Глава 24 Альтернатива: Европа без Америки

  Итак, эпоха Возрождения, Великих географических открытий и Реформации (которая, по мнению Маркса, была Возрождением для Германии) положила конец Средневековью и господствовавшей в Европе традиционной культуре. Напомним, что Традиция видит идеал в Прошлом, а Прогресс — в Будущем, какими бы эти Прошлое и Будущее ни были.
Традиционное начало господствует в народной культуре. Именно в Новое время она была противопоставлена культуре «образованного общества», начиная с титанов-интел- лигентов Ренессанса и заканчивая «светским обществом» эпохи Просвещения, просвещенного абсолютизма и конституционных режимов (монархий и республик), при которых в него получают доступ и элита «Третьего сословия», и «служилая» интеллигенция (в качестве, близком «ученым чиновникам» Китая).
Заметим, что именно к этому времени, к рубежу XVIII— XIX веков относится появление тех костюмов, которые в странах Европы считаются народными, «национальными». В качестве выходной одежды — годной для воскресного богослужения — они бытуют в сельской местности по крайней мере вплоть до первой мировой войны. Мода крупных городов, вслед за модой «общества», все быстрее спешит по пути Прогресса, за которым провинции пока еще — слиш

ком весом груз Традиции — не угнаться. Прогресс, в том числе и прогресс моды, обретает свою европейскую столицу — Париж, горрд революций, ставший, подобно древнему Риму, столицей европейской городской цивилизации.
Традиционная культура в европейских странах уходила в прошлое постепенно. Не случайно историки разных стран по-разному определяют дату завершения Средневековья. Для одних это открытие Нового Света (ихточка зрения раскрыта в нашем очерке), для других — английская революция середины XVII века — первая победа буржуазии (правда, буржуазии дворянской — «джентри») над Высшим Светом абсолютной монархии. Победа эта заключалась в первую очередь в утверждении частной, а не условной, ленно-феодальной, «служебной» собственности на землю. Это был сильнейший удар по традиционной культуре, в которой господствует коллективистское начало, а земля — символ, связующий людей друг с другом и миром — при любом способе хозяйствования считается общинной, общей, Божьей. Утверждение частной собственности в аграрных отношениях становится первой задачей и Великой французской революции, и германской 1918 года — всех прогрессистских движений, впрочем, кроме революции российской.
Историки Франции предпочитают продлевать историю Средневековья до эпохи своей Великой революции. Феодальные отношения, в первую очередь в форме крепостничества, оставались в Европе достаточно жизнеспособными до конца XVIII столетия, да и сельская жизнь в целом шла по традиционным путям. Во Франции, цитадели Просвещения, стране Вольтера, Дидро, Руссо и Мелье крестьяне, да и провинциальные дворяне все еще жили в мире Средневековья: увлекались охотой на ведьм и волков-оборотней, отголоски которой достигали даже версальского двора, и, случалось, становились жертвами массовой истерии — «Великого Страха»,совсем как их средневековые предки в эпоху Крестовых посодов и Столетней войны.
В наией стране традиционная культура господствовала в провинциальных городах до революции, а на селе — до коллективизации; более того, традиционное начало, «культ предковgt; и прошлого, проявляясь в самых разных видах, живет и е современном обществе, в самой основе его менталитета — «коллективного бессознательного ».
Традщионное начало присутствовало даже в революции, впрочем, не по-европейски, не в качестве сословно-юридической нормы, превращенной в орудие борьбы с абсолютизмом, а в ее стихийном духе, облаченном в прогресси- стско-еЕропейскую, марксистскую форму. Революция, призванная европеизировать просторы России, оказалась направленной против самих носителей Прогресса, ибо это были люди из «общества» — «баре» по народной классификации, а по революционной — «буржуи». Однако такой синтез Традиции и Прогресса — по итогам его реализации — вряд ли следует считать наиболее благоприятным и перспективным.
А возможно ли было дальнейшее развитие европейского общества по традиционному пути? Ведь именно по нему шли в Новое время народы Азии и Африки. Традиционные ценности господствуют по сей день даже в такой стране, как Япония. Впрочем, еще до революции «Мейдзи» (еще одной революции под «традиционными» лозунгами, революции-реставрации) Маркс называл ее «самой европейской страной мира»: японский феодализм был ближе «эталону» феодальной модели общества даже больше, чем феодализм французский, на основе которого эта модель выстраивалась историками.

Но нас сейчас интересует именно Европа. Что было бы с ней, если бы Новый Свет не был открыт? Если бы на земном шаре вовсе не существовало Американского континента?
В конце концов, Колумб не искал Новый Свет, он стремился в Азию, берег которой по его расчетам — точнее, расчетам Тосканелли — должен был лежать примерно на том же удалении от Европы, на котором им была открыта Америка: истинных размеров Земли наука того времени еще не знала. Пересечь наш воображаемый Тихо-Атлантический океан Колумб и его современники при всем прогрессе тогдашнего кораблестроения вряд ли смогли бы: истратив запасы пресной воды, они повернули бы назад и, возможно, даже надолго отказались бы от гипотезы о шарообразности Земли.
Вместо того чтобы искать новые пути в Индию, правители Испании — Габсбургский дом — воспользовались бы теми, которые португальские мореходы проложили вокруг Африки. Достаточно было прибрать к рукам саму Португалию, что, собственно, и осуществили испанцы в 1581 году.
После того как в результате кругосветного путешествия Магеллана Испания окончательно утвердилась в качестве великой морской державы, был осуществлен раздел мира, по которому за Испанией было закреплено право на Западную Атлантику, Америку и Тихий океан; португальцам же достались Африка с прибрежными водами и Индийский океан. Однако любой раздел мира, как учит история, это только шаг к мировому господству, и поражение в Марокко португальской экспедиции стало для Испании сигналом к захвату этой страны.
Даже не обладая американским золотом, Габсбурги могли бы рассчитывать на успех в борьбе с Португалией, если не на морях, то, по крайней мере, на земле Пиренейского полуострова. В блокаде Португалии с моря приняла бы участие и их союзница — тюдоровская Англия.
Но для успеха в этой борьбе Габсбургам был бы необходим союз с Францией, чьи владения разделяли Германию и Пиренеи. Ценой его могла бы стать уступка дому Валуа прав на Неаполь (на «арагонское наследство») и на Миланское герцогство. Таким образом, Испания стала бы океанской державой, а Франция получила бы шанс на господство в Средиземноморье; первая держала бы в руках путь в Азию вокруг Африки, а вторая получила бы выход на рынки Ближнего Востока, конечно, если сумела бы найти общий язык с Османами.
А это в условиях постоянных набегов алжирских пиратов на берега Сицилии, Апулии и Калабрии («каблука» и «носка» «Итальянского сапога») было бы делом весьма непростым. Скорее всего, во Франции и Европе вновь заговорили бы о Крестовых походах, о которых после разгрома в 1396 году войск Сигизмунда Люксембурга, Жана Бесстрашного и маршала Бусико при Никополе на Дунае старались не вспоминать.
Противостоять Высокой Порте могла только подобная ей самой ойкуменическая мировая держава, а Франция едва покончила с собственной феодальной раздробленностью, и лишь небольшая часть подданныхдома Валуа признает себя французами — большинство их составляют бургундцы и лотарингцы, гасконцы и провансальцы, савойяры и овернцы, пикардийцы, нормандцы и бретонцы. Валуа были не самой удачливой французской династией; среди французской аристократии было немало весьма влиятельных семейств, симпатизировавших Габсбургам, например Бурбоны и Гизы. (Надо сказать, что взятием Рима в 1527 году руководил бывший французский коннетабль Шарль Бурбон, погибший там, согласно легенде, от пули знаменитого скульптора Челлини.) Да и Тюдоры не забывали о притязаниях своих предшественников на континентальные владения.
Так что вслед за Португалией и Прекрасная Франция могла бы пасть жертвой имперской агрессии — под предлогом «собирания сил и земель» христианского мира для отпора разбойникам-магометанам. В этих условиях и занятие имперскими войсками Италии прошло бы без особых проблем, особенно, если бы корсары — во главе со знаменитым итальянцем-ренегатом Хайретдином Барбароссой — перешли от налетов на побережье к захватам, скажем, земель в Сицилии. Это уже случалось в предшествовавшие Крестовым походам времена и вынудило Папу «призвать варягов», то есть норманнских рыцарей, чьи сыновья отправились дальше на восток — в Святую Землю.

Впрочем, саму Порту владычество в Европе интересовало прямо пропорционально активности поборников освобождения Гроба Господня. Схватка на берегах Дуная и в средиземноморских водах разгорелась бы не шуточная, однако... только способствовала бы консолидации и исламского, и христианского миров. Порта стала бы централизованной деспотией, не размениваясь на вассалитеты для Крыма, Молдовы и Валахии, Сирии, Египта и Алжира, а в орбиту влияния Габсбургов вошли бы владения Ягеллонов — среди них и без того были формально имперские территории, такие как Чехия и даже, пусть в отдаленном прошлом, Польша. К тому же, среди городского населения Короны Польской и венгерского — особенно трансильванского — дворянства было слишком много выходцев из Германии, чтобы пренебречь их влиянием и симпатиями. И это не говоря уже о том, что национально-религиозной розни между немцами-лютеранами и поляками-католиками без Реформации не было бы вовсе.
А о какой Реформации может идти речь во время Крестового похода?
Авторитет Габсбургов был весьма высок и на Руси. В народе складывали сказки о добром царе Максимилиане — том самом, который был зятем Карла Смелого и предлагал Ивану III принять протекторат империи. В качестве влиятельного посредника император мог способствовать примирению Москвы с Литвой и Ливонией и вовлечь ее в союз против Османов. Сходная ситуация, надо сказать, сложилась в реальной истории к концу XVII века, во времена Крымских и Азовских походов, когда Россия уже сделала первые шаги к сближению с Западом и вопрос был только в приоритетах: вести дела с католиками, союзниками против татар и турок — кесарем и Речью Посполитой (к чему стремились приверженцы царевны Софьи) или с протестантами Голландии и Германии (ориентиры будущей партии Петра I). А без Реформации не было бы ни этой дилеммы, ни «утра стрелецкой казни», открывшего новую страницу истории государства Российского, ни города Санкт-Петербурга — «нового Амстердама», ставшего метрополией огромной колониальной империи, этакой «Норд-Индии».
Гипотетический союз с Габсбургами в XVI веке дал бы России не меньшие преимущества, чем реальный, существовавший в XVII—XVIII веках. Вслед за Казанью и Астраханью пали бы Азов и Крым — их уже в 1559 году атаковали войска Данилы Адашева, брата тогдашнего «премьера» Адашева Алексея, и основателя Запорожской Сечи князя Дмитрия Вишневецкого. Однако встреча с турецким флотом заставила их ретироваться, что положило конец и татарским войнам Ивана Грозного. А если бы туркам противостояли объединенные силы всех христиан, ситуация могла бы сложиться иначе.
В этом случае Россия получила бы и выход в Черное море, и широкие степные просторы от Днепра до Волги и Кубани, и тогда зажать их экономическое развитие в рамки крепостного права для тогдашнего государства было бы невозможно. Освоение их вольным казачеством и дворянами-однодворца- ми было бы, конечно, процессом медленным и экстенсивным, но к XIX веку принесло бы не меньшие плоды, чем к тому же времени екатерининско-потемкинская экспансия в Причерноморье — «Новороссии».
Да и в коренной России, открытой уже не только Северу и Востоку, но также Западу и Югу, становление крепостничества, а с ним и самодержавия уже не было бы неизбежным. Правда, в этих условиях Московской династии удержать свою власть было бы нелегко, и возможно, что «коварное реакционное боярство» установило бы феодальную республику на манер Великого Новгорода или Речи Посполитой, а там и вступило бы с ней в унию под эгидой Габсбургского дома и Рима (о Московской автокефалии и патриархии «Третьего Рима» и речь бы не зашла). Но Рима, уже весьма безразличного и к догматике, и к обрядности, да и к вольнодумию — Рима Возрождения, а не иезуитской Контрреформации. Так Россия наверстала бы добрых два столетия своей истории — те столетия, в которые на Западе происходит становление нового общества, а России достались Грозный царь да Бунташный век.
Однако и Новая Европа была бы иной. Ее ойкумена упорядоченная воплотилась бы в новой Западной Римской империи, однако уже не кельто-романской, а всеевропейской (в то время, как Восточно-римская империя под знаменем Пророка возвратилась бы к своим исконным границам). Империя эта, в отличие от древнего Рима, вероятно, не имела бы общей столицы в полном смысле слова и была бы сугубо

династической — такой, к которой стремились и Карл Смелый в Средневековье, и Наполеон Бонапарт в Новое время. Государства и народы — пусть не в современных своих границах: они все равно тогда лишь формировались — сохранили бы большую часть своего суверенитета, оставляя кесарю роль верховного судьи, арбитра и полководца, символа европейского единства.
То, что всеевропейская личная уния невозможна, было ясно уже Карлу V, разделившему свои владения между сыновьями. Династия Габсбургов превратилась бы в основу «семьи монархов» Европы, а имперский сейм, выросший до масштабов Европарламента, решал бы судьбу верховного престола — а там, гладишь, общего законодательства и политики. Появился бы немалый шанс, что «континентальные» войны — Тридцатилетняя, Северная и Семилетняя, войны за Испанское, Польское, Австрийское наследство и, наконец, Наполеоновские — не будут два века терзать Европу, и не настанет столетие спустя после них эпоха мировых войн. Уже ради одного этого можно было бы пожертвовать Америкой, не правда ли?
В Новой Европе не было бы места соперничеству абсолютистских режимов, да и самому абсолютизму с его порядками. Сосуществование монархий и республик привело бы к их сближению, что, собственно, и произошло в странах Западной Европы, большинство из которых, будучи вполне демократическими, являются монархиями. Республика не будет ассоциироваться с Революцией: в традиционном обществе революционным преобразованиям нет места.
В социальном отношении Европа, лишившись американского золота, избежала бы «революции цен» и всех ее последствий, включая «вторую редакцию феодализма», разорение рыцарства и ремесленников, «экспроприацию» крестьянства. Статус рыцарства, безусловно, неизменным бы не остался; но оно нашло бы свое место в рядах новой военной организации — например, в возрождении духовных (крестоносных) и светских (придворных) рыцарских орденов в качестве элиты объединенного воинства Европы.
Рыцарство продолжило бы свой Ренессанс и не замкнулось бы в «обществе» Высшего Света абсолютных монархий, а наоборот, открыло бы свои ряды выходцам из «третьего сословия». Уступая свои позиции в военной области, оно приобрело бы их, вытесняя духовенство, в области духовно-интеллектуальной, и статус интеллигента как «рыцаря духа» перестал бы быть метафорой: маргиналы-интеллектуалы обрели бы свое место в традиционной культуре. И может быть, значительно раньше, чем в реальной истории понятия о джентльменстве и шляхетстве (да и о самурайских доблестях) стали бы из сословных национальными, легли в основу традиционных мировоззрения и поведенческой культуры народов Европы, включая и нашу страну, где по сей день социально-исторические традиции служат не основой национального единства, а поводом к обособлению самозванной элиты от «быдла», переименованного Прогресса ради в «совков».
Итак, путь, который прошла бы-Европа без Нового Света, весьма вероятно, пошел бы в том же направлении, в котором развивалась наша реальная современная Цивилизация. Но велик шанс того, что этот путь был бы путем не разобщения, а объединения, не погони за Золотым веком заокеанского Эльдорадо, а созиданием всеевропейского Города Солнца, о котором мечтал Кампанелла. Развитие народов Европы, как и стран Востока, могло бы пойти по пути Традиции: ведь этот путь — тоже путь Прогресса, но не революционного, а эволюционного, естественного. Прогресс
Нового Света не противопоставлялся бы традициям Старого, а прогресс Запада — традициям Востока. Традиционная — народная — культура стала бы для них общим языком. И не пришлось бы исламу принимать революционное обличье, а Западу на заре Третьего тысячелетия вновь облачаться в ржавую кольчугу крестоносца.
Впрочем, с очередным уроком истории сама история не заканчивается — она всегда открыта Завтрашнему дню. Всегда будут озарять его Свет старый и новый, свет прошлого и будущею, Традиции и Прогресса. Может быть, недалек тот день, когда они сольются в единый поток, освещающий дорогу новым Колумбам, Галилеям и Баярдам? А с ними — и нам с вгми: матросам и пассажирам корабля по имени «Ойкумена».
Попутного ему ветра к новым Великим открытиям, к миру, единению и счастью!


<< | >>
Источник: Ю. Г. Беспалов, Н. Ю. Беспалова,К. Б. Носов, Д. Б. Бадаев. ЭПОХА ВЕЛИКИХ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ ОТКРЫТИЙ Лабиринты истории. 2002

Еще по теме Глава 24 Альтернатива: Европа без Америки:

  1. 2.3. Эффективные альтернативы и технологии их отыскания без учета относительной важности частных критериев
  2. ХУДОЖЕСТВЕННАЯ КУЛЬТУРА ЕВРОПЫ И АМЕРИКИ XIX ВЕКА
  3. 7.1. Каково место XVIII в. в истории Западной Европы и Северной Америки?
  4. Глава 9 Америка
  5. ВВЕДЕНИЕ ОСОБЕННОСТИ ИСТОРИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКИ. ЛАТИНСКАЯ АМЕРИКА В НАЧАЛЕ XX В.
  6. ГЛАВА 4 ЛАТИНСКАЯ АМЕРИКА
  7. Глава V История Латинской Америки
  8. Глава 2 СЕВЕРНАЯ АМЕРИКА И ГРЕНЛАНДИЯ
  9. Социалистическая интеграция Восточной Европы и проблема «возвращения в Европу»
  10. 4. Образование невозможно без серьезного интереса к истине, без уверенности в познаваемости мира
  11. Глава 5 ОТКРЫТИЕ ЮЖНОЙ АМЕРИКИ СОПЕРНИКАМИ КОЛУМБА
  12. Глава 9 АМЕРИГО ВЕСПУЧЧИ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ НАЗВАНИЯ «АМЕРИКА»
  13. Глава 6 ЮЖНАЯ АМЕРИКА. ДУГА И МОРЕ СКОТИЯ
  14. Глава 30 КОЛОНИЗАЦИЯ СЕВЕРНОЙ АМЕРИКИ И ОТКРЫТИЕ ВЕЛИКИХ ОЗЕР