, когда генерал П. Д. Киселев вместе с И. Г. Бурцовым приехал в Ладыжин для поединка с генералом А. Н. Мордвиновым (мы уж“ рассказывали об этой дуэли; во время ссоры Мордвинов был подчиненным Киселева), «Бурцов отправился к Мордвинову, который уже дожидался их. Он застал его в полной генеральской форме, объявил о прибытии Киселева lt;...gt;. Мордвинов lt;...gt; спросил, как одет Киселев. „В сюртуке", — отвечал Бурцов. — „Он и тут хочет показать себя моим начальником, — возразил Мордвинов, — не мог одеться в полную форму, как бы следо- вало!“» [120, с. 26].
Во время самого боя единственное требование к одежде — она не должна здщища гь от удара. Поэтому на фехтовальной дуэли соперники дрались обычно в одних рубашках или, когда позволяла погода, с обнаженным торсом. При дуэли на пистолетах допускалась любая одежда. Обыкновенно верхнее платье снималось, но это требование исполнялось не всегда, и Лаевский н? поединке с фон Кореном («Дуэль» А. П. Чехова) не только не снял, но и не расстегнул пальто — и это ему очень мешало.
По строгим требованиям, зафиксированным, например, в кодексе В. Дурасова, дуэлянты должны были снять с себя все посторонние предметы: медальоны, медали, кошельки, пояса и т. п. (нательные кресты, конечно же, не снимались).

214
В жизни это далеко не всегда соблюдалось. Медальон с портретом любимой женщины и локоном ее волос, нательный образок, которым благословила мать, или часы, подаренные погибшим другом, — все эти амулеты оберегали своих владельцев, в том числе и на дуэли. Амулет отводил вражескую пулю или же принимал удар на себя — и, разбитый, становился вдвойне памятен и могуществен. Э. Стейнметц говорит о том, что известно много случаев, когда пуля попадала в пуговицу, часы, монеты и даже в подкову, положенную в карман «на счастье» [187, vol. 2, р. 36—37]. Трудно представить, чтобы соперник или секунданты потребовали снять амулет.
Абсолютно недопустимо было надевание каких-либо специальных защитных средств. Тут дело даже не в том, что перед боем секунданты должны были осматривать одежду соперников и честью отвечать за отсутствие под мундиром своего принципала кольчуги или кирасы, — такой осмотр практически никогда не проводился, так как был уж слишком оскорбителен. Но ведь кольчуга неизбежно обнаружится, если пуля попадет в нее — а это для дворянина в тысячу раз унизительней и страшней ранения и даже смерти. Нам, привыкшим считать жизнь важнейшей ценностью и достоянием человека, иногда трудно представить, насколько честь была важнее.
В «детективном литературоведении» (выражение Ю. М. Лотмана), увлечению которым отдали дань и многие серьезные исследователи, была очень распространена версия о том, что Дантес на дуэли с Пушкиным был в кольчуге. Несмотря на очевидную для серьезного, спокойного, не находящегося в состоянии «вульгарно-социологического аффекта» специалиста невероятность подобного предположения, оно до сих пор кочует по популярным изданиям. Приведем один пример.
Авторы книги об истории и возможностях криминалистической экспертизы И. П. Ищенко и М. Г. Любарский пишут: «Общественное мнение долго занимал вопрос: почему Ж. Дантес, хотя пуля противника попала прямо в него, отделался только царапиной? Считалось, что пуля срикошетила от одной из пуговиц его мундира, задев лишь руку, и это спасло ему жизнь. Но случай ли помог Дантесу?» Далее следует рассказ о том, как в 1938 году, «используя достиже-
215
ния судебной баллистики, инженер М. 3. Комар вычислил, .то пуля Пушкина неминуемо должна была если не разрушить, то хотя бы деформировать пуговицу MVHflupa Дантеса и вдавить ее в тело». Затем — о том, как «судебно-медицинский эксперт В. Сафонов заключил, что такой преградой[††††††††††††††], скорее всего, стали тонкие металлические пластины». И, наконец, рассказывается о том, как «зимой 1962 года тайная сторона дуэли Пушкина с Дантесом окончательно ста- ¦ia явной»: «Посредством современных методов кримина- шстического исследования были проверены все имеющиеся материалы о гибели поэта, в том числе проведен специальный эксперимент: по манекену, облаченному в мундир Дантеса, были сделаны прицельные выстрелы. Стре- •яли в пуговицу мундира из пистолета Пушкина и с той же позиции, в которой находился раненый поэт. Авторы эксперимента — ленинградские криминалисты и судебные медики — полностью исключили возможность рикошетирова- ния пули. Кроме того, стало ясно, что Пушкина и его секунданта Данзаса бессовестно обманули: дуэльные пистолеты j6 лад ал и разной убойной силой. То, что пистолет поэта бил слабее, установили, сопоставив повреждения, причиненные пулями из того и другого оружия» [ 79, с. 92—94].
Мы умышленно обратились не к самим материалам проведения вышеназванных экспертиз (которые, вероятно, были исполнены грамотно — в техническом смысле), а к популярной литературе, чтобы продемонстрировать абсурдность выводов Очевидно, что игнорируется специфика дуэли, использованы сомнительные материалы («мундир Дантеса», «пистолет Пушкина») и по сути постановка вопроса предопределяет ответ. А заключительная фраза (о различной «убойной силе» пистолетов и «бессовестном обмане») позволяет усомниться и в квалификации экспертов (или интерпретаторов) — ведь на дуэльном расстоянии пистолет, который «бил слабее», был намного опаснее, так как пуля не проходила навылет, а застревала в теле раненого, причиняя более серьезные повреждения.
Итак, соперники вышли на поединок. Согласно строгим дуэльным правилам бой следовало проводить на специаль-

216
ном оружии, не знакомом никому из соперников. Однако в некоторых случаях этим требованием можно было пренебречь: например, если соперники не имели под рукой специального оружия, не хотели, из боязни огласки, купить или одолжить у кого-либо из приятелей пару дуэльных пистолетов или шпаг.
Дуэль на личном оружии допускалась также в случае серьезного оскорбления по требованию оскорбленного. В этом случае дворянин стремился демонстративно подчеркнуть, что свою честь он защищает тем же оружием, которым он защищает Отечество на поле боя, на котором он присягал государю.
Как проходил фехтовальный поединок?
Каждая сторона приносила с собой пару шпаг. Если предполагался бой на нейтральном оружии, то секунданты каждой стороны приносили по паре шпаг и своим честным словом заверяли, что их принципалам это оружие незнакомо. После этого секунданты совместно осматривали шпаги и по обоюдному согласию или по жребию выбирали одну пару, на которой и проводился бой (впрочем, достаточно часто секунданты еще на предварительной встрече решали, чье оружие более подходит для поединка). Затем пара шпаг предлагалась соперникам, причем правом первого выбора обладат тот, чье оружие было отвергнуто.
Каким условиям должно было отвечать дуэльное оружие? Дуэльный кодекс В. Дурасова (который в данном случае зафиксировал сложившуюся традицию) очень строго и точно регламентировал качества, которыми должно было обладать дуэльное оружие, в том числе вес его в граммах и все параметры в сантиметрах. Кроме того, на дуэли не допускались шпаги с отполированными чашками — они могли солнечным отражением ослепить соперника; не использовались шпаги, чашки которых имели отверстия для отламывания острия клинка соперника или специальные желобы для зацепления его. Подобные фехтовальные хитрости на дуэли считались недостойными.
Однако обычным требованием была одинаковость шпаг или, по крайней мере, одинаковая длина клинка. Когда не было выбора, вряд ли кто решился бы отказаться от боя из-
217
за того, что имеющиеся шпаги были слишком тяжелы или недостаточно удобны.
Наиболее знаменитым и престижным было немецкое оружие золингенских (иногда говорили — «солингенских») заводов. С начала XIX века получило распространение и оружие русских заводов, в том числе Златоустовского, где производство было налажено при помощи немецких мастеров из Золингена.
Фехтовальный бой мог быть подвижным и неподвижным, непрерывным и периодическим. Выбор того или иного варианта определялся секундантами по соглашению (в соответствии с общепринятой традицией), несколько более весомым было требование оскорбленного.
При неподвижной дуэли «левая нога противников должна постоянно находиться на определенном отмеченном месте» [64, с. 63]. При подвижной дуэли противникам разрешалось свободно передвигаться в пределах обозначенного секундантами поля поединка.
Периодическая дуэль предполагала некоторое количество схваток, прерывающихся по команде секундантов через определенные промежутки времени для того, чтобы тать соперникам передохнуть. После перерыва дуэль возобновлялась. Количество схваток могло бы гь ограничено, или же поединок продолжался до достижения результата. Непрерывная дуэль длилась без остановокдо конечного результата или до истечения установ пенного времени.
Эти различия были чисто техническими. Конечно, требование неподвижности ужесточало бой, а непрерывная дуэль требовала большей физической выносливости, однако нам неизвестны ситуации, когда бы выбор того или иного вида поединка становился предметом спора или даже просто разногласий. Более того, очевидцы в своих описаниях не фиксируют эти нюансы.
Мы не будем подробно рассматривать фехтовальные особенности дуэли. Видимо, никаких специфических отличий поединка на поле чести от боя военного или спортивного не было. Оценить общий уровень развития фехтовального искусства довольно сложно. Воспоминания и легенды о знаменитых фехтмейстерах весьма однообразны. Попу-

218
тарные в свое время «короли рапиры» Севербек, Севенар, Сиберт, Сиво или Гризье (о нем мы уже говорили выше) остались для нас просто именами. Сводка фехтовальных терминов, различных «терций» и «кварт», видимо, также мало нам поможет. Оценить уровень развития фехтования по достаточно многочисленным пособиям весьма затруднительно. «На одном из собраний „Серапионовых братьев" В. Шкловский предложил описать процесс завязывания узла словами, без рисунка, утверждая, что это почти невыполнимая задача» [81, с. 118]. Описания фехтовальных приемов иногда кажутся результатом предложенного Шкловским эксперимента: „Удар с обманом стуком делается в сколько угодно приемов: надобно несколько раз переносить конец своей шпаги около конца шпаги противника с одной стороны на другую и с каждым разом стучать ногой, показывая тем, будто мы хотим колоть каждый раз, но в самом деле не колоть до тех пор, пока противник от быстроты наших движений не потеряет из виду конца нашей шпаги» [153, с. 15-16].
«Прежде нежели противники откроют бой, могут делать салют или здороваться. Конечно, не всегда обстоятельства позволяют выполнять подобные учтивости; и потому очень часто противники, без церемоний, прямо приступают к делу. Но в некоторых случаях, и особенно там, где хотят не столько того, чтобы проливать кровь, сколько оспорить первенство в искусстве, салютовать непременно должен всякой, кто дорожит приличием.
Салют на шпагах состоит: а) из стойки на месте, б) ан- гарда, в) круга шпагою, г) поклонов и д) отбивов» [ 153, с. 3].
На дуэли (по крайней мере в XIX веке) не допускалось использование дополнительного оружия для отражения ударов (ни, естественно, щитов, ни так называемого «оружия левой руки», использование которого в Европе имеет богатые исторические традиции и которое сохранялось в спортивных поединках) или отражение их свободной рукой. Если соперник не мог удержаться от инстинктивного использования свободной руки, то секундант ам позволялось — разумеется, с его разрешения — привязать его свободную руку к поясу за спиной (впрочем, описания случаев, когда было бы выполнено это требование, переходящее из одно-

219
го дуэльного кодекса в другой, не встретилось нам ни в одном из источников). Если же дуэлянт отражал свободной р\кой удар, чтобы затем поразить соперника, это уже расценивалось как бесчестный поступок, и секунданты должны были предотвратить убийство, при необходимости даже силой оружия. Дуэль после этого не могла продолжаться.
Во время фехтовальной дуэли возникали различные не- тротокольные ситуации. Например, один из соперников мог быть обезоружен или же его оружие могло быть повреждено. В этом случае бой немедленно останавливался, соперники должны были сделать шаг или два назад. После этого секунданты поднимали оружие и вручали его обезоруженному дуэлянту или же заменяли поврежденное оружие. Если не было идентичного запасного оружия, можно было заменить его у обоих соперников на новую пару. Нанести удар обезоруженном)'сопернику было совершенно непозволительно.
Выбив шпагу у своего визави, дуэлянт тем самым демонстрировал, с одной стороны, смелость и фехтовальное мастерство, с другой — благородство (тактики ведения боя на обезоружение и на поражение несколько различались). Обезоружение не могло являться причиной прекращения дуэли, бой должен был возобновиться. Однако неизбежная передышка после обезоружения одного из противников становилась потенциальным концом дуэли. Во время этой передышки секунданты, естественно, возобновляли пред- .ожения об окончании дела миром, так как соперники уже доказали свою смелость и достоинство. Обезоружив соперника, дуэлянт имел возможность принести извинения, не опасаясь обвинения в трусости.
Во время боя один из дуэлянтов мог упасть. Даже если это было результатом удачной атаки соперника, поразить ежащего было абсолютно недопустимым. Падение считаюсь чисто технической ошибкой, упавшему разрешалось встать, и бой продолжался.
В случае нанесения одному из дуэлянтов ранения, пусть самого ничтожного, бой останавливался. Раненый осматривался секундантами или врачом, и с обеих сторон высказывалось мнение о том, может ли дуэль быть продолжена. В том случае, если раненый нуждался в помощи и не мог продолжать бой, дуэль объявлялась оконченной независи-

220
мо от желания или нежелания пострадавшего. Если же он особо настаивал (когда предполагалась дуэль до смертельного исхода), бой мог быть объявлен прерванным до выздоровления.
Если продолжительность боя была ограничена по времени или количеству схваток, то после истечения установленного времени секунданты должны были прервать бой, развести соперников и объявить дуэль оконченной и удовлетворение данным. Однако дуэль, на которой не пролилась кровь, всегда была чревата для дуэлянтов обвинениями в трусости. В таких ситуациях готовность соперников продолжить бой была обычно достаточным основанием для защиты от подобных обвинений.
Секунданты имели право остановить бой, если соперники (или один из них) слишком устали. В этом случае был возможен вариант с продолжением на слс.пующий день на тех же (или более жестких) условиях. Довольно часто после длительной безрезультатной фехтовальной дуэли следовало предложение соперников или секундантов сменить шпаги на пистолеты — более решительное оружие.
Теперь о поединке на пистолетах.
На поединках практически всегда (вплоть до конца XIX века) пользовались специальными дуэльными пистолетами. Они должны были быть одноствольными, заряжающимися со ствола, гладкоствольными. В этом был определенный смысл. Гладкоствольное оружие, заряжающееся со ствола, уменьшало значение стрелковой подготовки соперников и уравнивало их шансы. Точность стрельбы из них была значительно ниже, чем, например, из распространившегося со второй половины XIX века нарезного оружия. Значительны были индивидуальные особенности каждого пистолета или пары пистолетов. «Знакомство» с пистолетами, пристрелянность их играли большую роль. На дуэли полагалось стреляться на незнакомых пистолетах, и секунданты подтверждали это своим честным словом. С незнакомым оружием в руках опытный стрелок становился почти равен новичку — известно много случаев, когда новичок убивал или ранил корифея-бретера. Меткость отступала перед случаем, человеческое мастерство — перед провиде-

221
иием. На дуэль даже распространилось известное игорное суеверие: «новичкам везет». (Кстати, еще одна карточная параллель: для особо важных дуэлей покупались новые, ни разу не стрелянные пистолеты — как для серьезной игры вскрывалась новая колода.)
Недос глжимость какой-либо безусловной устойчивой меткости порождала многочисленные легенды о стрелках, не знающих промаха. Романтическая культура создала образ Вильгельма Телля (в шиллеровском варианте) и легенду о меткости Байрона, в ряду других легенд, связанных с его именем. Тренировки в стрельбе из пистолета часто входили в обязательный комплект поведенческих штампов «байронического» герои. Тренировки эти могли ритуализи- роваться; стреляли или в карту (в туза), или расстреливали мух по стенам. Сохранилось много воспоминаний о Пушкине периода Южной ссылки (наиболее «байронического» в его биографии), рисующих поэтг с пистолетом в руках.
Вообще, сюжетный мотив «стрелок без промаха» на дуэли чрезвычайно интересен. Абсолютная меткость недостижима человеческими способами. Поэтому легенды об уникальной мет.сости часто носили мистический оттенок. Сильвио в пушкинском «Выстреле» окружен подчеркнуто потусторонним ореолом: «Какая-то таинственность окружала его судьбу lt;...gt; Мрачная бледность, сверкающие глаза и густой 1ым, выходящий изо рта, придавали ему вид настоящего дьявола». Конечно, «дьяволизм» Сильвио абсолютно условен и даже несколько ироничен Но вот, например, Бальзак заставляет своего Рафаэля Валантена в «Шагреневой коже» реально заключить договор с потусторонними силами и потом выйти на дуэль: «В этой сверхъестественной уверенности было нечто страшное, что почувствовали даже форейторы, которых привело сюда жестокое любопытство. Играя своим могуществом, а может быть, желая испытать его, Рафаэль разговаривал с Ионафаном и смотрел на него под выстрелом своего врага. Пуля Шарля отломила ветку ивы и рикошетом упала в воду. Рафаэль, выстрелив наудачу, попал противнику в сердце и, не обращая внимания на то, что молодой человек упал, быстро вытащил шагреневую кожу, чтобы проверить, сколько стоила ему жизнь человека. Талисман был не более дубового листочка».

222
С другой стороны, абсолютная меткость отчасти пересекалась с идеей «автомата» [см.: 183, с. 145—180]. «Сверхчеловеческие» способности даются отказом от каких-то человеческих качеств. Все тот же Сильвио достигает идеальной меткости только тогда, когда он теряет свое место в жизни (он везде чужой), теряет естественные эмоции и реакции (например, не отвечает на оскорбление пьяного юнца). Он никогда не промахивается, никогда не ошибается в карточных расчетах, все знает о жизни своего врага.
И «мистический», и «автоматический» варианты связаны с целым кругом этических проблем, объединенных вокруг центрального вопроса: может ли человек встать над Судьбой, управлять ею? «Может ли», т. е. «имеет ли возможность» и «имеет ли право». И если да, то не превратится ли карточная игра в воровство и мошенничество («Пиковая дама»), а дуэль — в убийство («Выстрел»)?
Но вернемся к дуэльному оружию.
В повести А. А. Бестужева-Марлинского «Испытание» секунданты разговаривают с доктором:
«— Разрешите спор наш: я говорю, что лучше уменьшить заряд по малости расстояния и для верности выстрела, а господин ротмистр желает усилить его, уверяя, что сквозные раны легче к исцелению, — это статья по вашему департаменту. lt;...gt; Увеличьте заряд, если нельзя его вовсе уничтожить. На шести шагах самый слабый выстрел пробьет ребра; и так как трудно, а часто и невозможно вынуть пули, то она и впоследствии может повредить благородные части» [5, т. 1, с. 227-228].
Нужно отметить, что обычно на дуэли предпочитали не увеличить, а уменьшить заряд. Это приводило к тому, что сквозных ранений было меньше, пули застревали в теле, и лечение затруднялось. А если пуля и выходила, то, обладая малой скоростью, рвала ткани — так камень разбивает стекло, а пуля оставляет в нем маленькое отверстие. Ранение в корпус, особенно в область живота, очень часто становилось смертельным — такие ранения получили Пушкин, Чернов, Новосильцев, генерал Мордвинов и многие другие. Ранение в конечность (особенно если была за
дета кость) могло искалечить — ампутации были очень распространены.
Дуэльные пистолеты продавались парами в специальных футлярах (коробках, чемоданчиках). В футляре предполагалось также мести для пороха, пуль и аксессуаров, необходимых для заряжения. Пистолеты могли быть искусно инкрустированы, некоторые из них являлись настоящими произведениями искусства.
Наибольшей популярностью в первой трети XIX века пользовались французские пистолеты Лепажа и немецкие I ^юхенрейтера. Благодаря «Евгению Онегину» «стволы Лепажа» стали в русской культуре символом дуэли, но «кухен- рейтеры» (в обиходной речи чаще встречалось произнесение этого слова именно через «у», а не через «ю») были столь же авторитетны, желанны и доступны.
Заряжение производилось секундантами непосредственно на месте дуэли. Но предварительно, накануне, требова- жОсь осмотреть пистолеты и подготовить все необходимое. Очень подробно этот процесс описан в уже многократно цитировавшейся нами повести «Испытание»: «Старый слуга Валериана плавил свинец в железном ковше, стоя перед огнем на коленях, и лил пули — дело, которое он прерывал частыми молитвами и крестами. У стола какой-то артиллерийский офицер[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡] обрезывал, гладил и примерял пули к пистолетам. В это время дверь осторожно растворилась, и третье лицо, кавалерист-гвардеец[§§§§§§§§§§§§§§], вошел и прервал на минуту их занятия. Bonjour, capitaine, — сказал артиллерист входящему. — Все ли у вас готово? Я привез с собой две пары: одна Кухенрейтера, другая Лепажа; мы вместе осмотрим их Это наш долг, ротмистр. Пригоняли ли вы пули? Пули деланы в Париже и, верно, с особенною точностью. О, не надейтесь на это, ротмистр! Мне уже случилось однажды попасть впросак от подобной доверчивости. Вто-

224
рые пули — я и теперь краснею от воспоминания — не дошли до полствола, и как мы ни бились догнать их до места, — все напрасно. Противники принуждены были стреляться седельными пистолетами — величиной едва ли не с горный единорог, и хорошо, что один попал другому прямо в лоб, где всякая пуля — и менее горошинки и более вишни — производит одинаковое действие. Но посудите, какому нареканию подверглись бы мы, если б эта картечь разбила вдребезги руку или ногу? Классическая истина! — отвечал кавалерист, улыбаясь. У вас полированный порох? И самый мелкозернистый. Тем хуже; оставьте его дома. Во-первых, для единообразия мы возьмем обыкновенного винтовочного пороху; во-вторых, полированный не всегда быстро вспыхивает, а бывает, что искра и вовсе скользит по нем lt;...gt;. Пули твои никуда не годятся! - вскричал нетерпеливо старику слуге артиллерист, бросив пару их на пол. — Они шероховаты и с пузырьками. Это от слез, Сергей Петрович! — отвечал слуга, отирая заплаканные глаза. — Я никак не могу удержать их; так и бегут и порой попадают в форму» [5, т. 1, с. 220—223].
Подготовка пистолетов, пуль, пороха, затем заряжение — во всех этих манипуляциях очень многое зависело от личного опыта и умения. Ошибка — случайная или преднамеренная — могла слишком дорого стоить.
Именно на этом этапе была высока опасность фальсификации дуэли. Попытка такой фальсификации подробно описана в «Княжне Мери»: «Драгунский капитан, разгоряченный вином, ударил по столу кулаком, требуя внимания. Господа! — сказал он, — это ни на что не похоже; Печорина надо проучить! lt;...gt; хотите испытать его храбрость? Это нас позабавит... Хотим — только как? А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит — ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль... Погодите: вот в этом- то и штука... Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия — будет как можно торжественнее

225
и ужаснее, — я за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только вот где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам отвечаю, что Печорин струсит, — на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли,господа? Славно придумано! согласны! почему же нет? — раздалось со всех сторон. А ты, Грушницкий?
lt;...gt; после некоторого молчания он встал с своего места, протянул руку капитану' и сказал очень важно: „Хорошо, я согласен"».
После того как Грушницкий с драгунским капитаном пытались подкараулить Печорина у дома княжны, а потом Печорин невольно услышал их рассказ о ночном похождении, Грушницкому не пришлось «придираться к какой-нибудь глупости», так как он был публично оскорблен. Но и его планы изменились — он захотел настоящей дуэли. Вернер сообщает Печорину:
«— Против вас, точно, есть заговор, — сказал он. — Я нашел у Грушницкого драгунского капитана и еще одного господина, которого фамилию не помню; я на минуту остановился в передней, чтобы снять калоши; у них был ужасный шум и спор... „Ни за что не соглашусь! — говорил Грушницкий — он меня оскорбил публично — тогда бы по совсем другое..." — „Какое тебе дело? — отвечал капитан: — я все беру на себя. Я был секундантом на пяти дуэлях, и уж знаю, как это устроить Я все придумал. Пожалуйста, только мне не 1 'ешай. Постращать не худо. А зачем подвергать себя опасности, если можно избавиться?.." В эту минуту я взошел».
Вернер не только пересказывает то, что слышал, но и делится своими соображениями: «Они, то есть секунданты, должно быть, несколько переменили свой прежний план и хотят зарядить пулею один пистолет Грушницкого. Это немножко похоже на убийство, но в военное время, и особенно в азиатской войне, хитрости позволяются; только Грушницкий, кажется, поблагороднее своих товарищей. Как вы думаете? должны ли мы показать им, что догадались? Ни за что на свете, доктор, будьте спокойны; я им не поддамся».

226
На месте дуэли, после того как Печорин объявил свое условие — стоять на краю скалы, — по жребию первый выстрел достался Грушницкому:
«— Пора, — шепнул мне доктор, дергая за рукав: — если вы теперь не скажете, что мы знаем их намерения, то все пропало.. Посмотрите, он уж заряжает... если вы ничего не скажете, то я сам... Ни за что на свете, доктор!»
Любопытно, что делал бы Печорин, если бы первый выстрел достался ему? Впрочем, это вопрос к Лермонтову. А Печорин все рассчитал верно; единственное, чего он должен был опасаться, это безволия, даже паники, в которую впал Грушницкий. У него не хватило сил убито безоружного врага, но не хватило и сил выстрелить на воздух; он ведь мог сдуру и попасть! Но вот черед стрелять Печорину.
«Следующие слова я произнес нарочно с расстановкой, громко и внятно, как произносят смертный приговор. Доктор, эти господа, вероятно второпях, забыли положить пулю в мой пистолет: прошу вас зарядить его снова, — и хорошенько! Не может быть! — кричал капитан: — не может быть! я зарядил оба пистолета, — разве что из вашего пуля выкатилась... Это не моя вина! — А вы не имеете права переряжать... никакого права... это совершенно против правил, — я не позволю...
lt;...gt; Грушницкий стоял, опустив голову на грудь, смущенный и мрачный. Оставь их! — сказал он, наконец, капитану, который хотел вырвать пистолет мой из рук доктора. — Ведь ты сам знаешь, что они правы».
Мы видим, что соперники и секунданты пренебрегли требованиями ритуала: пистолеты заряжал только один секундант, он же раздал затем оружие, а не предложил заряженную пару на выбор противной стороне, как полагалось. Видимо, такое нестрогое отношение к ритуал)' в этой части было распространено — драгунский капитан даже не предполагает, что его плану могут помешать.
Фальсифицированные дуэли случались нечасто, но легенды о них составляют весьма существенную часть дуэльного мифа.

227
Первый вариант — это «пробочная дуэль». Есть две версии о происхождении этого термина. По одной из них, двое дуэлянтов, желавшие сохранить видимость серьезного поединка, но при этом избегнуть опасности, договорились зарядить пистолеты пробками вместо пуль.
По другой версии, тут все дело в неправильном переводе с французского, и речь идет не о «duel a liege» («пробочной»), а о «duel a Liege» («льежской»), Льеж—город в Бельгии, куда, якобы, часто ездили французы, чтобы спокойно обменяться выстрелами или фехтовальными выпадами, а затем отметить благородное примирение шампанским без оглядки на французскую полицию (бельгийское законодательство было менее строго к дуэлянтам, чем французское, если никто не пострадал) [86, с. 48]. «Пробочная дуэль» не опас нее выстрела пробки из бутылки шампанского — ироническое сравнение двух этих действий было устойчивым штампом.
Существовала также легенда о дуэли, на которой соперникам зарядили пистолеты вместо свинца клюквой. Этот сюжет приписывали разным персонажам. Например, говорили, что так разыграли Кюхельбекера на дуэли с Пушкиным. Не исключено, что Паяц в «Балаганчике» Блока, «истекающий клюквенным соком», — отчасти реминисценция и на этот сюжет.
Существовали и легенды о дуэлях-убийствах, когда пистолет одного из соперников неправильно заряжался не шутки ради, а всерьез. Подобные слухи ходили о так называемой «иркутской дуэли», о ней есть смысл рассказать подробнее. История эта произошла в конце 1850-х годов в Иркутске, где находились все губернские учреждения и Глав ное управление Восточной Сибири. Генерал-губернатором Восточной Сибири в то время был Николай Николаевич Муравьев-Амурский, окруживший себя «детьми сановитых папенек, аристократической молодежью», которых, как утверждал В. Ф. Раевский (здесь мы в основном опираемся на его рассказ), местные жители называли «навозными чиновниками». «Главой и коноводом» их был Федор Андреевич Беклемишев, молодой тогда человек (ему еще не было тридцати лет), известный не только своим взяточничеством, но и буйными выходками. И вот в эту обстановку попал приехавший сюда молодой чиновник Михаил Серге-

228
евич Неклюдов. С самого начала он не только не захотел примкнуть к «навозным», но и начал их обличать и чуть ли не стыдить. Беклемишев с компанией возненавидели его и стали искать способа избавиться. Дело дошло до публичных жестоких оскорблений.
«На этот раз, как видно, чаша уже переполнилась, и Неклюдов решился выйти из своей пассивной и молчаливой роли. В этот же самый день Муравьев уехал на Амур, простившись надолго с Иркутском; отъезд его лишил Неклюдова единственной надежды на защиту сверху и, с другой стороны, совершенно развязывал руки беклемишевской партии, потому что оставшиеся налицо в городе власти lt;...gt; были слепые исполнители воли Беклемишева». Неклюдов отправился к своему врагу и потребовал объяснений, а услышав вместо них новые дерзости, дал пощечину. «Последний в ответ на это вцепился ногтями и расцарапал лицо противнику, завязалась борьба, и так как физическая сила была на стороне Неклюдова, то он легко сгреб под себя тщедушного члена Совета[***************] и помял его порядочно». Друзья уговорили Беклемишева послать вызов. Состоялась дуэль, на которой Неклюдов был смертельно ранен и скончался в тот же день.
Этот поединок с самого начала вызывал у многих вопрос: «Был ли это честный, равный бой с одинаковыми шансами риска и опасности для обоих противников или под облагороженной формой дуэли точно свершилось изменническое убийство беззащитного человека?» В пользу последнего говорило очень многое. Все высшие власти города знали о готовящейся дуэли и всячески помогали Беклемишеву: полицмейстер Сухотин продержал Неклюдова несколько часов на гауптвахте; он же отправил караульных на все заставы с приказом задержать Неклюдова, если тот вздумает уехать из города; «а управляющий губернией даже, говорят, снабдил Беклемишева своими пистолетами». Наконец, совершенно анекдотический факт: все тот же полицмейстер Сухотин во время поединка наблюдал за ходом дела с ближайшей к месту дуэли колокольни в подзорную трубу!
Но еще более серьезны сведения (различной степени достоверности) о том, что Беклемишев не допустил к по-
229
единку выбранного его соперником секунданта и дал ему человека из своего окружения; о том, что пистолет Неклюдова не был заряжен; наконец, о том, что случайные свидетели видели, «как Беклемишев до сигнала подбежал вдруг к Неклюдову и выстрелил ему в упор».
Поединок взбудоражил город, большинство населения -..оторого, естественно, поддерживало несчастного Неклюдова. На похороны его собралось множество людей, и «замечательно, что вопреки духовному положению, воспрещающему отпевать убитых на дуэли наравне с самоубийцами, полиция сделала распоряжение отпеть Неклюдова и тем как бы признала его за убитого насильственно».
Поединок этот получил и международную огласку, потому что В. Ф. Раевский, живший в Иркутске, послал статью-письмо А. И. Герцену для опубликования в «Колоколе», в то время как М. В. Буташевич-Петрашевский и Ф Н. Львов (петрашевец; оба они в это время также были в Иркутске) организовали общественное мнение в городе и публикации в местной прессе. Опровержение на письмо Раевского, написанное М. А. Бакуниным и также опубликованное Герценом, было пристрастно (Бакунин был племянником Муравьева и всячески защищал и самого генерал-губернатора, и его приближенных). Вот такой шумной и таинственной оказалась чуть ли не первая в Сибири дуэль [142, с. 381-396].
А. И. Герцен в «Былом и думах» рассказал о дуэли Курнэ и Бартелеми, двух политических эмигрантов в Англии. Курнэ был убит. На поединке его пистолет несколько раз дал осечку. На суде было выдвинуто предположение, что секунданты Бартелеми, заряжавшие пистолеты, положили на капсюль в пистолете Курнэ кусочек тряпки. Судья не стал вникать в подробности дуэли двух эмигрантов, и подозрения остались подозрениями.
Вернемся к общим правилам проведения дуэлей на пистолетах. Различали два основных типа дуэли: с места и со сближением.
При дуэли с места соперники должны были стрелять с тех позиций, на которые их расставили секунданты. Выстрелы могли производиться по команде одновременно; по желанию; по очереди.

230
При выстрелах по очереди европейская традиция (особенно французская) предоставляла право первого выстрела оскорбленному. Для Бальзака, например, это не подлежит сомнению: «Первый выстрел за мной, по праву оскорбленной стороны» («Гобсек»). В России же безусловно преобладала традиция, согласно которой право первого выстрела могло быть определено только по жребию («Выстрел», «Герой нашего времени» и др.).
При одновременных выстрелах по команде дуэлянты, стоя на своих местах, держат оружие вверх или вниз стволом. По команде секундантов «раз» соперники направляют пистолеты друг на друга, прицеливаются и одновременно стреляют по команде «три».
При дуэли с выстрелами по желанию секунданты, расставив соперников, подают одну команду: «Стреляйте!» После этой команды в течение определенного времени каждый из дуэлянтов имеет право выстрелить в любой момент.
Времени, по кодексу В. Дурасова, отпускается по трид цать секунд каждому при выстрелах по очереди, одна минута при выстрелах по желанию. Раненый соперник имеет право на выстрел в течение тридцати секунд после ранения. В реальной жизни Сскунцанты, конечно, не засекали время по хронометру. По крайней мере, нам не известны случаи, когда дуэль прекратилась бы секундантами из-за того, что дуэлянт не успел выстрелить, не уложился в норма гивное время. Даже просто торопить соперника счита юсь недостойным и мелочным.
Дуэль с места представляет собой довольно простой вариант. Самый существенный фактор — расстояние, с которого будет производиться стрельба, — жестко определяется до дуэли и уже не зависит от воли соперников. Но дуэль — это все-таки ритуальный бой, а не ритуальное исполнение составленных условий. Возможности выбора у соперников очень малы; собственно, они ограничены двумя вопросами: стрелять в соперника — или не стрелять (отказаться от выстрела, выстрелить на воздух); а если стрелять, то насмерть (целить в голову, сердце или живот) или до крови (в руку, ногу). При выстрелах по сигналу у дуэлянтов не вполне достаточно времени, чтобы прицелиться. При выстрелах по очереди добавляется возможность усту-

231
пить право первого выстрела — и, соответственно, возможность не принять этой уступки. При выстрелах по желанию выбор усложняется- каждый из дуэлянтов хотел бы выстре- шть первым, опередить соперника, но и прицелиться поточнее. Однако и здесь решение соперников во многом определено расстоянием. Если оно было большим, то дольше и тщательней прицеливались — и все равно слишком часто промахивались. Если расстояние было малым, то каждый спешил выстрелить первым — и часто оба успевали чбить или смертельно ранить друг друга.
Впрочем, в России соперники далеко не всегда строго относились к соблюдению мелких формальностей. Изменения в правила могли быть внесены прямо на поле боя. Так, на дуэли генералов Киселева и Мордвинова соперники сначала собирались стрелять по желанию, но никто не захотел стрелять первым, поэтому они, уже у барьеров, с пистолета- ли в руках, решили стрелять одновременно по команде.
Мы уже говорили, что при стрельбе из незнакомых пистолетов определяющим фактором было расстояние. В дуэльной практике первой половины XIX века существовало три основных типа расстояний. Расстояние свыше пятнадцати шагов воспринималось как большое. Вероятность результативного исхода при таких расстояниях была мала, поэтому уже само назначение его было недвусмысленным указанием на «миролюбие» соперников. Предложить стреляться насмерть на расстоянии тридцати шагов — значит сделать себя посмешищем в глазах общества. Даже при абсолютном миролюбии и, скажем так, непредрасположенно- сти к тому, чтобы рисковать жизнью, соперники, конечно же, предпочитали менее откровенные варианты.
Расстояние от восьми до пятнадцати шагов считалось нормальным Оно было вполне допустимо и для дуэли формальной, и для смертельной.
Любопытен диалог Павла Петровича Кирсанова с Базаровым по поводу условий поединка. Кирсанов:
«— Я имею честь предложить вам следующее: драться завтра рано, положим, в шесть часов, за рощей, на пистолетах; барьер в десяти шагах... В десяти шагах? Это так; мы на это расстояние ненавидим друг друга.

232 Можно и восемь, — заметил Павел Петрович. Можно, отчего же!»
И потом, уже на месте поединка:
«— Нет, заряжайте вы, а я шаги отмеривать стану. Ноги у меня длиннее, — прибавил Базаров с усмешкой. — Раз, два, гри... Евгений Васильевич, — с трудом пролепетал Петр (он дрожал, как в лихорадке), — воля ваша, я отойду. Четыре... пять... Отойди, братец, отойди; можешь даже за дерево стать и уши заткнуть, только глаз не закрывай; а повалится кто, беги подымать. Шесть... семь... восемь... — Базаров остановился. — Довольно? — промолвил он, обращаясь к Павлу Петровичу, — или еще два шага накинуть? Как угодно, — проговорил тот, заколачивая вторую пулю. Ну, накинем еще два шага. — Базаров провел носком сапога черту по земле».
Базарову, в принципе, все равно — десять будет шагов или восемь. Он иронизирует над этой игрой, в которую его втянул Павел Петрович. С точки зрения ритуала, столь педантично соблюдаемого Кирсановым, оба эти расстояния равно допустимы — это и не «пробочные» двадцать, и не бретерские три. Но Базарову это смешно. Почему именно десять? Разве они ненавидят друг друга именно на десять шагов, а не на восемь? Разве тут дело в числе?
Не следует забывать еще и того, что Павел Петрович «вотуже пять лет, как не стрелял» из своих пистолетов (и неизвестно, чистил ли он их в течение этого времени). Можно быть уверенным, что и из других пистолетов он тоже не стрелял.
И наконец, еще одно: в десяти шагах у них ближние барьеры, а ведь разошлись они на тридцать и выстрелили, видимо, шагов с двадцати (Кирсанов выстрелил, не доходя до барьера, а Базаров и вообще «тихонько двинулся вперед»).
Так что же это тогда, фарс?
Но ведь все вполне серьезно: «Базаров тихонько двинулся вперед, и Павел Петрович пошел на него, заложив левую руку в карман и постепенно поднимая дуло пистолета...

233
_Он мне прямо в нос целит, — подумал Базаров, — и как щурится старательно, разбойник! Однако это неприятное ощущение. Стану смотреть на цепочку его часов..." Что-то резко зыкнуло около самого уха Базарова, и в то же мгновение раздался выстрел. „Слышал, стало быть ничего", — успело мелькнуть в его голове.
Он ступил еще раз и, не целясь, надавил пружинку».
Ритуал заставляет героев действовать против юли (по крайней мере — против своих предварительных планов), но н возникшие во время поединка намерения не осуществляются. Метивший «прямо в нос» Кирсанов дал промах, стрелявший «не целясь» Базаров ранил соперника в ляжку (впрочем, если бы он целил в ляжку — попал бы непременно в живот).
Но дуэль достигла своего результата. Павел Петрович так и не смог «исправи гь» Базарова: остались и его ерничество, и его «дело» — медицина («теперь я уже не дуэлист, а доктор»), и его плебейский демократизм (камердинер Петр — свидетель). Но Базаров при всем том все-таки исполнил ритуал — и даже не издевался особенно над дуэлью, не предлагал драться через платок или на скальпелях. Оказавшись в критической ситуации, они убедились, что могут важать друг друга. Кирсанов: «Дуэль, если вам угодно, не возобновляется. Вы поступили благородно... сегодня, сегодня — заметьте». В чем благородство? В том, что подтрунивал до самого барьера? Что стрелял не целясь? Что рану перетянул?
Базаров: «О прошлом вспоминать незачем». Уж не извинения ли они друг у друга просят? Уж не отпускают ли грехи? Отнюдь. «Павел Петрович старался не глядеть на Базарова; помириться с ним он все-таки не хотел; он стыдился своей заносчивости, своей неудачи, стыдился всего затеянного им дела, хотя и чувствовал, что более благоприятным образом оно кончиться не могло. lt;...gt; Молчание дли- юсь, тяжелое и неловкое. Обоим было нехорошо. Каждый из них сознавал, что другой его понимает. Друзьям это сознание приятно, и весьма неприятно недругам, особенно когда нельзя ни объясниться, ни разойтись». Им неловко от происшедшего — но именно так они избежали ненужных сцен и унизительных оскорблений.

234
Но вернемся к расстоянию между стреляющими на дуэли. Расстояние меньше восьми шагов считалось принадлежностью смертельных, «кровавых» поединков. Чаще всего в этих случаях назначались три шага. При таком расстоянии выстрелы по очереди не имели смысла: если дать одному из соперников на трех шагах прицелиться и спокойно выстрелить, то другому можно и пистолета не заряжать. Бессмысленна была бы и дуэль с выстрелами по желанию — оба соперника желали бы только одного: выстрелить как можно быстрее. Поэтому при малых расстояниях поединки проводились с выстрелами по команде. Единственная тактика и единственный шанс остаться в живых (идя на такие условия, далеко не все оставляли себе надежду на возможность уцелеть, но все-таки...) — это выстрелить первым, и настолько опередить соперника, чтобы он еще не успел навести оружие. Этот шанс был бесконечно мал, и чаще всего после дуэли на малых расстояниях обоих соперников уносили тяжело раненными или убитыми.
При таких неизбежно кровопролитных дуэлях, как правило, основное соперничество, основная борьба выносились за рамки боя. Взаимное психологическое давление, нагнетаемая демонстрация бесстрашия, пренебрежения к смертельной опасности, уверенность в удаче напоминали игру в покер, где главное заключается не во вскрытии карт, а в игре на повышение ставок.
Такие дуэли носили мистический, сакраментальный характер, что проявлялось, в частности, и в специфических способах организации пространства боя: объявлялись не только поединки на трех или пяти шагах, но и «в могиле» — когда соперники стрелялись в свежевырытой могиле (подразумевалось, что погибший будет в этой могиле и похоронен); или «через платок» — когда соперники стрелялись, держа между собой левыми руками два края одного платка.
Чтобы немного уменьшить неизбежность кровавого исхода, внести элемент непредсказуемости, часто применялось такое осложняющее дополнительное условие: соперники у барьеров стояли спиной друг к другу и по команде должны были сначала оберну ться, а уже потом выстрелить.
Но в любом ( лучае дуэль на малом расстоянии была принадлежностью бретерского типа поведения. Требование ее

235
могло служить своеобразной визитной карточкой бретера. Как говорил Денис Давыдов о Федоре Уварове-Черном: «Бедовый он человек с приглашениями своими. Так и слышишь в приглашениях его: „Покорнейше прошу вас пожаловать ко мне пообедать, а не то извольте драться со мною на шести шагах расстояния"» [37, т. 8, с. 468—469].
По сравнению с дуэлью с места, дуэль со сближением давала возможность каждому сопернику найти свою линию поведения, определить свою тактику и сделать свой выбор.
При дуэли со сближением секунданты отмечали для каждого из соперников два барьера — «дальний» и «ближний». Между ближними барьерами расстояние почти никогда не превышало десяти шагов. Возможны были и варианты с одним общим ближним барьером. Дальние барьеры отстояли от ближних на пять — пятнадцать шагов каждый. Перед началом дуэли секунданты расставляли соперников на дальние барьеры. По команде («Сходитесь!» или «Сближайтесь!») каждый из дуэлянтов имел право двигаться в сторону противника до ближнего барьера или оставаться на месте, прицеливаться и производить первый выстрел по своему усмотрению.
Существовало четыре варианта правил, по которым производился второй выстрел. Противники должны были: 1) оставаться на своих местах (т. е. на том расстоянии, с которого был произведен первый выстрел); 2) и 3) один из них выходил на ближний барьер, а другой оставался на месте; 4) оба выходили на свои ближние барьеры.
Первый вариант был самый простой и нелогичный. В нем таилась опасность профанации: поскольку дальние барьеры отстояли друг от друга на достаточно больш эе расстояние, один из дуэлянтов, желающих окончить дело с наименьшим риском для себя, мог выстрелить первым как можно быстрее, пока соперник не успел приблизиться, и тем вынудить его также стрелять издалека.
По второму варианту дуэлянт, произведя выстрел, должен оставаться на месте, а его соперник имеет право продолжить движение до своего ближнего барьера и стрелять с него. В этом варианте также был довольно существенный недостаток: если первый выстрел ранил дуэлянта, то он чаще всего просто не мог воспользоваться своим правом

236
выйти к барьеру. Да и излишне миролюбивый дуэлянт быстрым выстрелом мог обеспечить ответный с расстояния примерно двадцати шагов.
Гораздо логичнее и распространеннее в первой половине XIX века был третий вариант, согласно которому дуэлянт, выдержавший выстрел, приглашал стрелявшего первым соперника к ближнему барьеру, сам оставаясь на месте. В этом случае его шансы (компенсация за риск) возрастали пропорционально риску.
Дуэль со сближением и вызовом соперника на барьер для второго выстрела давала участникам довольно большую свобод)- действий, требовала от них осмысленного поведения, грамотной тактики Возможны были два принципиально различных решения, назовем их условно «тактикой первого выстрела» и «тактикой второго выстрела».
«Тактика первого выстрела»: оставаясь на месте, тщательно прицелиться в движущегося навстречу соперника и постараться поразить его первым выстрелом. Стрелять лучше всего в тот момент, когда соперник остановится и начнет наводить оружие и прицеливаться.
«Тактика второго выстрела»: сразу же по команде энергично выдвину ться к барьеру и оттуда или спокойно прицеливаться в приближающегося противника, или спровоцировать его на неподготовленный выстрел, вызвать на барьер и стрелять с минимального расстояния.
«Тактика первого выстрела» делала ставку на меткость; по сути это была пассивная тактика. «Тактика второго выстрела» , наоборот, делала ставку на психологическую и эмоциональную агрессию, на умение вывести соперника из равновесия.
«Первый выстрел» требовал рассудительности и расчетливости, «второй» — азарта и риска. Однако, если учитывать характеристики оружия, которым пользовались дуэлянты в первой половине XIX века, и естественную невозможность спокойно стоять под прицелом, — вторая тактика была более надежной. Ю. М. Лотман, комментируя дуэль Онегина с Ленским, писал: «И для Пушкина, и для читателей романа, знакомых с дуэлью не понаслышке, было очевидно, что тот, кто желает безусловной смерт и противни-
237
ка, не стреляет с ходу, с дальней дистанции и под отвлекающим внимание дулом чужого пистолета, а, идя на риск, дает по себе выстрелить, требует противника к барьеру и с короткой дистанции расстреливает его как неподвижную мишень» [108, с. 100].
Пушкин, достаточно опытный дуэлянт, на поединке с Дантесом быстро вышел к барьеру и начал целиться в медленно приближавшегося соперника — и тот был вынужден остановиться, не доходя до барьера, и не тратить много времени на прицеливание. Может быть, если бы Пушкин повел себя иначе, то и Дантес получил бы возможность спокойно прицелиться и ранить Пушкина (он, вероятно, и целился именно в бедро, а не в живот). Впрочем, тогда увеличивалась и вероятность того, что Дантес был бы ранен сам, а затем появился бы в свете с перевязанной рукой, и его пылкие взоры, направленные на Наталью Николаевну Пушкину, наполнились бы трагизмом жертвенности.
Уверенный выход к барьеру сразу после команды секунданта мог совершенно выбить соперника из колеи. Вот описание поединка русского офицера Глинского с неким французом в романе Н. А. Бестужева «Русский в Париже 1814 года»: «Наконец, пистолеты снова в руках противников, и со словом „Начинайте!*1 Глинский поднял пистолет, прямо подошел к барьеру, но француз, целясь на каждом полшаге, выстрелил не более как в двух шагах от своего места. Глинский пошатнулся и схватил себя за левую руку. „Это ничего, — сказал он, — теперь пожалуйте ко мне поближе, г. кавалер Почетного легиона", но г. кавалер не в силах был этого сделать: мысль о том, что жизнь его теперь совершенно зависела от Глинского, отняла у него последние силы. Колени затряслись, пистолет выпал из руки, и он почти повалился на руки секундантов, подбежавших поддержать его» [11, с. 297].
Подобная дуэль случилась во «Фрегате „Надежда"» А. А. Бестужева-Марлинского: «У меня секундантом был один гвардеец, премилый малый и прелихой рубака... В дуэлях классик и педант, он приводил в Елисейские поля и в клинику не одного, как друг и недруг. Он дал мне добрые советы, и я воспользовался ими как нельзя лучше. Я пошел

238
быстрыми, широкими шагами навстречу, не подняв даже пистолета; я стал на место, а противник мой был еще в полдороге. Все выгоды перешли тогда на мою сторону: я преспокойно целил в него, а он должен был стрелять на ходу. Он понял это и смутился: на лице его написано было, что дуло моего пистолета показалось ему шире кремлевской пушки, что оно готово проглотить его целиком. Со всем тем стрелок по ласточкам хотел предупредить меня, заторопился, спустил курок — пуля свистнула — и мимо. Надо было видеть тогда лицо моего героя. Оно вытянулось до пятой пуговицы» [lt;§, т. 2, с. 93].
Выстреливший первым дуэлянт должен был ожидать выстрела соперника неподвижно, но при этом не считалось зазорным встать в «дуэльную позу», т. е., по описанию одного литературного дуэлянта, «боком, с пистолетом, поднятым отвесно против глаза, для того, lt;...gt; чтобы по возможности закрыть рукою бок, а оружием голову, хотя прятаться от пули под ложу пистолета, по мне одно, что от дождя под бороной. Это плохое утешение для человека, по которому целят на пяти шагах, и как ни вытягивался противник мой lt;...gt;, все еще оставалось довольно места, чтобы отправить его верхом на пуле в безызвестную экспедицию» [5, т. 2, с. 94].
Тем не менее встать в «дуэльную позу» считалось нормальным, а встретить пулю гр\дью — молодечеством и глупостью. Именно таким неуклюжим глупцом выглядел Пьер Безухов в глазах Долохова и сек)ндантов: «lt;...gt; Долохов крикнул: — К барьеру! — И Пьер, поняв, в чем дело, остановился у своей сабли Только десять шагов разделяло их. Долохов lt;...gt; поднял пистолет и стал целиться. Боком, закройтесь пистолетом, — проговорил Несвиц- кий. Закройтесь! — не выдержав, крикнул даже Денисов своему противнику.
Пьер с кроткою улыбкой сожаления и раскаяния, беспомощно расставив руки и ноги, прямо своею широкою грудью стоял перед Долоховым и грустно смотрел на него».
Дантес не был ни глупцом, ни молодцом — когда Пушкин стрелял в него, лежа на снегу, он стоял боком, прикрыв грудь правой рукой [177, с. 133].

239
При определенных условиях дуэлянт имел право отказаться от выстрела или выстрелить на воздух (в пушкинское время говорили обычно так, а не «в воздух»).
Дуэль с выстрелами по желанию давала право выстрелить на воздух только сопернику, стрелявшему вторым. Выстрелить первым на воздух — это не благородство и не достойное миролюбие, а трусость, попытка сорвать дуэль и, следовательно, оскорбление всем ее участникам. При дуэли с определением очередности выстрелить на воздух мог и первый, но все-таки лучше было уступить свое право, выдержать выстрел соперника и только после этого разрядить пистолет на воздух.
Выстрел на воздух как жест мог иметь самые различные, иногда противоположные значения. Он мог означать принципиальную позицию дуэлянта — не убивать. Мог означать признание своей неправоты в ссоре, приведшей к поединку, и одновременно предложение мира. Считалось очень благородным — выдержать выстрел и после этого отказаться от своего и принести извинения сопернику. Если ссора была не очень серьезной, то примирение после выстрела на воздух становилось неизбежным. Вот, например, Бальзак дал своим героям огромные седельные пистолеты (из которых довольно трудно попасть на дуэли) — и смеется: «Шутник Вернье чуть не застрелил корову, которая паслась у обочины дороги в десяти шагах от него. О, вы выстрелили в воздух! — воскликнул Годиссар.
И противники обнялись. Сударь, — сказал вояжер, — ваша шутка была несколько резка, но зато забавна. Мне очень досадно, что я на вас накинулся, но я был вне себя. Я считаю вас человеком порядочным» [3, т. 6, с. 224].
Но отказ от ответного выстрела или выстрел на воздух могли быть и знаком презрения к сопернику, к его недостойному поведению — как, например, на упоминавшейся уже дуэли из романа Н. А. Бестужева: «Глинский опустил пистолет. Я знал это наперед, милостивые государи lt;...gt;. Теперь ему довольно этого наказания; но в другой раз я употреблю оружие, которое наведет менее страха, но сделает больше пользы».

240
Обычно дуэль состояла из обмена выстрелами, однако таких обменов могло быть несколько. Если по условию окончание дуэли ставилось в зависимость от ранения или смерти одного из участников, то предполагалось или специально оговаривалось, что в случае безрезультатного обмена выстрелами дуэль должна быть продолжена «сначала». Ь то gt;1 случае, если условия дуэли специально не оговаривались или же в них не предусматривался вариант обоюдного промаха, то предложение возобновить поединок могло последовать прямо на поле боя. При настойчивом желании одного из соперников второй считал себя обязанным согласиться, и секунданты уж тем более ничего не могли изменить. Угроза повторного оскорбления (часто — более жестокого) могла быть последним аргументом.
Каждый обмен выстрелами обладал некоторой самостоятельностью: соперники возвращались на исходные позиции; если второй выстрел был на воздух, то при продолжении боя это никого ни к чему не обязывало; после каждого обмена выстрелами могли возобновиться мирные переговоры, могли быть принесены и приняты извинения. После первого безрезультатного обмена выстрелами последующие чаще всего производились по тем же правилам; жребий обычно бросался заново. Если соперники считали, что им помешала погода, они могли ужесточить' словия; понятно, что стреляться в метель на тех же условиях, что и в ясную погод}-, — нелепо.
Во время дgt;эчи могли возникнуть различные непредвиденные ситу лции, связанные с оружием. Разрешение их всегда вызывало много споров, так как существовало два принципиально различных подхода.
С одной стороны, д\эль — это ритуал, и все, что было допущено к дуэли, тем самым становилось ритуальным и замене не подлежало. Иначе говоря, после того, как дуэлянт взял зйряженное оружие в руки, он должен нм сражаться до концд То, что происходит с оружием в руках дуэлянта, происходит по воле тон высшей силы, которой соперники вручили свою судьбу.
С другой стороны, дуэль — это все-таки бой, поэтому в боевом отношении соперники должны находиться в равных

Наверху - Павел I. внизу — его сын, Константин. Фамильное сходство не удивляет — оно передавалось не столько по крови, сколько по трону. «Закон в России — это я» — написано на английской карикатуре на Павла (вспомним «Государство — это я» Людовика XIV). «Здесь всё — я», — читаем мы во взгляде и позе Константина, которому его царствующий брат Александр отдал Польшу на откуп.
alt="" />Дуэлянтов в России отдавали по суд, но приговор должен был утвердить лично император, а он мог простить - а мог сорвать погоны и отправить в Сибирь. Но ни одного смертного приговора за всю историю не было. Как же может карать за дуэль император, который сам предлагал европейским монархам встретиться на поле чести?! Как же может сделать это военный губернатор, если он уже однажды предложил предоставить благородное удовлетворение любому обиженному им подчиненному?!
Павел L Анонимная английская карикатура. 1800 год Великий князь Константин Павлович. Карикатура из альбома В. И. Апраксина.
1810-е годы




Граф Федор Иванович Толстой (1782-1846) был более известен как Американец. На портрете мы видим пожилого, уже седого человека, в глазах которого решительность и цинизм. Этот уникальный человек сохранил благородную репутацию и даже светскость, сумев совместить ее с правом на безудержную дикость. Под накрахмаленной сорочкой и фраком — языческие татуировки на груди, которые в дружеской (естественно — мужской) компании можно с удовольствием и гордостью продемонстрировать. Как Долохов из «Войны и мира», Толстой искренне считал, что, взяв пистолет в руки, нужно хотеть убить (и наоборот). Он своей жизнью подтвердил, что нужно уважать всех, кого убил.
ф. И. Толстой.
Художник К.-Х.-Ф. Рейхель. 1846 год




Князя Федора Федоровича Гагарина (1787-1863) немногие называли бретером. Конечно, никто не посмел бы усомниться в том, что он не задумается принять вызов и отстоять свою честь на барьере. С другой стороны, князь Федор на ссоры сам никогда не напрашивался, был человеком азартным, но мирным. Обожал карточную игру, готов был к ней даже под неприятельскими пулями и вынужденно терпел склочность и сварливость иных игроков.
Князю Гагарину удалось совместигь, казалось бы, несовместимые вещи: заслуженные боевые ордена и генеральский мундир — и шумные прогулки по Варшаве в компании сомнительных личностей и дам полусвета; военные схватки до последней капли крови - и картежные баталии до последней копейки. И даже на своем официальном портрете к гордому выражению лица он заставил художника пририсовать кукиш.
Ф. ф. Гагарин. Художник П. Волков. 1833 год

Михаил Сергеевич Лунин (1787lt;7gt;-1845) - одна из самых интересных личностей русской истории первой половины XIX века. Он участвовал в основных событиях своей эпохи — и везде стоял чуть-чуть в стороне, никогда не присоединяясь к основной массе. Лунину не удалось выделиться во время Отечественной войны (или не захотелось «выделяться» как все), затем ему не захотелось быть послушным сыном и блестящим гвардейским офицером - и он уехал в Париж, где зарабатывал на жизнь преподаванием французского языка (в Риме он преподавал бы латынь). Среди православных — католик. Среди декабристов он тоже стоит особняком: не совершивший ничего — и согласившийся со всеми обвинениями, мог сбежать за границу (благодаря явному покровительству великого князя Константина Павловича) - и не воспользовался случаем, мог надеяться на прощение (так как не только не принимал участия в вое стании, но и вообще давно отошел от общества) — но дерзостью поведения добился осуждения по I разряду на двадцать лет каторжных pa6oi. И затем в Сибири — непокоренный и непокорившийся На портретах мы видим дерзкое лицо юноши, подставлявшего себя под пули на многочисленных дуэлях, и лицо взрослого мужчины, почти старика, бросающего вызов государству.
М. С. Лунин. Художник ф. П. Соколов М. С. Лунин. Акварель Н. А. Бестужева. 1836 год

Александр Иванович Якубович (1796lt;7gt;-1845) — персонаж, почти всеми мемуаристами окраи звавшийся в черный цвет, столь идущий романтическому «демоническому» те рою. Шрам через весь лоб, прикрытый черной повязкой, острый блеск диковатых глаз, кавалерийские усы - за всем этим так легко представляется и бретерская удалая юность, и лихие кавказские набеги, и мятежное буйство 1821 года. На ранних портретах — актер, который рассказывает о своих рейдах чуть ли не до самого Арарата, о своей дуэли с Грибоедовым, о своем намерении покончить с тираном - и готовый погибнуть в любом из этих дел. Насколько не похож он на свой же поздний портрет, когда романтизм остался позади, а впереди - тягучая жизнь на поселении и мучительная смерть от «водяной болезни в груди»
Рисунок А. С ПушкинаА. И. Якубович.
Рисунок А. С* Пушкина
А. И.Якубович.
Художник П. А. Каратыгин. 1825 год
А.              И. Якубович. Фотография 1860-х годов с утраченной акварели Н. А. Бестужева 1839 года




Пожилая женщина в трауре. Это Екатерина Владимировна Новосильцева. Более двадцати лет глядит она на портрет своего сына, юноши в полном расцвете сил - Владимира Дмитриевича Новосильцева. «Наследник всех своих родных» (да и каких родных — екатерининских Орловых!), добрый малый, по мнению товарищей и сослуживцев Впереди - карьера, прочно обеспеченная родственниками и великосветскими связями мамаши, а сейчас — юношеское, немного самоуверенное, немного даже нахальное поведение в кругу молодых петербургских гвардейцев. А легкомыслие по отношению к порядочной девушке — за это уже надо отвечать
Новосильцев не смог (или не захотел) пойти против воли матери и был убит на дуэли Константином Пахомовичем Черновым, братом обиженной девушки
Мать его пожизненным трауром заплатила за свое высокомерие.
В.              Д. Новосильцев.
Портрет из фамильного склепа Новосильцевых Е. В. Новосильцева.
Портрет из фамильного склепа Новосильцевых




Князь Михаил Петрович Долгорукий
Гордый профиль, щегольской вид. Взгляд, устремленный в будущее... Позади - аристократическая семья, воспитание, французские вояжи, успех у женщин всей Европы. Дяди - послы в Европе, брат - фаворит императора Александра I Денег хватает на все.
В настоящем - усиленное внимание общества, должность и. о. только что умершего брата (император Александр I вмеа о сменявших друг друга фаворитов заводил личных задушевных друзей).
В будущем - романтическая любовь и надежда на брак с сестрой императора, а дальше - чины, ордена.
Рядом с гордым профилем помещен не менее гордый фас Николай Александрович Гучков. Мы по Парижем не разъезжаем. Мы родственниками в царскую семью не набиваемся. А вот воевать мы учимся на брустверах и вражеским ядрам кланяться не привыкли.
Судьба свела их под Або, выяснение же отношений закончилось смертью Долгорукого. Его жизнь вошла в легенду, стала символом больших обещаний и несбывшихся надежд.
М. П. Долгорукий. Литография
Н. А. Тучков. Литография с портрета Дж. Доу

Дуэль между генералами И. Н. Мордвиновым и П. Д. Киселевым оказала значительное влияние на российское общественное мнение Заслуженный опытный командир против молодого самоуверенного выскочки. И одновременно «хрипун, удавленник, фагот» против человеке!, строящего новую российскую армию
Молодые, амбициозные генералы превращаются в генералов пожилых, матерых - мы видим это на портрете' суровый взгляд, благородная седина, ордена... Такой, пожалуй, уже не вышел бы стреляться со своим подчиненным Поостерегся бы...
На нижнем портрете мы видим пристальный взгляд Н. В Басаргина. Он помогал Киселеву в организации дуэли с Мордвиновым. А теперь — ссыльный по делу 14 декабря, никто!
Генерал Киселев не сожалел о своей дуэли с Мордвиновым. Наверное, постарался забыть и Басаргина, и И. П Бурцова (секунданта на этой дуэли, тоже впоследствии декабриста)
П. Д. Киселев. Художник Крюгер. 1851 год Н. В. Басаргин. Акварель Н. А. Бестужева. 1836 год

241
условиях, ущербность оружия должна быть устранена или компенсирована.
В большинстве случаев побеждала вторая точка зрения — оружие заменяли, но с обязательного, пусть формального, разрешения соперника; при этом секунданты обычно возражали. Во время дуэли с Дантесом Пушкин, падая раненый, уронил пистолет в снег и попросил своего секунданта Данзаса заменить его на другой. Впоследствии это породило полемику между д’Аршиаком и Данзасом. Д’Арши- ак утверждал, что замена пистолета была против правил и Дантес разрешил ее из благородства. Данзас горячо, хотя и весьма сумбурно возражал, что Пушкин не получил от замены никакого преимущества (пистолеты были с пистонами и, следовательно, осечки быть не могло, а забившийся в ствол снег не был помехой, и даже наоборот — усиливал выстрел), что возражения подобного рода секунданты должны высказывать на поле боя, а не на следствии и т. п.
С. А. Панчулидзев, человек достаточно авторитетный в делах чести, по этому поводу высказался однозначно: «В данном случае прав д’Аршиак: замена пистолетов, раз они взяты в руки противника, не допускается» [150, с. 84].
Таким образом, запрет на замену оружия, перезаряжение вроде бы существовал (в отличие от фехтовальных дуэлей, на которых поврежденная шпага заменялась без каких- либо возражений), но почти в каждом конкретном случае пистолет все-таки заменялся или перезаряжался. (Ср. ситуацию, возникшую на дуэли Печорина и Грушницкого.)
Случалось, что один из дуэлянтов замечал, что оружие его соперника неисправно, — и предлагал заменить или перезарядить его. Такое чрезвычайное благородство, безусловно, накладывало отпечаток на весь дальнейший ход поединка: «В это время Глинский, сделав шаг вперед, остановился и сказал своему противнику: „У вас выкатилась пуля из вашего пистолета". В самом деле, пуля лежала у ног его; секунданты взяли пистолет, чтобы снова зарядить, — и это ли обстоятельство, которого никто не заметил и которое доказывало благородство Глинского, или мысль о том, какой опасности подвергался кавалер Почетного легиона, стреляя пустым порохом и подставляя грудь под пулю на

242
верную смерть — или оба эти ощущения вместе, только они видимо поколебали храбрость француза» [77, с. 286].
В традиционную форму дуэли могли вноситься дополнительные условия, превращающие ее в исключительную. Таково предложение Печорина: «Видите ли на вершине этой отвесной скалы, направо, узенькую площадку? оттуда до низу будет сажен тридцать, если не больше; внизу острые камни. Каждый из нас станет на самом краю площадки; таким образом даже легкая рана будет смертельна; это должно быть согласно с вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть шагов. Тот, кто будет ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги; пулю доктор вынет. И тогда можно будет очень легко объяснить эту скоропостижную смерть неудачным прыжком. Мы бросим жребий, кому первому стрелять... Объявляю вам в заключение, что иначе я не буду драться». Такое требование не противоречило идее и ритуалу благородного удовлетворения, но в значительной степени ужесточало условия.
В позднейших кодексах записано, что любая дуэль, в которой результатом предусмотрена смерть одного из соперников, считается исключительной. Однако смертельные поединки были, и вся их исключительность состояла в том, что оставшийся в живых соперник рисковал подвергнуться серьезному наказанию «за жестокость». Условие Печорина помогало совместить требование смертельного поединка с возможностью сохранить дело в тайне, так что само по себе оно допустимо.
Для Лермонтова, конечно же, важно другое. Печорин предлагает свое условие только потом) что, как он считает, оно поможет ему в его сложной психологической контринтриге против Грушницкого. Печорин превращает свой недостаток в преимущество. Он знает, что в руках у пего незаряженный пистолет, — и предлагает драться на самых жестоких условиях, будучи убежден, что Грушницкий не сможет убить безоружного. В этом он оказывается прав. Но Грушнипкий не в силах и отказаться от своей затеи. И вот тут-то Печорин попадает в поставленную им самим ловушку: приходит его очередь стрелять, и уже он должен убить человека, который не мог убить его. Более того, если бы Печорин, например, выстрелил на воздух — примирения
/>243
быть не могло, ведь Грушницкий понял, что его бесчестный замысел раскрыт. Жить с таким пятном на чести, зная, что о его подлости будет известно в обществе, невозможно.
Таким образом, мы видим, что нововведения в строгий сценарий ритуала могут привести к самым трагическим последствиям.
Еще более наглядно это проявляется в сюжете «отложенного выстрела». Один из героев повести А. А. Бестужева- Марлинского «Вечер на бивуаке», полковник-гусар Мечин, рассказывает друзьям-офицерам «случай» из своей жизни — историю любви к некой Софии S. Любовь казалась взаимной, Мечин уже готов был сделать формальное предложение, но вместо объяснений с княжной он вынужден объясняться с неким капитаном по поводу «весьма нескромных на ее счет выражений». Наутро на дуэли капитан первым выстрелом (по жребию) тяжело ранит Мечина. Полтора месяца храбрый гусар был на грани жизни и смерти, но наконец-то выздоровел — для того чтобы узнать, что София выходит замуж за его противника! И тут Мечин «вспоминает», что он не выстрелил на поединке, — и решает воспользоваться своим «правом». Старый преданный друг мешает ему осуществить жестокое намерение, устроив неожиданную и срочную командировку, и романтический сюжет продолжает движение к не менее романтической развязке: Мечин старается забыть Софию в боях, в одном из которых медальон с ее изображением спасает его от турецкой пули. Муж Софии оказывается подлецом, разоряет и бросает ее, и она вскоре умирает от чахотки на руках у случайно оказавшегося рядом Мечина.
Мечин в столкновении со своим противником ведет себя как истинный бретер: требует извинений на коленях, назначает очень суровые условия (дуэль на пяти шагах) и т. д. Для его гусарского сознания вполне нормально потребовать «долг» — выстрел — через полтора месяца после дуэли. Но это действительно «противу всех правил», дуэльный ритуал обладал единством времени, места и действия, он должен был начаться и окончиться на поле чести. В редких случаях поединок мог быть отложен и возобновлен после какого-то перерыва — но обязательно с самого начала. Отложить один только выстрел — это условие исключитель-
244
ное, и Пушкин в «Выстреле» показал, как оно превращает дуэль в убийство.
Теперь ясно, что строгое соблюдение устоявшейся традиции проведения ритуального боя отнюдь не всегда было пустой формальностью, а отступление от традиции могло превратить дуэль в убийство.
С другой стороны, небольшое «уточняющее» правило могло обратить дуэль в фарс. Н. А. Дурова рассказала историю о том, как ей пришлось быть секундантом на дуэли неких офицеров Р*** и К***: «Мы все пошли за город. Разумеется, дуэль была неизбежна, но какая дуэль!.. Я даже и в воображении никогда не представляла ее себе так смешною, какою видела теперь. Началось условием: не ранить друг друга в голову; драться до первой раны. Р*** затруднился, где взять секунданта и острую саблю; я сейчас вызвалась быть его секундантом и отдала свою саблю, зная наверное, что тут, кроме смеху, ничего не будет особенного. Наконец два сумасброда вступили в бой, я никак не могла да и не для чего было сохранять важный вид; с начала до конца этой карикатурной дуэли я невольно усмехалась. Чтоб сохранить условие не ранить по голове и, как видно, боясь смертельно собственных своих сабель, оба противника наклонились чуть не до земли и, вытянув каждый свою руку, вооруженную саблей, вперед как можно далее, махали ими направо и налево без всякого толку; сверх того, чтоб не видеть ужасного блеска стали, они не смотрели; да, как мне кажется, и не могли смотреть, потому что оба нагнулись вперед вполовину тела. Следствием этих мер и предосторожностей, чтобы сохранить первое из условий, было именно нарушение этого условия: р***, не видя, где и как машет саблею, ударил ею князя по уху и разрубил немного; противники очень обрадовались возможности прекратить враждебные действия. Князь, однако ж, вздумал было шуметь, зачем ему в противность уговора разрубили ухо; но я успокоила его, представя, что нет другого средства поправить эту ошибку, как опять рубиться. Чудаки пошли в трактир» [56, с. 474—475].
Полный отказ от ритуала иногда по смыслу оказывался ближе к дуэли, чем небольшое, на первый взгляд, отступление.

245
Существовали и другие виды единоборств, которые могли выполнять некоторые функции дуэли. Во-первых, это специальные квазидуэльные небоевые формы. Наиболее распространено было так называемое самоубийство по жребию (иногда его называли «американской дуэлью», но это же название более устойчиво связывалось с другой формой, о которой мы скажем чуть ниже). Двое соперников тянули жребий: на одной бумажке было начертано «смерть», на другой — «жизнь»; вытащивший «смерть» должен был покончить с собой. Жребий мог бросаться по- разному — либо традиционно (две бумажки в шляпе), либо как-то иначе. В «Поединке» А. И. Куприна подполковник Лех рассказывает, как «один офицер предложил другому lt;...gt; американскую дуэль, причем в виде жребия им служил чет или нечет на рублевой бумажке. И вот кто-то из них lt;...gt; прибег к мошенничеству: lt;...gt; взял да и склеил две бумажки вместе, и вышло, что на одной стороне чет, а на другой нечет». Анекдот, к сожалению, остался незаконченным.
Мы уже рассказывали о столкновении князя М. П. Долгорукого с Н. А. Тучковым. Напомним, что, по одной из версий, вместо дуэли Тучков предложил выйти под шведские ядра, чтобы сама судьба кинула жребий.
Был еще один вариант — из двух пистолетов заряжался только один (или только в один вкладывалась пуля), а затем соперники выбирали оружие и стрелялись, обычно с малого расстояния. В некоторых кодексах именно такой поединок описан под названием «дуэли через платок» — как исключительный и недопустимый.
Такие формы полностью исключали элемент личного соперничества, лишали дворянина возможности быть личностью и делать выбор. Он вступал в спор с судьбой, как на средневековых ордалиях, как Вулич в «Фаталисте» М. Ю. Лермонтова. Соперник был, в принципе, не нужен, и позднейшее распространение «русской рулетки» это подтвердило. («Русская рулетка» — это развлечение тесно связано в нашем сознании с «белогвардейским мифом»: в барабан револьвера заряжали один патрон, затем барабан крутили наугад и сразу же револьвер приставляли к виску и стреляли. Если барабан поворачивался на заряженное гнез-

246
до, то следовал выстрел. Так проверяли свои предчувствия и шли навстречу предопределению.)
Кроме того, существовала нетрадиционная боевая форма, называвшаяся «американской дуэлью». По условиям этой дуэли двое соперников, вооруженные смертельным оружием (часто несколькими видами одновременно), входили в небольшую рощу с двух сторон. Их задачей было выследить соперника и убить его. Кроме одновременного начала «охоты», никаких других сигналов не существовало. Соперники имели право пустить в ход оружие, как только заметят друг друга, и запрещенных приемов не было — можно было спрятаться, затаиться, спровоцировать противника на преждевременное нападение, самом” напасть неожиданно. Стрелять в спину и добивать раненого, конечно, было недостойно, но за соперниками никто не следил, и соблюдение подобных правил оставалось на их совести.
В России такая «дуэль-охота», видимо, не была распространена; весьма вероятно, что ни одного случая не было. Известна она была по слухам и по литературе. Вот, например, очень подробное описание «американской дуэли» из повести английского писателя Джозефа Конрада «Дуэль», которое помогает понять психологическое состояние и тактику поведения участников. Генерал д’Юбер говорит своему противнику, генералу Феро, и его секундантам:
«— Что нам беспокоиться о почве, отмерять расстояние и прочее? Давайте упростим дело. Зарядите обе пары пистолетов. Я возьму пистолеты генерала Феро, а он пусть возьмет мои. Или, еще лучше, пусть каждый возьмет смешанную пару. Затем мы углубляемся в лес и стреляем друг в друга. А вы останетесь на опушке. Мы сюда не церемониться пришли, а воевать — воевать насмерть. lt;...gt; Так, может быть, вы отведете вашего принципала на опушку по ту сторону леса, и пусть он войдет в лес ровно через десять минут. lt;...gt;
Генерал д’Юбер lt;...gt; был весь поглощен этой предстоящий битвой. Он должен убить противника, непременно убить. Никак иначе не освободиться от этого идиотского кошмара. lt;...gt; „Я должен заставить его сделать выстрел как можно более издалека1', — подумал генерал д’Юбер.

247
И в ту же минуту он увидел что-то белое — рубашку противника. Он мгновенно выступил из-за ствола и стал на виду. И тотчас же с быстротой молнии отскочил за дерево. Это был рискованный маневр, но он удался. В туже секунду грянул выстрел, и кусочек коры, отбитый пулей, больно задел его по уху.
Генерал Феро, выпустив один заряд, сделался осмотрительнее. Генерал д’Юбер, осторожно выглядывая из-за своего дерева, нигде не обнаруживал его. Невозможность определить местонахождение врага вызывала ощущение опасности. Генерал д’Юбер чувствовал себя незащищенным с фланга и с тыла. Но вот опять что-то белое мелькнуло впереди. lt;...gt; Генерал д’Юбер с большим самообладанием удержал готовую было подняться руку. Нет, неприятель еще слишком далеко, а он сам не такой уж первоклассный стрелок. Он должен подождать свою дичь, чтобы стрелять наверняка» [89, с. 297—299].
Мы вынуждены прервать замечательное, но слишком подробное повествование Конрада. Далее происходит следующее. Д’Юбер решается на очень хитрый ход: он ложится за деревом на спину и следит за соперником в карманное зеркальце. Д’Юбер немного не рассчитал, и его ноги замечает соперник — и решает, что он уложил своего врага первым же выстрелом. Уже не прячась, Феро идет, чтобы посмотреть на своего бездыханного, как он полагает, противника. А д’Юбер потерял его в своем зеркальце и заметил только тогда, когда тот подошел вплотную. Испытание оказалось не по нервам обоим. Д’Юбер вскочил, оставив свои пистолеты на земле, а Феро выпалил из своего пистолета и промахнулся. По всем законам д’Юбер имел право теперь поднять оружие и застрелить своего противника, но он хочет только того, чтобы преследовавший его пятнадцать лет мстительный Феро оставил его в покое. За эти годы они несколько раз дрались на дуэлях, в разных званиях, по разным правилам и на разном оружии, несколько раз ранили друг друга — пора положить этому конец, И д’Юбер оставляет выстрелы за собой: «Вы в течение пятнадцати лет вынуждали меня предоставлять вам по долгу чести распоряжаться моей жизнью. Отлично. Теперь, когда это право

248
осталось за мной, я намерен поступить с вами, следуя тому же принципу. Вы будете находиться в моем распоряжении столько, сколько мне вздумается. Не больше, не меньше. Вы обязуетесь ждать до тех пор, пока я не найду нужным воспользоваться своим правом».
Столкновение двух лейтенантов превратилось в многолетнюю вражду, стало притчей во языцех для целой армии. Оно вышло за рамки традиционного ритуала дуэли, и поэтому не кажутся «несправедливыми» ни форма «американской дуэли», ни «отложенный выстрел».
Итак, мы рассказали о различных формах проведения поединка. Момент завершения дела чести нужно было ритуально обозначить.
Если соперники оставались в живых, то в конце дуэли они обычно примирялись. Искреннее примирение чаще всего сопровождалось взаимными извинениями. Вот, например, Пушкин со Старовым: «„Я вас всегда уважал, полковник, и потом)' принял ваше предложение“, — сказал Пушкин. — „И хорошо сделали, Александр Сергеевич, — отвечал Старов, — этим вы еще более увеличили мое уважение к вам, и я должен сказать по правде, что вы так же хорошо стояли под пулями, как хорошо пишете". Эти слова искреннего привета тронули Пушкина, и он кинулся обнимать Старова» [139, т. 2, с. 270].
Соперники не только объяснялись между собой, но и заботились о том, как они будут выглядеть в глазах общества. Характерный пример этого мы находим в повести Ореста Сомова «Юродивый». Ее герои неожиданно поссорились, вышли на поединок и неловко застрелили прибежавшего помешать им местного сумасшедшего — и тут-то дело дошло до объяснений и примирения: «lt;...gt; Мельский и противник его не сказали еще ни слова. Наконец сей последний lt;...gt; взглянул в лицо Мельского lt;...gt; и с некоторым усилием сказал: „Поединок наш еще не кончен!" Скажите, бога ради, за что вы меня вызвали? —вскричал Мельский как бы по невольному движению. Вы сами должны это знать: не вы ли меня оскорбляли? Не вы ли смеялись нг мой счет lt;...gt;?

249 Клянусь честию, что в разговоре моем с Софиею не было о вас ни слова. Я не дал бы этой клятвы, когда шел против вашей пули; теперь, над трупом сего бедняка, пострадавшего в нашем деле, я должен вывести вас из заблуждения. lt;...gt;
Артиллерист помолчал несколько минут; lt;...gt; потом сказал тихим и горестным голосом и как бы сам себе: „И в этот раз запальчивость моя и подозрительный нрав довели меня до исступления ума, даже до убийства. lt;...gt; Простите ли вы мне опрометчивость мою, забудете ли нанесенную вам обиду?“
Молодой, мягкосердечный Мельский снова и крепко сжал ему руку. Он был удовлетворен вполне: товарищам своим и, следовательно, всему полку доказал он, что не боится порохового дыма; понятию о чести принес он жертву, соперник его просил у него прощения; чего ж мог он более требовать?» [156, с. 140—141].
В тех случаях, когда причиной ссоры было не недоразумение, а серьезная ссора и соперники не были склонны к примирению и извинениям, эту функцию брали на себя секунданты. Они объявляли, что соперники исполнили свой долг и достойным поведением на поединке подтвердили свое благородство.
Точно так же за секундантами оставалось последнее слово в том случае, если один из соперников был убит или тяжело ранен. Секунданты убитого объявляли, что их соперник действовал благородно и по правилам. Впрочем, достаточно часто они ограничивались констатацией смерти и вежливым обменом поклонами с противниками. Если один из дуэлянтов был ранен, то, конечно же, первым делом старались оказать ему посильную помощь, но при этом так или иначе все-таки объявляли поединок оконченным.
Существовала еще традиция: после окончания дуэли все действующие лица отправлялись в ресторан, где шампанским отмечали благородный исход дела. С этим связана еще одна гипотеза о происхождении термина «пробочная дуэль»: так говорили о тех случаях, когда выстрел пробкой шампанского в потолок был «самым опасным» из всех сделанных выстрелов. Традиция ресторанного примирения

была столь сильна, что могла стать, по крайней мере в Европе, основой профессионального заработка: «Дуэль — вещь слишком обыкновенная в Висбадене, и в городе этом находится во всякое время достаточное число людей, извлекающих из безнаказанности дуэли тысячи личных выгод; некоторые из подобных аферистов, уверенные в своем искусстве владеть всевозможным оружием, не только охотно принимают вызовы, но употребляют все средства, чтобы побудить других к подобным вызовам, и, пользуясь неопытностью молодежи, мировыми сделками выжимают из противников или деньги, или по крайней мере ужин с бутылкою шампанского; другие предлагают себя в секунданты и, примиряя соперников, пользуются теми же выгодами, как и первые» [31, с. 416].
Конечно же, если бы Пушкин и Дантес оба остались живы, они бы не отправились после дуэли в ресторан отмечать удачный исход дела. В таких случаях обходились заключением секундантов и взаимным отказом от дальнейшего продолжения дела. Собственно, в этом-то и цель дуэли: достойным образом прекратить ссору, зашедшую слишком далеко.

<< | >>
Источник: Востриков А.. Книга о русской дуэли. 1998

Еще по теме ПРИЛОЖЕНИЕ КНЯЗЬ ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ ГАГАРИН (1786-1863):

  1. ПРИЛОЖЕНИЕ ФЕДОР АЛЕКСАНДРОВИЧ УВАРОВ (1780-1827/?/)
  2. ПРИЛОЖЕНИЕ ГРАФ ФЕДОР ИВАНОВИЧ ТОЛСТОЙ-АМЕРИКАНЕЦ[‡‡‡‡‡‡‡] (1782-1846)
  3. Время Ивана Грозного. – Московское государство перед смутой. – Смута в Московском государстве. – Время царя Михаила Федоровича. – Время царя Алексея Михаиловича. – Главные моменты в истории Южной и Западной Руси в XVI и XVII веках. – Время царя Федора Алексеевича
  4. бортным ухожаем, Курмышского у 108 № 65. 1621 г. июля 2.— Жалованная грамота, данная и тарханно-несудимая, ц. Михаила Федоровича п. Филарету на с. Ярымово и др., Муромского у. 115 № 66. 1621 г. октября 26.— Жалованная грамота, данная, ц. Михаила Федоро вича п. Филарету на подледную рыбную ловлю в Переяславском озере, с предписанием переяславским рыболовам поставлять на патриарший двор паровых сельдей ... 117 Раздел второй ЗАПИСНАЯ КНИГА ПОМЕСТНЫМ ЗЕМЕЛЬНЫМ ДАЧАМ МИТРОПОЛИЧЬИМ И ПАТРИАРШИМ СЛУГАМ
  5. Космическая станция имени Юрия Гагарина.
  6. ФЁДОР КУРИЦЫН
  7. Глава XXVI ПАДЕНИЕ МАЙСУРА И УПАДОК МАРАТХОВ (1786—1805 гг.)
  8. Третий год войны, 1863
  9. Польское восстание 1863 г.
  10. § 1. Определения обязательства и обязательственного права (п. 1863-1867)
  11. Время царя Федора Алексеевича (16761682)
  12. Креспель Жан-Поль.. Повседневная жизнь импрессионистов. 1863-1883, 2012
  13. Гвоздев и Федоров — первооткрыватели Северо-Западной Америки
  14. Петр Федорович и Екатерина Алексеевна.
  15. КНЯЗЬ ДИМИТРИЙ ДОНСКОЙ(1350 — 1385).
  16. Князь Дмитрий Иванович Донской и Куликовская битва.
  17. Е. П. Оболенский Из «Воспоминаний о Кондратии Федоровиче Рылееве»
  18. Время царя Михаила Федоровича (1613 – 1645)
  19. ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ВАСИЛИЙ ДМИТРИЕВИЧ. (1371 1425)
  20. Великий князь Василий III Иванович.