загрузка...

Глава 19 Культ Прекрасной Дамыкак двигатель европейского прогресса

  Культ Прекрасной Дамы уходит своими корнями в древнейшую историю европейских народов. Свидетельства поклонения Женщине археологи находят уже в пещерах древнекаменного века. Но в современном виде этот аспект европейской цивилизации появляется и оформляется на заре Высокого Средневековья — эпохи, лежащей между разрухой Раннего Средневековья и эпохой Возрождения, по времени пересекающейся с эпохой Великих географических открытий.
Благородный рыцарь, совершающий подвиги ради прекрасной дамы, и дама, вознаграждающая благородного рыцаря за подвиги, — эти персонажи вот уже, как минимум, тысячу лет фигурируют в европейской литературе. Приведем несколько примеров, преимущественно в пересказе, чтобы отделить существо от формы.
Пример первый, наиболее близкий к нам по времени.
«Жил-был на окраине некоей империи бедный, скромной внешности, кавалер. Нес службу в одном из тамошних гарнизонов. Кавалер был, как уже говорилось, небогатый, наружности весьма скромной и непримечательной, но притом — вполне благородный, мечтающий втайне о доблестных свершениях и славе. В этом же гарнизоне обитала пре

красная дама, самой природой, казалось, созданная для того, чтобы блистать в столичных салонах. Дама эта отнюдь не смирилась с приговором судьбы, обрекшим ее на прозябание в захолустье. У нашей героини был план, имеющий целью вырвать ее из прискорбного прозябания и ввести в высшее общество империи.
Однажды означенная прекрасная дама явилась к нашему скромному, но благородному герою с просьбой, выраженной не прямо, но достаточно ясно. В гарнизоне сложилась ситуация, ставящая под удар жизненные планы прекрасной дамы. Дабы отвести этот удар, кавалер должен пожертвовать своей жизнью. Кавалер согласился удовлетворить просьбу дамы, и был за это вознагражден ночью ее любви. Наутро он погиб, выполнив данное даме обещание».
Надо сказать, что мало кто узнает в таком изложении сюжет купринского «Поединка». Мы все как-то привыкли считать, что А. Куприн в этом произведении разоблачает всяческие неполадки в российской армии (в той еще, царской, армии). Тем не менее, никто не может сказать, что сюжет «Поединка» пересказан неверно. Просто не похож как-то скромный поручик Ромашов из захолустного гарнизона на тех рыцарей, к которым мы привыкли, читая романы Дюма и Вальтера Скотта, — на рыцарей в латах, с плюмажами и гербами, бросающих друг другу перчатки и выходящих на поединки. Хотя Ромашов и перчатку бросил, и на поединок вышел, и погиб на нем ради прекрасной дамы.
Ладно, приведем следующий пример, с антуражем более традиционным.
Время действия — эпоха крестовых походов. Место действия — Ближний Восток.
Источник информации — жизнеописания трубадуров, изданные Российской академией наук в 1993 году в серии «Литературные памятники», источник вполне солидный и заслуживающий доверия (с одной только поправкой — это литературный, а не исторический источник).
Действующие лица:
Некая дама — прекрасная (больше про нее по существу ничего не известно, но и того, что дама прекрасная, для развития сюжета вполне достаточно).
Бертран де Борн — рыцарь-крестоносец и поэт-трубадур. Основная специальность — подвиги, воспитание юношества в благородных правилах и воспевание прекрасных дам. Больше сказать, собственно, нечего. (О реальном Бертране де Борне можно было бы порассказать и побольше. Это сделал, в частности, Данте, поместивший его в свой Ад. Там де Борн присутствует в весьма экстравагантном виде: его обезглавленное тело держит за волосы собственную отрубленную голову. Голова озвучивает детали из биографии прославленного трубадура, несколько выходящие за рамки обозначенной нами выше специальности.)
Саладин — султан Египта и Сирии, предводитель сара- цинов-мусульман, воюющих с крестоносцами, — «отважен, щедр, обходителен; душа его была благородна, так что всякий, кому довелось жить в его время на свете, сказал бы, что он сама доброта без единого пятнышка и изъяна» — характеристика тем более впечатляющая, что исходит из лагеря воюющей с Саладином стороны.
Получив такую характеристику на Саладина, Бертран де Борн пожелал лично с ним познакомиться и узнать, каким образом достиг он таких высот рыцарственности. Для чего отправился в лагерь Саладина (подобные вещи тогдашние правила войны допускали — воюющим сторонам случалось, как говорят, дружить домами; Саладин — человек, действительно исключительно благородный, очень способствовал установлению таких правил, которые превращали для рыцарей войну в опасный, но спорт).
В ходе произошедшей беседы де Борн узнал, что означенных высот рыцарственности Саладин достиг, прислушиваясь к мнению мудрых советников. Вполне естественно, что рыцарственный мусульманин получил совет и от своего гостя из лагеря противника. Наш источник следующим образом освещает смысл этого совета:
«...Бертран ему посоветовал полюбить истинной любовью одну даму, которая тогда была самою лучшею на свете, и добавил, что любовь затем вложит в него стремление совершить и деяния еще более славные».
Благородный султан ответил, что вопрос этот у него, в общем-то, решен:
«Саладин ответил, что у него, как среди них это принято, много женщин и девушек, достаточно привлекательных и очень красивых, и что каждую из них он любит как должно».
Трубадур вынужден был разъяснить султану принципиальную разницу между истинной любовью и исправным посещением гарема. Разъяснение это имело далеко идущие, широкомасштабные последствия:
«Мессер Бертран разъяснил ему, что это отнюдь не любовь, и обрисовал истинную любовь. И как только он рассказал Саладину об этом, того тотчас же охватила чистая и пламенная любовь к упомянутой выше даме. В течение долгого времени Саладин не мог измыслить и представить, как бы ему объясниться с этой дамой или ее увидеть, и не знал, как ему это осуществить (ибо та была христианкою и обитала в земле, с которою Саладин пребывал в жестокой войне). Наконец он поспешил отправиться к своему войску в ту зем - лю, где находилась дама, и там соорудил многочисленные метательные машины и применил все потребное для того, чтобы жители этой земли возможно скорее пришли к соглашению с ним. Но те, кто затворился в городе, как полагается людям отважным, не пожелали ни заключать соглашения с Саладином, ни вступать с ним в словесные препирательства, из-за чего он со всех сторон обложил этот город осадою и приказал его разгромить, так что почти все наружные стены рухнули на землю, и осада продолжалась так долго, что у тех, кто его защищал, окончились съестные припасы».
Наконец дама, из-за которой разгорелся весь этот сыр- бор, попросила Саладина о встрече, на которой поинтересовалась, что собственно происходит, зачем и почему?
Саладин чистосердечно признался: так, мол, и так — влюбился горячо.
Дама и сама об этом догадывалась, да и кто бы не догадался, ввиду столь серьезного изъявления чувств. Она обнадежила своего поклонника, но дала понять, что для начала надо бы осаду с города снять и войска от него подальше отвести.
Саладин осаду снял, войска отвел и даже компенсировал городу материальный ущерб. После чего произошел обещанный дамой хэппи-энд (наш источник информации обозначает его термином «сладостное завершение»).
Не правда ли, странновато все это выглядит с точки зрения современного человека.
Какая-то необычная форма любви с применением тяжелой осадной артиллерии.
Впрочем, любовь, описанная в купринском «Поединке», тоже выходит за рамки обычных, мы бы сказали, естественных, отношений между мужчиной и женщиной. Можно было бы сказать, что Ромашов сознательно и добровольно оплачивает своей жизнью ночь любви, подобно легендарным любовникам Клеопатры (об этом хорошо рассказано в «Египетских ночах» Александра Сергеевича Пушкина). Но нет, рыцарственный поручик никаких условий даме не ставит, прекрасная Шурочка по собственной инициативе вознаграждает своего рыцаря. (Для тех, кто давно читал Куприна, напомним ситуацию: муж Шурочки имеет шанс сдать экзамен в Академию Генерального штаба и сделать карьеру, вырвавшись вместе с женой из беспросветности захолустной гарнизонной жизни. По гарнизону ползут слухи об отношениях Ромашова и Шурочки. Создается коллизия, в которой офицерский суд чести обязывает Ромашова и Шурочкиного супруга драться на дуэли. Если Ромашов убьет своего противника, Шурочка теряет шанс вырваться из захолустья. Объяснив это Ромашову, она просит его пощадить мужа, обещая попросить того об этом же. Но и она, и Ромашов понимают, что кто-то из дуэлянтов непременно будет убит. Ромашов обещает даме исполнить ее просьбу и исполняет обещанное, а сам погибает на дуэли.)
Но, право, все-таки странно рассматривать культ Прекрасной Дамы, как, скажем так, нетрадиционную форму любви.
Все становится на свои места, если рассматривать культ Прекрасной Дамы, именно как культ, как своеобразную религию, в основе которой лежит поклонение женщине.
Адля понимания всякой религии необходимо ясно представлять, какое место занимает предмет поклонения в общей системе Мироздания.
Что ж, поговорим о месте женщины (а заодно и мужчины) в общей картине Мироздания.
Начнем с формулировки этой проблемы, принадлежащей шестилетнему мальчику. Источник информации — публикация шестидесятых годов в «Литературной газете», имя мальчика в публикации не упоминалось. Поэтому будем считать, что автором формулировки есть та Истина, которая, как известно, глаголет устами младенцев.
Формулировка эта выглядит следующим образом:
«Мама — красивая, а папа — работает».
Более развернутый вариант этой формулировки принадлежит выдающемуся испанскому философу двадцатого столетия Хосе Ортеге-и-Гассету.
Ортега-и-Гассет полагал, что женщины как существа прекрасные и гармоничные обладают ценностью сами по себе, а мужчины обретают ценность, лишь борясь за определенное место в жизни, то есть в зависимости от того, какие социальные функции они выполняют и как они их выполняют.
Такая точка зрения, в общем, согласуется с современными представлениями о биологической роли мужского и женского пола.
В соответствии с этими представлениями женский пол является хранителем природной гармонии, а пол мужской является исходным сырьем для внесения в эту гармонию коррективов, которых постоянно требует жизнь. Каких именно коррективов требует жизнь, определяет женское чутье, руководящее женщинами при выборе мужчин, от которых они стремятся иметь детей. Гармоничность и красота женского пола — ценность, не требующая какого-либо дополнительного подтверждения, представителям же мужского пола приходится прилагать усилия, для того чтобы доказать, что они достаточно хорошо служат определенным целям и задачам. Цели и задачи могут быть самые разные — иногда нужны странствующие рыцари, иногда домоседы. Женское чутье позволяет определить, какого рода цели и задачи наиболее актуальны и кто из представителей сильного пола лучше служит этим целям и задачам. Ну а красота дарована природой женскому полу для того, чтобы вознаграждать представителей пола мужского за ревностную службу этим актуальным целям и задачам. (Вознаграждать тем способом, каким прекрасная Шурочка вознаградила поручика Ромашова. «Поединок» заканчивается гибелью рыцарственного поручика, и мы не знаем, был ли похож на него первенец Шурочки или на ее перспективного штабс-капитана. Возможно, физически и не был похож. Но ведь женщины не только рожают детей, но и воспитывают их.)
В истории Средневекового Запада культ Прекрасной Дамы впервые получил выражение в поэзии трубадуров, крупным представителем которых был упоминавшийся только что Бертран де Борн. Помимо собственно поэзии в рамках культа Прекрасной Дамы создавались и произведения философские, в частности всякого рода «Предписания любви» и высокоученые комментарии к ним. В одном из таких латинских комментариев выдвигается концепция, весьма схожая с концепцией Ортеги-и-Гассета. Приводим, с небольшими сокращениями, соответствующую цитату:
«По известной причине король Французский проявлял исключительное внимание к жене одного рыцаря. Что побудило короля к этому? Графиня де Диа сказала, что мужчины почтительно относятся к дамам из-за того, что те заслуживают этого, ибо превосходят их благородством. Бертран спросил ее, почему она так считает, и она ответила: “Потому что мужчина сотворен или создан из глины и грязной земли, а женщина создана из благороднейшего человеческого ребра, уже очищенного попечением Господа”, и доказывала это, сравнивая руки того и другого пола. Вот почему мужчина, словно наемный слуга, который должен услуживать женщине, был создан отважным и сильным-, женщина, однако, поскольку ей должно господствовать

и стремиться лишь к благородному и прелестному, была создана нежной и прекрасной, и Бог позаботился вложить в нее только то, что способствует ее красоте. Вот почему, сказала она, жены пребывают у себя дома, тогда как мужья сражаются и предаются трудам.
...Почести, воздаваемые дамам, заслужены ими, ибо благодаря их любви порождается все, что ни есть на земле добродетельного».
Вот такая схема — прекрасный пол, в силу своей природы, «стремится лишь к благородному и прелестному», для реализации своихустремлений он берет на службу пол сильный, вознаграждая его своей любовью, благодаря которой поэтому и реализуется «все, что ни на есть добродетельного».
С позволения читателей, мы не будем здесь рассматривать очень непростой вопрос: должны ли современные мамы работать или же им надлежит, сидя дома, своей красотой побуждать к усиленной работе пап.
Давайте вернемся в Высокое Средневековье, на заре которого оформился культ Прекрасной Дамы.
Вернемся и посмотрим, что этот культ дал Западу такого, что способствовало покорению Океана. Ведь эпоха Великих географических открытий следует за Высоким Средневековьем, вплотную примыкая к нему.
Рассматривая культ Прекрасной Дамы, нельзя не заметить, какую роль в нем играет служение. Служение рыцаря даме. Можно сказать даже больше — в культе этом присутствует система определенных служебных отношений. Остановимся на том, как и чем в рамках этой системы вознаграждается служба. Ответ достаточно очевиден — служба рыцарей вознаграждается красотой, прелестью и любовью дам.
Возникает и другой вопрос: кого допускают к службе, а следовательно, и к награде за нее? То есть вопрос о «кадровой политике» культа Прекрасной Дамы. А почему нет? Мы ведь договорились рассматривать этот культ именно как культ, как некую религию. В первой части этой книги мы писали о кадровой политике буддизма и католицизма (в кадровой политике католицизма интересы прекрасных дам играли не последнюю роль — безбрачие духовенства приводило часто к повышению статуса определенных категорий дам). Пора поговорить и о «кадровой политике» культа Прекрасной Дамы, то есть попросту о том, каким мужчинам отдавали предпочтение дамы — служительницы... нет, не служительницы — божества этого культа.
На этот вопрос можно получить ответ, изучая приговоры так называемых судов любви. (Были такие суды при дворе Алиеноры Аквитанской, матери Ричарда Львиное Сердце и жены Генриха II Английского. Для того чтобы стать женой Генриха, Алиенора развелась с еще одним королем — Людовиком VII Французским. Развод по тем временам был актом более сложным, чем смена подданства, но Алиенора этот вопрос сумела решить. Весьма показательно, что одним из решений суда любви права законных мужей на любовь их жен выводились из-под его юрисдикции.)
Другой важный источник информации по затронутому нами вопросу — жизнеописания трубалуров — главных служителей культа Прекрасной Дамы и, соответственно, соискателей наград за служение.
Судя по этим источникам, кадровая политика культа Прекрасной Дамы была весьма демократичной: трубадурами были представители самых разных социальных слоев — от сыновей печников до коронованных особ (сохранились, к примеру, поэтические произведения Ричарда Львиное Сердце). Но все они мыслили себя принадлежащими к рыцарскому сословию, которое, кстати, наряду с королями и владельными принцами включало также и людей, все достояние которых заключалось в «счастливом клинке» — как у мушкетеров Дюма. Людей, о которых говорилось, что они такие же дворяне, как король, просто они — беднее короля. Достойно внимания то, что одно из решений суда любви определяет и аргументирует, что не зазорно бедному рыцарю любить богатую даму (классический пример из того же Дюма — отношения Арамиса с госпожой де Шеврез).
Прекрасные дамы дарили свою благосклонность самым разным рыцарям. При этом были обязательными два требования: доблесть и то, что обозначалось термином вежество. Слово это можно толковать как приобщенность к культуре — хотя бы внешней культуре. Но не только внешней — среди служителей культа Прекрасной Дамы встречались самые блестящие умы той эпохи.
А доблесть и приобщенность к культуре, стремление к Знанию были необходимыми качествами не только для покорения женских сердец, но и для покорения Океана. Так что можно сказать, что прекрасные дамы Высокого Средневековья готовили и воспитывали кадры для этого великого подвига Европы. Но этим не ограничивается значение культа Прекрасной Дамы в подготовке Великих географических открытий. Подвиги великих мореплавателей были бы невозможны, если бы в европейском обществе не было мощного фактора, определяющего стремление к переменам и тесно связанного с культом Прекрасной Дамы. Фактор этот — мода.
Значение этого фактора, по-видимому, очень хорошо понимал Петр I, энергично внедрявший не только западные технологии, но и западную моду.
Высоко оценивает роль моды в прогрессе Европы Фернан Бродель. Приведем некоторые его высказывания по этому вопросу, которому в «Структурах повседневности» посвящена специальная глава. Название главы весьма показательно — «Была ли мода легкомысленна?». Сначала Бродель приводит мнения разных людей в пользу положительного ответа на этот вопрос.
Первое из них принадлежит французу XVIII века — века Просвещения — Себастьяну Мерсье, которого Бродель характеризует как «хорошего наблюдателя, способного быто- описателя, но, конечно, не очень крупного мыслителя».
В 1771 году Себастьян Мерсье писал:
«Я боюсь приближения зимы по причине суровости этого времени года... Именно тогда зарождаются шумные и безвкусные общества, где нелепо царят все ничтожные страсти. Вкус к легкомыслию диктует законы моды. Все мужчины превращаются в изнеженных рабов, целиком подчиненных женским капризам».
Снова мы видим подчинение мужчин женщинам — характернейшую черту культа Прекрасной Дамы. Мерсье позволяет себе по этому поводу морализировать —1 он говорит «о вкусе к легкомыслию» и одновременно о безвкусице и нелепых страстях.
Бродель отмечает склонность этого автора к морализированию, не числит его в глубоких мыслителях и предостерегает читателя от того, чтобы принимать мнения Мерсье безоговорочно на веру.
Что ж, мы и сами постоянно предостерегаем читателя от излишней доверчивости клюбой информации и клюбым мнениям, в том числе и к нашим, поскольку излишняя доверчивость мешает самостоятельному анализу. Анализу информации, которая должна играть скромную роль информации к размышлению, не более того.
Теперь, в порядке информации к размышлению, приведем еще одно мнение о легкомысленности моды. Мнение это принадлежит японцу, жившему примерно за два столетия до Себастьяна Мерсье.
«Секретарь ставил испанцам в упрек их гордость, их преувеличенное мнение о себе, а потом — слово за слово — коснулся их манеры одеваться, “разнообразия их костюмов — области, в коей испанцы столь непостоянны, что-де каждые два года одеваются на иной лад”. Как же не приписать эти изменения их легкомыслию и легкомыслию правителей, допускающих такие злоупотребления? Что касается секретаря, то он мог бы показать, опираясь на свидетельства традиции и старинные бумаги, что его народ более тысячи лет не изменял своего костюма».
Мнение это высказывает секретарь сёгуна — наследственного военного диктатора тогдашней Японии (впрочем, «сёгун» можно перевести и как «генералиссимус»). Секретарь сёгуна это, конечно, не Генеральный секретарь, но — лицо официальное и достаточно высокопоставленное. Так что второе приведенное нами мнение о легкомыслии моды отражает, по всей видимости, определенную политическую линию. На эту мысль наводит и пассаж относительно легкомыслия власти, не принимающей строгих мер против беспредела моды. Надо сказать, что не только в средневековой Японии генералиссимусы, вознесенные на вершину власти секретари и их верные соратники считали своим священным долгом употреблять власть для обуздания «ничтожных страстей, диктуемых законами моды».
Непохоже, что в этой великой исторической борьбе побеждают генералиссимусы. Скорее наоборот. Потерпели поражение и сёгуны. Правда, в этом случае в спор власти и моды вмешалась морская артиллерия, выступив на стороне моды и прочих «излишеств всяких нехороших», присущих западной цивилизации. Конкретно это выглядело так:

правительство США, давно и бесповоротно попавшее под башмак моды и тесно связанной с ней рыночной экономики, в середине XIX века предложило сёгунам открыть для западной торговли японские порты. Сёгуны долго не могли поступиться принципами, и лишь бомбардировка с моря помогла их переубедить. Сделано это было ценой разрушений и человеческих жертв — далеко не единственных человеческих жертв, принесенных ради торжества европейской цивилизации в мире. О том, как развивались события японской истории после насильственного открытия страны для западной культуры, сказано в конце первой части нашей книги (надеемся, что вы прочитаете или уже прочитали и эту ее часть).
Позволив себе процитировать героя незабвенной «Кавказской пленницы», мы отнесли моду к излишествам западной цивилизации. К излишествам «нехорошим», если стать на позицию сёгунов и отчасти Себастьяна Мерсье. По поводу последней характеристики поговорим чуть попозже, а пока остановимся на положении о том, что мода есть излишество, преимущественно Западной цивилизации. В цивилизациях восточных это явление не играло такой важной роли, хотя, конечно же, имело место. Это положение присутствуету Фернана Броделя, который привлекает для этого наряду с только что приведенным японским другие восточные примеры, связанные с бытом жителей Ирана и Османской империи.
Надо сказать, что Бродель, в общем, не отрицает, что мода связана с некоторой «легкостью в мыслях», с беззаботностью. Но, похоже, эту легкость и беззаботность он считает преимуществом Запада. Во всяком случае, такое впечатление складывается при чтении некоторых мест из его фундаментального труда. Такого, например, места:

«На самом-то деле будущее принадлежало, пусть даже в силу простого совпадения, обществам, достаточно беззаботным, чтобы беспокоиться об изменении цвета, материала и покроя костюма, а также порядка социальных категорий и карты мира, — иными словами, обществам, порывавшим со своими традициями. Ибо все неразделимо. Разве не говорит Шарден об этих персах, что они “вовсе не заинтересованы в новых изобретениях и открытиях”, что они верят, будто обладают всем, что “потребно для нужд и удобства жизни, и тем довольствуются?” Достоинства и оковы традиции... Быть может, чтобы открыть дорогу инновации, орудию всякого прогресса, требовалась определенная неугомонность, относившаяся и к одежде, к фасону обуви и прическам?»
Как видим, у Броделя одной строкой идет беспокойство и о покрое одежды, и о карте мира. Цивилизации, способной проявлять такое беспокойство, выходя за рамки устоявшихся традиций, принадлежало будущее. Понятно, что речь идет о европейской цивилизации, включившей в свой менталитет культ Прекрасной Дамы, частью которого, безусловно, является мода. Бродель приводит красноречивый пример того, как господство в мир^ моды обеспечивает и господство на мировом рынке:
« Фабриканты лионских шелков воспользовались в XVIII веке тиранией французской моды, чтобы навязать за границей свою продукцию и устранить конкуренцию. Их шелковые изделия были великолепны, но итальянские ремесленники воспроизводили их без труда, в особенности, когда распространилась практика высылки образцов. Лионские фабриканты нашли быстрый ответ: они стали содержать рисовальщиков, так называемых “иллюстраторов шелка”, которые каждый год полностью обновляли образцы. Когда копии [итальянс-
кая подделка лионских шелков] поступали на рынок, они оказывались уже старомодными».
Вряд ли лионские фабриканты, господствовавшие на рынке с помощью моды, считали ее излишеством, а тем более «излишеством нехорошим». Скорее они считали ее мощным оружием устранения конкурентов. Оружие это, заметим себе, ковалось в храмах Прекрасной Дамы, каковыми являлись, в частности, те салоны, о которых пишет Себастьян Мерсье. Салоны, в которых мужчины становились рабами женских капризов. Мерсье называет этих мужчин изнеженными. Это не вполне справедливо. Разные там бывали мужчины, в том числе и очень неслабые. Бывал там, к примеру, некий лейтенант Наполеон Бонапарт. На последующих этапах своей карьеры этот молодой человек отстаивал позиции французской моды на мировом рынке, прибегая к средствам очень сильным — от дипломатии до артиллерии. Гармоничное сочетание этих средств присутствовало, в частности, в проекте совместного французско-российского похода на Индию. (Об этом проекте мы тоже пишем в первой части нашей книги.)
Но не экономикой единой живы цивилизации. Рассказав о том, как лионские фабриканты оружием моды боролись с итальянскими конкурентами-фальсификаторами, Бродель пишет дальше:
«Мода была равным образом и поиском нового языка, чтобы отринуть прежний, способом для каждого поколения отрицать предыдущее и отличаться от него (по меньшей мере, если речь шла об обществе, где существовал конфликт поколений). Текст, восходящий к 1714 году, утверждал: “От портных требуется больше труда для выдумки, чем для шитья”. Но в Европе проблема как раз в том и заключалась, чтобы изобретать, оттеснять устаревший язык».

Изобретать, чтобы выйти на новые, неведомые просторы моды, как выходила Европа — Владычица Океана на его неведомые доселе просторы. Искать новые непростые решения — «через Альпы» или «вокруг Африки».
Мода также служила тем, кто ринулся в Неведомое. А может, и наоборот — не служила, а взяла на службу — на службу культу Прекрасной Дамы. Потому что Красота — это, наверное, все-таки цель, а не средство. На этом, читатель, позвольте поставить точку. Потому что авторы чувствуют, что их, как говорил Остап Берта Мария Бендер, понесло. Понесло в неведомые просторы. Неведомые и беспредельные. А размеры нашей книги, увы, имеют пределы. Быть может, мы напишем о культе Прекрасной Дамы отдельную книгу, может быть, даже серию книг. Очень хочется! Но... Кроме слова «хочется» есть, увы, и слово «надо». А нам надо ставить точку и переходить к завершающей части. До этого мы излагали материал очень широко — и во времени, и в пространстве. Поэтому получилось несколько схематично. А в этой, последней части дается развернутый портрет Европы, вступающей в эпоху Великих географических открытий. О ее надеждах на рубеже XV и XVI веков и о том, как сбылись эти надежды. Часть эта называется, соответственно, «Открытие Европы».


<< | >>
Источник: Ю. Г. Беспалов, Н. Ю. Беспалова,К. Б. Носов, Д. Б. Бадаев. ЭПОХА ВЕЛИКИХ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ ОТКРЫТИЙ Лабиринты истории. 2002

Еще по теме Глава 19 Культ Прекрасной Дамыкак двигатель европейского прогресса:

  1. “Шкурный” интерес - двигатель прогресса?
  2. Глава 6 «ДЭНФОРТ» И «КЕЛЛОГ»: ПРЕКРАСНЫЕ ФОНДЫ, НО С НЕДОСТАТКАМИ
  3. ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ ПРЕКРАСНЫЕ БОГИ ИЗ ДАЛЬНИХ КРАЕВ
  4. Глава шестая ДЗЭН И КУЛЬТ ЧАЯ
  5. ГЛАВА V КУЛЬТ РАСТЕНИЙ
  6. Глава 23 Эра Прогресса: ойкуменаразобщенная
  7. Глава 1 Подвиг и герои,прогресс и прогрессоры
  8. ВОПРОС С ДВИГАТЕЛЯМИ
  9. В поисках прекрасной госпожи
  10. У-2 с автомобильным двигателем ГАЗ-АВИА