загрузка...

Глава 22 Стальной век: первые революции

  Итак, в мире Людей появились те, кто готов был бросить вызов Океану. В Мире Идей все еще господствуют традиционные взгляды: в упорядоченной ойкумене сосуществуют и уживаются авторитет Старины (поиск идеалов и образцов в прошлом, причем не сказочно-феодальном, а идеализированно античном) и авторитет Власти (право Государя избирать ту или иную «историческую» традицию в качестве образца по собственному усмотрению).
Идеей Прогресса — «новое всегда лучше старого» — общество еще не заразилось: оно знает цену существующему и с таким трудом установленному Порядку и в качестве «нового» (прогрессивного) довольствуется пока что хорошо забытым старым (традиционным). Те, кто могут стать Генераторами Идей, уже родились, но необходимости для пересмотра ими существующей картины «христианского мира» нет: она все еще вполне приемлема в качестве «рабочей модели» для всех, причастных к Виртуальному Моделированию.
А вот в Мире Вещей произошли серьезные, даже небывалые перемены. Новому Человеку, еще не захваченному целью изменить мир, уже предоставлены для этого средства. Средства такие, которых не было в распоряжении его предшественников из числа Созидателей Насущного — земледельцев, ремесленников, торговцев и даже Организаторов Ре-

альности — воинов и администраторов. Эти новшества уже сами по себе способны были изменить мир — и делали это, способны были подсказать людям новые идеи — и подводили их к ним. Существующий Порядок они могли как укрепить, так и разрушить — подобно джинну из сказок «Тысячи и одной ночи», всегда готовому «разрушить город или построить дворец», но на то уже должна была быть воля Человека.
Перемены в Мире Вещей, произошедшие к концу XV века, особенно в конце его последнего десятилетия, привели к изменению Производственных Технологий, а говоря в более широком смысле, способов общения человека с Природой, Пространством и Обществом. В этом общении человек впервые приобрел посредника — Технику. В его повседневную жизнь вошли Механика и Механизм, вошли уже не как забава — вроде «деревянного компьютера» Раймунда Лул- лия, «летающего» трона византийских басилевсов, с помощью которого они пытались «удивить-победить» «гостей богатых» и прочих «варваров» со славяно-норманнского Севера да механического соловья из сказки Андерсена, которого коварный японский микадо (ничего себе дар предвидения был у великого Сказочника!) подсунул простодушному китайскому богдыхану — а как необходимость.
Так из Мира Вещей в Мир Людей приходит Цивилизация. В данном случае речь идет о системе, в которой межпу каждым из людей, с одной стороны, и природой и обществом — с другой, стоит некая структура, состоящая из технических средств и общественных отношений, предотвращающая непосредственное соприкосновение этих «Высоких Сторон», опосредующая и защищающая их друг от друга.
На смену Варвару с плугом в руках и мечом у пояса приходит Джентльмен с газетой и чековой книжкой, а век спустя — стелевизором и компьютером. И с полисменом за дверью. Эко-

номика, Информация и Безопасность из форм непосредственного Общения людей с природой и друг с другом превращаются в самостоятельные Общественные Институты, обеспечивающие жизнь и благосостояние отдельных членов общества.
Впрочем, пять веков назад цивилизация делала только первые шаги. Свидетельство тому — наше дитятко Титан: этот полумифический персонаж по своим данным ближе какому-нибудь герою античной или варварской эпохи, чем скромному пользователю Интернета. Цивилизация — это, если угодно, система защиты общества от Титанов, разновидность миропорядка, установленного богами-олимпийцами в результате Титано- махии — войны с племенем титанов, положившей начало Божественному Порядку во Вселенной и собственно истории.
Цивилизацией, впрочем, не технической и не техногенной, был и античный Рим. Роль Механизма Экономики играла несметная армия рабов, Механизма Безопасности — военная мощь наемных легионов, по сути — регулярная армия. Эта чудовищная по своим масштабам машина с сотнями тысяч людей в качестве винтиков несколько веков обеспечивала «цивилизованное» существование «Вечного города» и прочих городов- муниципий Великой империи. А римская цивилизация, как мы уже знаем, была идеалом и образцом для нашей упорядоченной ойкумены. Так что семена цивилизации упали в уже подготовленную почву. И семена эти были отлиты из стали.
В археологии принято делить историю человечества на Каменный, Бронзовый и Железный века. В хронологическом, то есть временном отношении здесь прослеживается определенная закономерность — или, по крайней мере, случайный порядок. Следом за необъятным ранним каменным веком — палеолитом, охватывающим и ледниковую, и предледниковую эпохи, следуют три тысячелетия среднекаменного века, мезолита — X—VIII тысячелетия до н. э., потом — три тысячелетия нового каменного века, неолита — VII—V тысячелетия до н. э. Столько же составляют вместе энеолит — меднокаменный век и век бронзы — это IV и III—II тысячелетия до н. э. Наконец, I тысячелетие до н. э. известно как ранний железный век. Хронология эта, впрочем, свойственна в первую очередь археологии Ближнего Востока и Европейского Средиземноморья, включая и Украину.
Что же касается двух тысячелетий нашей эры, то мы возьмем на себя смелость причислить их к Железному веку и провозгласить в третьем тысячелетии наступление века Синтетического. Так или иначе, три тысячи лет железо служило если не основным, учитывая значение дерева, глины, камня, растительных волокон, то главным материалом для человеческой цивилизации. Из него изготовляются орудия труда, машины и механизмы Нового времени и, что немаловажно, боевое оружие.
На исходе XV века Запад, как мы знаем, отмечал конец Железного века и наступление, а вернее, возвращение из античной дали века Золотого. О золоте речь впереди, а какая судьба постигла железо?
Не вдаваясь в подробности металлообрабатывающих технологий, скажем, что задача изготовить прочные и долговечные изделия, получить острое и гибкое лезвие всегда стояла перед кузнецами и, так или иначе, находила разрешение. Ковать металл, сочетающий в себе прочность и гибкость — мы зовем его сталью — умели уже в раннем железном веке мастера разных стран, в том числе и Скифии.
В первых веках нашей эры на Ближнем Востоке получила известность индийская (вернее, центрально-азиатская) сталь — «пулад», или булат.
Технология ее производства или, по крайней мере, имитации отдельных ее качеств и свойств закрепляется в Сирии (отсюда «дамасская» и «дамаскированная» сталь) и проникает в Европу. Булатная сабля, в противовес короткому и грубому римскому мечу, приносит успех азиатским кочевникам на полях сражений эпохи Великого переселения народов и раннего Средневековья.
Надо сказать, что даже первый из рыцарственных государей император Карл Великий предпочитал «каролингскому» мечу, ковавшемуся на берегах Нижнего Рейна «пакетом» — из местного железа и привозного булата, аварскую или мадьярскую саблю с берегов Дуная или Днепра. Позднее меч Карла Великого станет одной из императорских реликвий и сохранится до наших дней как доказательство военнотехнического преобладания Востока во времена раннего Средневековья. Так совершилась первая революция в черной металлургии и истории железных клинков, открывшая Средние века. Вторая революция, завершающая их, положит ему конец.
В Средневековье оружейники мусульманского мира пользовались в Европе заслуженным уважением как изготовители булатного оружия и мастера «пакетной» ковки, соединявшей твердость кричного железа-«уклада» с гибкостью и остротой булата. Сходные технологии были известны повсеместно — в Германии, Италии и Скандинавии, в Чехии, на Руси и Кавказе. Но все же у «сарацин» всегда находилось чему поучиться. Причем не только на Востоке — в Дамаске, Каире и Багдаде, но и на Западе — в Толедо и Гранаде.
Традиции и навыки кузнечного и оружейного дела арабских и мавританских мастеров сохранились в христианской Испании. Процесс Реконкисты, «отвоевывания» ее у мусульман, занял почти все Средневековье, и боевые действия оставляли немало времени и возможностей для взаимопроникновения культур. Толедо, древняя столица Испании, уже

к XII веку попадает в руки христиан, а испано-мусульманские оружейники — на королевскую службу.
С падением в 1492 году Гранады, завершением Реконкисты и образованием Испанского королевства секреты испанской стали, «красного железа» (то есть украшенного насечкой или вязью дамаскировки), окончательно становятся достоянием христианского мира. В руках испанских мастеров прямой меч христианского рыцаря обретает, не утратив прочности, легкость и остроту. Так появляется шпага: «эспада» по-испански — меч; эспадрон — современная спортивная сабля — отдаленно напоминает боевую шпагу мушкетерских времен.
Как говорилось выше, в руках итальянских «нобилей» шпага проложила Европе путь к боевому искусству фехтования, в XVI—XVII веках не менее грозному, чем воинские навыки тогдашних японских самураев и «ниндзя». Позже, правда, оно из искусства превращается в спорт. Но «вторая клинковая революция» свершилась.
Однако освоить опыт Востока было для новой металлургической революции слишком мало. Искусство оружейни- ка-араба должно было выйти из стен его мастерской и найти новое воплощение в европейских масштабах. А металлургия и металлообработка в Европе позднего средневековья могли похвалиться если не тонкостями технологии, то, по крайней мере, размахом.
В XV веке в районах добычи железных руд — в Чехии, 1ермании, Швеции — выплавка железа и кузнечное дело были поставлены так, что обеспечивали работой тысячи рук, а своей продукцией — всю Европу. Тогдашним железоплавильным мастерским — из-за используемого на них в качестве мотора водяного колеса их прозвали «железными мельницами» — было, конечно, далеко до металлургических заводов. Однако концентрация производства в одном районе и, зачастую, ра-

бочих рук в одной мастерской, работающей по принципу разделения операций ручного труда между работниками (такие предприятия стали известны как «мануфактуры»), уже была предвестником индустрии Нового времени.
Массовый выпуск сравнительно дешевой продукции, широкий обмен знаниями и опытом, подготовка кадров — от рабочих до организаторов производства — все эти преимущества уже были реализованы в горно-металлургической промышленности стран Средней Европы. А что получится, если в кипящие котлы ее центров и их железоделательных предприятий добавить чуть-чуть «испанского фермента» — носителей мастерства оружейников Толедо?
Это вполне возможно и тем более входит в стратегические интересы Габсбургского дома, которому принадлежат и испанские кузницы, и железные рудники от Силезии до Рейна. А если добавить еще и мастерские Милана, из-за которого так долго, ожесточенно и кроваво Габсбурги спорили с Валуа, то императорский дом окажется едва ли не монополистом металлообработки и оружейного дела Европы.
Опыт сотрудничества императоров и кузнецов в XV веке уже был накоплен и в королевских арсеналах Испании, и при дворе отца Карла V — Максимилиана, Государя-рыцаря, для которого мастерами Фландрии и Брабанта (доставшихся ему в наследство от другого Государя-рыцаря, Карла Смелого) был создан наиболее совершенный тип рыцарских доспехов — «максимилиановский». Испанское мастерство сплавилось в имперском горне с чешско-немецким размахом организации производства. Так в конце XV века осуществляется вторая металлургическая революция Железного века, который отныне становится веком Стали.
Массовое производство дешевых и высококачественных изделий приходит на смену кустарному кузнечному делу, за-

хватывает европейские — и не только — рынки, и его технология и организация в считанные десятилетия становится общеевропейским достоянием. Уже столетие спустя арсеналы восточных владык, в частности кавказских князей, пополняются уже за счет «фиранги» — клинков немецкой, итальянской, венгерской ковки. Булатная гегемония Востока сменилась стальной гегемонией Запада.
Однако для самой Европы последствия «стальной революции» были куда более значительны. Остановимся хотя бы на некоторых из них.
На рубеже XV—XVI веков меч перестает быть символом рыцарства, а ношение меча — его прерогативой. И распродажа клинков старой ковки из королевских арсеналов, и широкий приток оружия нового образца наводняют рынок и становятся доступны всякому мало-мальски имущему крестьянину и «бюргеру»-«буржуа». Крестьянин с гравюры Дюрера отправляется на ярмарку с мечом под мышкой подобно тому, как некогда его сеньор опоясывался мечом, собираясь в Крестовый поход.
Всеобщее вооружение народ а, в котором демократы XIX века видели гарантию его свободы, к XVI веку становится на Западе реальностью. Владея — в обоих смыслах — оружием, народ получил шанс закрепить добытые в борьбе преимущества, дать отпор тирании и освоить навыки тогдашних Организаторов Реальности: пройти военную школу и научиться защищать свою честь и имущество персонально, а не «всем миром» общины-коммуны. Народ готов был к решительной вооруженной борьбе. Другой вопрос — насколько она была успешна и под какими знаменами велась?
А пока что вооруженный народ пополняет ряды имперских войск в качестве наемников-ландскнехтов. Слово «ландскнехт» («слуга земли»), обозначавшее некогда полицейского чинов-



ника и судебного исполнителя, становится символом народной армии, состоящей из наемных «солдат от сохи», которые честно, как и надлежит истинным мастерам, исполняют свои профессиональные обязанности и долг верноподданных непосредственно перед Государем-императором (кайзером), а также курфюрстами, маркграфами и прочими его наместниками. Последние же в глазах народа становятся уже не «прекрасными господами», а такими~же «слугами земли», исполняющими долг перед своей бывшей вотчиной, в самоуправляющейся коммуне под верховной властью императора.
Урок «коммунальной» революции за Альпами пошел на пользу германским бюргерам — если не соплеменникам, то со-подданным граждан итальянских коммун. Да и сам император Максимилиан провозгласил себя ландскнехтом, возглавляя свою новую «народно-земельную» армию.
А в арсеналах империи создаются стальные ландскнехте- кие доспехи — полулаты, надежные и удобные в пешей рукопашной схватке, не уступающие в прочности доспехам рыцаря, но более легкие и дешевые. Существенным отличием этих доспехов от рыцарских были открытые ноги пехотинца — носителя полулат. Так что и в холодном наступательном, и в оборонительном вооружении ландскнехт рыцарю не уступал, а с появлением ландскнехтской конницы (рейтаров)тактические позиции рыцарства были серьезно и окончательно подорваны.
Служба ландскнехтов соединяла в себе и начала строгой дисциплины, и права свободных людей, Мастеров-Во- ителей. Чтобы совместить и уравновесить эти начала, создаются уставы. Их переложение становится известно на Руси в XVII веке как «Учение пешего строя ратных людей», положенное в основу формирования солдатских, рейтарских, драгунских полков Нового строя — предшественников петровской регулярной армии.
А на Западе ее зародышем, первым инструментом имперского государственного принципа, а затем и Цивилизации стали ландскнехты — те самые, которые, разорив bXVI веке Италию, а в XVII веке Германию, стали символом варварства. Они же, уцелев в междоусобицах крестьянских и религиозных войн, когда ценилась только жизнь воинов, а мирное население уничтожалось поголовно, положили начало новой германской нации, рожденной из «железа и крови» — нации прирожденных солдат.
Надо сказать, что в той или иной мере та же судьба постигла все народы Запада.
Первое применение стали связано с кровопролитием. Впрочем, куда более значительные последствия «стальная революция» имела в мирной жизни. />Ремесленник, получив прочные, долговечные и дешевые инструменты, может доверить их своим подмастерьям, ученикам и даже наемному работнику, а себе позволить заняться повышением производительности своего труда.
Если раньше владение профессиональным инструментом было для цеховых мастеров такой же привилегией, как ношение меча для рыцаря, если, стараясь сберечь орудия своего труда, ремесленник берег и свои силы, работая практически только за хлеб, то теперь он может подумать о прибыли и расширении производства, сделать первый шаг к предпринимательству.
Не меньше выиграл и крестьянин. Для него железные орудия в Средние века были еще в большей мере сокровищем, он еще в большей степени дорожил ими и опасался их износа или утраты. Так, например, Западная Европа в Средние века была незнакома с лесорубным топором. Топор был в первую очередь оружием, а уж потом служил для разделки мяса — на кухне или в бою.
Средневековый лес крестьянин валил при помощи особого грубого долота, клиньев и молота — обычно деревянного, или даже заменяющей его дубины — палицы. Разумеется, в таких условиях лес был в Средние века практически неприкосновенен. В целом ряде стран Европы земледельцы целое тысячелетие продолжали ютиться на полях еще римской расчистки. Не удивительно, что периодический голод, а вслед за ним эпидемии сводили на нет прирост населения. Крестьяне предпочитали пашне лесные промыслы — вспомним хотя бы саксонских свиноводов из «Айвенго» Вальтера Скотта.
Хотя средневековый крестьянин и жил под сенью леса, лес не был ни крестьянским, ни христианским. Лес был ничьим, он не мог быть земельной собственностью. Лесными угодьями распоряжалась община, а затем, узурпировав ее права,— сеньор.
Лес служил ареной рыцарских странствий и подвигов; там феодалы занимались одним из самых важных для них видов деятельности — загонной охотой на крупного «красного» зверя — оленя, лося, кабана, а на заре Средневековья — на тура и медведя. Так рыцарь отрабатывал на живой мишени свой «тактический козырь» — копейный удар с седла и обеспечивал себя и своих домочадцев, в том числе дружину, обильной мясной пищей. И охота, и мясная диета были привилегией рыцарей, этих «спортсменов» средневековья, а власть над лесными угодьями была символом и необходимой принадлежностью главенства феодала над крестьянской общиной и «переадресовки» ему общинных прав.
Но и для рыцаря, Человека Замка, лес был миром внешним, чуждым и опасным. Он был вне христианского мира и противостоял ему.
Там росли вековые деревья — объекты языческого культа; в лесу обитала нечисть, противостоящая миру людей или же изгнанная из него Святой Церковью: хищные звери, оборотни, ведьмы, феи — воплощения древней Великой Богини аборигенов Запада — кельтов.
И даже христианские отшельники, обитавшие в лесах сказочного Средневековья, скорее напоминали древних колдунов — друидов и смахивали на изгоев церкви — еретиков и расстриг.
Лес, как и Океан, христианскому миру еще предстояло завоевать. Вооруженный стальным топором крестьянин-лесоруб стал магелланом Старого Света. В результате его деятельности сельское хозяйство прочно включается в систему товарных отношений, становится прибыльным и способным обеспечить прирост населения и продовольствием, и жизненным пространством на росчистях.
«Параллельный мир» лесной сказки, царство эльфов уходит прочь из рациональной, познанной и устремленной в будущее Новой Европы. Земледельческий труд и частное предпринимательство приходят на смену рыцарским подвигам в трущобах и дебрях. Экономический прогресс торжествует над фольклорной традицией. Польза победила Фантазию. Что поделаешь — Стальному веку не до сантиментов...
Однако главным последствием металлургической революции стала революция техническая. В стали был воплощен Механизм.
Деревянные механизмы, такие как метательные осадные машины или их «меньшой брат» — арбалет, уже более трехсот лет были не в новинку всей Европе. Но когда на смену тетиве пришла стальная пружина, механизмам открылись двери во все сферы человеческой жизни.
Если говорить языком популярных в Средневековье фи- лософов-«реалистов», полагавших реальным существование так называемых Сущностей — идеальных прототипов всех вещей и понятий, то Пружину можно было бы назвать Сущностью Энергии. Создав пружину, человек овладел уже не колдовской, а реальной Силой; это был шаг, равный овладению огнем и адерным синтезом, и люди, совершившие его, воистину были Титанами — собратьями Прометея. И именно сталь была подходящим материалом для этой «сущности» — первой абстрактной Сущности, созданной во плоти Человеком, а не Богом.
Правда, в 1981 ro/ty журнал «Вокруг Света» писал о мастере из Заонежья Семене Крапивине, ухитрившемся изготовить деревянную пружину — из опаленной бамбуковой щепки — для цельнодеревянных часов. Но, как и всякому русскому «Левше», задачку ему подбросила западная «блоха» — стальной механизм.
В последнее десятилетие XV века, когда Колумб покорял Океан, в Европе были изобретены пружинные механизмы, изменившие мир и самого Человека не меньше, чем обретение Нового Света. Первым из них следует назвать часы.
Это были уже не античные солнечный гномон или водяная клепсидра, не огромные и громоздкие «цепные» механизмы, заполнявшие собой целую башню и в честь нее названные башенными. Время в тех часах было «собственностью» церкви, коммуны или сеньора, а сами они — курьезом, гордостью и «визитной карточкой» города, развлечением толпы и предметом зависти соседей.
Другое дело — «нюрнбергское яйцо», карманная «машина времени», которая каждому дала возможность распоряжаться своим собственным временем, быть ему хозяином и освободиться из-под власти древнейшего из богов, Крона-«по- жирателя»; Да и христианский бог тоже основал свое могущество на власти над Временем — он царил там, «где нет времени», где души всех умерших со времен Адама людей в од ночасье попадают на Страшный Суд, венчающий историю человечества.
И эту власть похитил у него безвестный германский Прометей, с тем чтобы поколение спустя другой немец, Лютер, развернул победоносную войну против Церкви Господней: Бог сам оказался во власти абсолютного закона Времени, и Его Страшный Суд затерялся во временных глубинах.
Правда, Человек распорядился Временем при помощи его механической Сущности довольно своеобразно, придумав формулу «время — деньги» и обратив одно в другое. Но о деньгах речь пойдет ниже. А пока познакомимся с другим пружинным механизмом, тоже появившимся в последние годы XV века и узурпировавшим еще одну из Божьих привилегий — власть над Человеческой Смертью. Механизмом этим был искровый ружейный замок.
Благодаря трудам Роджера Бэкона (в первую очередь благодаря его знакомству с греческой и арабской научной литературой), а также его ученика Константа Анклицена, более известного под монашеским именем Бертольд и прозвищем «Черный» — Шварц, Запад широко познакомился с порохом и его боевым применением уже в начале XIV века. Сам Бертольд Шварц был изобретателем мортиры (от французского «мортье» — ступа) — крупнокалиберного орудия для навесной стрельбы и создателем британской артиллерии, гремевшей на полях Столетней войны.
Однако до конца XV века и пушки — бомбарды и кулев- рины, и ручное оружие — петринали, мортирки-склопетты и ручницы-аркебузы весьма редко решали исход сражений и войн. Они потеснили осадные орудия вроде аркбаллист и катапульт-«требюше», но позиции арбалета и лука как основного оружия пехоты все еще оставались незыблемыми.
Удар арбалетной стрелы «с гарантией» пробивал рыцарские доспехи, что для круглой аркебузной пули было очень редкой удачей: следы таких пуль латы XV—XVI веков несут на себе во множестве, и «контрольный выстрел» даже играл роль «пробы» на продукции миланских, германских и фламандских «платтнеров» — мастеров бронного дела.
Даже имя аркебузу дал арбалет, точнее его ствольная модель, метавшая тетивой пули вместо стрел. И ложа аркебуза была заимствована у «старшего брата»; кстати, в Украине «немецкая» или «арбалетная» ложа прочно прижилась: она стояла и на казацких «самопалах» — вроде того, с которым изображен казак-«мушкетер» на гербе и печати Войска Запорожского и на гуцульских охотничьих «крисах», дотянувших до XX века.
Для воспламенения порохового заряда ручниц-аркебуз использовался примитивный фитильный замок «жагра» или «серпентин» в виде двуплечего рычага — он и спуск, он и курок. Только с распространением пружины появились взводно-спусковой механизм и новые типы фитильного замка, соперничавшие с искровыми вплоть до конца XVII века, благо, были они по-солдатски просты и надежны. Вместе с тем, они были непригодны в сырую погоду, для конного или ночного боя (тлеющий фитиль был заметен в темноте), а также для стрельбы по движущейся мишени — слишком «долгим» получался выстрел.
Будущее было за искровыми замками, воспламеняющими заряд не фитилем, а «живым огнем» — искрой, высеченной курком с кремнем из огнива в кремнево-ударном замке или вращающимся колесом из пирита, удерживаемого неподвижным курком, — в колесцовом. Приводился колесцовый замок в действие самым обычным пружинным заводом. Пружина приводила в действие и кремневый замок, популярный на первых порах только в Испании и на Ближнем Востоке.
А в большинстве стран Запада в моду сначала вошла колесцовая «механическая игрушка». Впервые она встречается, как и много других механизмов, имевших великое будущее, в чертежах Леонардо да Винчи, а в широкое производство ее запустили нюрнбержец Вольф Даннер и фламандец Эттор. Старейшая сохранившаяся модель ружья с колесцовым з-амком восходит к 1504 году, но уже десятилетием ранее та кой замок произвел революцию в ручном огнестрельном оружии.
Громоздкие фитильные ручницы могли служить оружием только пехоте. А приоритет в военном деле все еще оставался за рыцарской конницей. Точнее, он был ею восстановлен — недаром XV век стал пусть последним, но все же веком рыцарства. Ведь в предыдущем, XIV веке рыцарство терпит поражение за поражением от пеших ополченцев — при Кур- тре во Фландрии, при Стирлинге (еще в 1297 году) и Баннокберне в Шотландии, при Моргартене и Лаупене в Швейцарии, при Креси и Пуатье в Столетней войне.
Но с появлением во втором десятилетии XV века готических лат — недоступного для стрел лука и почти непробиваемого для клинков и копий «рыцарского скафандра», с изменением статуса рыцаря в обществе, когда «простые благородные доны» заняли место родовитых аристократов у королевских тронов и сплотились вокруг королевских знамен на полях сражений, с наступлением «золотого века» в отношениях крестьян и сеньоров рыцарство воспрянуло и открыло собственную эпоху Возрождения.
То была эпоха турнирных героев-чемпионов, таких как Ричард Бошамп и Завиша Парный, эпоха герцога Карла Смелого с его мечтой о возрождении рыцарского братства и империи Карла Великого — в Ордене Золотого Руна и Великой Бургундии от Роны до Рейна, для начала — эпоха сэра Томаса Мэлори, последнего и крупнейшего мастера рыцарского романа, автора эпопеи «Смерть Артура»; эпоха расцвета геральдики, кодексов чести и куртуазного (придворно-светского) этикета — эпоха, в которую рыцарство успело создать о самом себе красивую легенду, легенду о витязях без страха и упрека. Легенду, возрожденную в свою очередь романтической литературой XIX века.
Рыцарское Возрождение не уступало городскому — более того, они шли рука об руку: облачая рыцаря в латы, мастер перенимал его благородные манеры и личное достоинство, а рыцарь, общаясь с горожанами, — их общительность, независимость и культуру. Так постепенно пробивалась с обеих сторон брешь в феодальной крепостной стене, разобщающей человечество на сословия.
Именно в XV веке, надо сказать, стал реальностью «рыцарский замок» — раньше собственные крепости были чаще всего привилегией знати, а рыцари пребывали в них на правах «гарнизонных офицеров». Но одновременно «люди из замка» становятся все более частыми гостями в столь презираемых и ненавистных ранее городах, а на «поле чести» делят славу с набирающей все большую силу и опыт пехотой: да и как не делить — ведь сами отберут...
Наконец, вдобавок к своим мечу и копью-«лянце» рыцарь получил новое оружие, детище городских мастерских и технической революции, «младшего брата» бюргерской аркебузы — колесцовый пистолет.
Так латная кавалерия «догнала» по уровню военно-тех- ническога оснащения пехоту, среди огнестрельного оружия появились элитные типы, а значит, и новые перспективы развития. Не столь важно, появился ли пистолет впервые в Чехии, где его назвали в честь дудки-пищалки (так же, как и русскую пищаль), или его родина — итальянский город Пи- стойя, по сей день славящийся своими оружейниками, и где расположена штаб-квартира знаменитой фирмы «Беретта».
Главное то, что пистолет и кавалерийский карабин (его стали до поры называть аркебузой, а новое имя пришло вместе с кремневым замком с Востока) положили конец преграде, разделявшей на войне «спортсменов» и «мастеровых», тех, кто воюет «по-кодексу» и «по уставу», во имя чести и победы в состязании или погибели врага, сохранения своей жизни и свободы.
Время рыцарских мечтаний ушло, и на смену рыцарским орденам приходят рейтарские полки. Сто лет лянца спорит с пистолетом — аргументы дискуссии стратегов XVI столетия по этому вопросу приводит в своей «Истории военного искусства» Ханс Дельбрюк. В итоге была разработана новая тактика конного боя, в основу которой легли приемы конных стрелков Востока, татар и сарацин, а в них рыцарство всегда видело своих антиподов.
А теперь кавалеристу, разрядившему пистолеты, приходится совершать «вольт» — то самое «притворное бегство», считавшееся верхом азиатского коварства и низости на поле боя (то же самое — казацкий «вентерь», или «карусель», в которой преследуемый заходит преследователю в тыл). Из лука стрелять с седла удобнее за спину, с разворотом плеч, а не вперед, да и на перезарядку пистолетов уходила не одна минута. А ведь рыцарский кодекс XV века не позволял не то что показать врагу спину — отступить более семи шагов! (Как пишет Дельбрюк, тут недолго было и до введения «харакири».) Так что воевать по-рыцарски с пистолетом в руках было уже невозможно. Впрочем, как и отказаться от него: городские мастера не забыли и о своих собратьях — пехотинцах.
На смену арбалету и аркебузе приходит мушкет — крупнокалиберное ружье с удобным для руки ложем «ружейного» типа, который уже мог безоговорочно использоваться в полевом сражении как индивидуальное оружие — мушкетерам не нужны были ни оруженосцы, ни укрепления, чтобы вести огонь из-за них. От пули дюймового калибра латы уже не были защитой, а стрелки, сформированные в мушкетерские полки, становятся самой грозной и беспощадной силой в бою.
Уже в войне Алой и Белой Розы два полка фламандских стрелков сыграли решающую роль в победе Эдуарда IV над его самым опасным противником — Лордом Белым Медведем, Ричардом Невиллем графом Уорвиком, прославленным «делателем королей».
Но окончательно господство ружейного огня на полях сражений утвердилось позднее в битве 1525 года при Павии, когда испанские мушкетеры и германские ландскнехты нанесли сокрушительное поражение французским рыцарям и швейцарским наемникам Франциска Валуа, попавшего, в итоге, в плен к Карлу V. В руках у испанцев были мушкеты весом около шести килограммов, с изогнутым ложем, прицелом и кремневым замком испано-мавританского типа, названным в честь Михаила-архангела «микелетом» — такие замки еще в XIX веке широко использовались на Балканах и Кавказе. Их пуля весом 50 граммов и калибром 22 миллиметра убивала неприятеля на расстоянии 400 шагов, а поражала цель на расстоянии 150—200 метров.
Мушкетные залпы при Павии поставили точку в военной истории Западного Средневековья (начало которой было положено в 451 году на Каталаунских полях), а три четверти века спустя, в 1600 году, прогремели при Секигахаре, где судьба европейского рыцарства постигла и самурайскую конницу. Новое оружие, носящее имя птицы («мушкет» в переводе с французского — пустельга), покорило Старый Свет. Вслед за своим последним кумиром, «Рыцарем без страха и упрека» Пьером Баярдом дю Терайлем, героем войн за Италию, рыцарство покидает поля сражений и уходит в легенду.
Впереди была еще Мальтийская осада 1568 года: еще во времена Вольтера эта битва Ордена Госпитальеров с алжирскими корсарами и турецкими янычарами считалась известнейшим событием своего века, а ведь это был век Конкисты, Реформации, крестьянских и гугенотских войн; еще назывались одно за другим имена «последнего рыцаря», но пережить второе возрождение этому символу Средневекового Запада было не дано.
Место рыцарей заняли мушкетеры. Не случайно век спустя после Павии это имя носит полк гвардейцев французского короля. Гвардейские полки, помимо охраны особы монарха и представительских функций, служили еще и наглядным образцом военной службы для всей — теперь уже регулярной — армии, «кузницей кадров» ее офицерского корпуса. В этом отношении, как и в прочих, королевские мушкетеры времени зря не тратили: пример тому — карьера маршала д’Артаньяна. Он же — Шарль де Бац де Кас- тельмор, автор мемуаров, которые Дюма-отец положил в основу своей «альтернативной истории»: в ней рыцарство возрождается вновь вопреки всем признанным «носителям общественного прогресса» во главе с кардиналом Ришелье.
Тут стоит добавить, что в 1498 году венский оружейник Гаспар Цольнёр впервые изготовил оружие с нарезами в канале ствола. Создав винтовку, он предвосхитил историю развития огнестрельного оружия на четыре столетия вперед — также, как путь в Океан, проложенный Колумбом, стал дорогой многих поколений путешественников от Магеллана до Амундсена, посвятивших себя великой миссии Географических открытий.
Таким образом, уже до открытия Нового Света европейское общество обрело новые возможности и открыло новые пути для своего развития. Вопрос был в том, как эти возможности использовать и куда вести эти пути. А для поиска верного пути был необходим компас — механизм, дающий Человеку власть над Пространством подобно тому, как часы дали ему власть над Временем.
Магнитный компас достаточно широко применяется в Европе с XII века, будучи еще одним приобретением эпохи Крестовых походов, когда опыт норманнских мореходов был дополнен опытом мореходов греческих и арабских — «ин- дикоплавов» и «синдбадов», открывателей Индии. Для оснащенного компасом навигатора в XIV веке уже создаются специальные карты — портоланы (иначе портуланы), оснащенные компасной сеткой суказанием румбов — той самой «розой ветров», которая стала непременным атрибутом наших представлений о старинных картах.
Портолан непосредственно предназначался д ля прокладки курса на море и, соответственно, требовал уже большой точности в изображении береговой линии и прочих географических объектов. Придя на смену карте-интерарию, изготовлявшейся в монастырях для паломников в виде свитка с изображением придорожных «вех», портолан позволял Человеку избирать собственный путь в море и мире.
Создатели портоланов со временем выпускают и новые карты мира; среди них был и венецианец Андреа Бьянко, чья карта мира была составлена в 1459 году на основании новейших открытий португальских мореплавателей, сведения о которых были предоставлены ему заказчиком — португальским наследным принцем Альфонсо.
В середине XV века Европа при посредстве вкзантийцев- эмигрантов открывает для себя «Географию» Птолемея и античную идею шарообразности Земли. «Птолемеевские» карты одна за другой выходят из типографий. (Здесь мы сознательно не останавливаемся на возникновении печатного

280
дела и значении печатной книги для европейского Возрождения в XV веке: об этом сказано и написано довольно много, достаточно просто напомнить об этом.)
Вслед за усовершенствованием карты совершенствуется и компас. Пружинные механизмы делают его более устойчивым и надежным, что в условиях морской качки дело немаловажное. Идея Колумба о плавании на Запад не только не осуществилась бы, но даже и не возникла, если бы стрелка компаса не указывала в «пустоту» Океана, как некое указание Свыше. Механический компас послужил Колумбу и при прокладывании курса «в никуда», в безбрежный Океан, и при матросском бунте, когда, согласно преданию, при помощи нехитрого приема он «заставил» магнитную стрелку убедить мятежников в том, что корабли поворачивают к родным берегам.
Применение компаса вXV веке становится все более широким и разнообразным. В Италии рождается метод триан- гулярной геодезической и топографической съемки, для которого датским физиком и астрономом Райниером создается новый прибор — соединение компаса и астролябии; вместе с ним появляются полиметр Мартина Вальдзеемюллера и кипрегель. Познавая Пространство, Человек познает и описывает мир, осваивает и «приватизирует» его. Некогда Божий, христианский мир переходит в руки людей.
Проблема была в том, станет он Домом Человечества или ареной «битвы титанов» — «хозяев» и «хозяйчиков жизни»: от стремящихся к разделу мира морских держав и ойкуменических империй до дерущихся за межу «вольных землепашцев». Об этом — наша следующая глава...
<< | >>
Источник: Ю. Г. Беспалов, Н. Ю. Беспалова,К. Б. Носов, Д. Б. Бадаев. ЭПОХА ВЕЛИКИХ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ ОТКРЫТИЙ Лабиринты истории. 2002

Еще по теме Глава 22 Стальной век: первые революции:

  1. Программа нового дворянства и буржуазии в первые годы революции
  2. Глава 9. Славный век Екатерины
  3. Глава 5 БРОНЗОВЫЙ ВЕК
  4. Глава 20 Золотой век:ойкумена упорядоченная
  5. Глава 6 КАМЕННЫЙ ВЕК В АТЛАНТИДЕ
  6. Глава 5 «ЗОЛОТОЙ ВЕК» БАЛТИИ
  7. Глава 6 Информационное лидерство в век информации
  8. Глава 7 ПЕРВЫЙ ЖЕЛЕЗНЫЙ ВЕК ГАЛЬШТАТ
  9. Глава 8 ВТОРОЙ ЖЕЛЕЗНЫЙ ВЕК: ЛАТЕН
  10. Революция 1848 г. и начало кризиса буржуазной историографии революции 40-х годов XVII в.
  11. ГЛАВА VI УРАРТУ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ VIII ВЕК